Бамбук, светлячки и истории, рассказанные за чашкой чая

      Дорожки императорского сада, засыпанные лепестками зимней сливы, будто снова замарались кровью. От алых луж начинало темнеть перед глазами; Обито велел слугам сметать лепестки, но те осыпались слишком быстро, так и маяча перед глазами кровавыми брызгами. Стоило растереть их в руках, и сходство становилось полным — липкая горячая влага, окрашивающая пальцы. Кровь преследовала кошмарами во сне и наяву: Обито шел по коридорам императорского дворца и каждый шаг отмечала чья-то смерть. Он не знал их имена, но помнил лица: каждое увиденное лицо, все — искаженные страхом или болью, забрызганные кровью. Позже они возвращались во снах, и Обито не прогонял видения, отчаянно пытаясь отыскать одно-единственное лицо, отчаянно пытаясь на этот раз успеть... Пока не просыпался. И лепестки зимней сливы опять ложились под ноги брызгами крови. Проникли они и в рабочий кабинет — несколько капель на подоконнике (должно быть, кто-то пытался проникнуть в окно, но ему помешали), пара — подле циновки (под ней должно быть больше, может, ее и бросили, чтобы скрыть кровавое пятно), одно — прямо на столе, около сургуча, также красного, для официальных приказов. Обито смахнул лепесток, но тот, легко поднявшись и покружив в воздухе, снова опустился перед ним, теперь — прямо на развернутый лист бумаги, испещренный ровными рядами черных иероглифов. Рука не дрогнула ни разу, даже на ненавистной фамилии. Тушь давно высохла, но на приказе все еще не хватало подписи.       Обито сомневался — не из жалости или же милосердия, в опустошенной, выжженной душе им было не за что удержаться, а только из-за слов предсказания, навсегда отпечатавшихся в памяти. Из-за обещания выдержать все и дождаться, данного Киммэю, обещания следовать судьбе — какой бы они ни была, только бы свела их снова.       Обито обмакнул кисть в тушь.       Когда он обнимал Киммэя, пытаясь ладонями зажать страшную рану, а кровь сочилась и сочилась между пальцами, ему казалось, что он способен на все, только бы не терять его навсегда. Но тогда он и не задумывался, что именно от него потребуется. Простить его убийц — возможно ли, даже ради собственной жизни? Обито не настолько ее ценил, особенно теперь.       Еще один росчерк на белой бумаге. Красные тяжелые капли сургуча, застывающие еще одним подтеком засохшей крови. Рука все-таки дрогнула, когда он оставлял оттиск императорской печати.       Эта подпись, этот оттиск вскоре заберет чужие жизни — и станет петлей, которую Обито сам затянул на своей шее.       Прости, Киммэй, прости — но можно ли жить четверть века с разорванным сердцем?