Бамбук, светлячки и истории, рассказанные за чашкой чая

      Акира давно перестает понимать, что происходит. Вся его и без того не слишком размеренная жизнь сбивается с ритма, как его же пульс, стоит Ичиро позволить себе немного больше. Совсем немного — иной раз ему достаточно улыбнуться или коснуться руки Акиры, чтобы сердце зашлось, как бешеное.       А большего Ичиро себе не позволяет. Он будто нарочно держит Акиру на расстоянии, словно дразнит его, проверяет терпение или... нравственность? Но ведь он и так зовет его своим официальным любовником, и что же плохого, если прибавится к наставничеству близость?       Акира очень старается не думать, что может сделать Ичиро с юношей за закрытой дверью купальни. Очень старается, но не может не думать об этом каждое утро, когда упрямая плоть требует того, в чем ей отказывают.       Акира закрывает глаза, и перед ними сами собой всплывают строки из Свитка сорока шести наслаждений, полученного на совершеннолетие:       "Сплетенные змеи" — мужчины доставляют наслаждение друг другу без помощи рук, не овладевая друг другом, а только лишь прижимаясь друг к другу крепко, подобно змеям в момент случки, пока не достигнут пика наслаждения".       На беззастенчиво подробной гравюре под описанием юноша — халаты распахнуты, волосы распущены, рот приоткрыт в стоне или просьбе — лежит, бесстыдно обхватив бока своего любовника бедрами.       Легче всего представить себя на его месте. Поддаться чужой силе, позволить повалить на циновки, распахнуть халаты, прильнуть всем телом и ощутить жар чужой плоти, прижатой к животу, излиться друг на друга... Акира закусывает губу, лаская себя, перед глазами встает другой рисунок: тот же юноша вновь лежит на спине, прикрывая лицо ладонью. А мужчина склонен над ним и...       "Томление" — среди первых ласк, которые могут подарить опытные любовники своему мужчине. Сложно придумать ласку нежнее легких касаний губ, игривее поддразнивания языком, распаляющую больше касаний пальцев, но погрузиться в рот любимого или любимой — слаще всего".       Такое Акира даже представить не может — с Ичиро, разумеется. Однажды, в тот памятный вечер, когда они с Такеши подглядывали за мальчиком из чайного дома и его гостем, именно такая картина открылась их глазам. И до сих пор будоражила воображение: то, как юноша из чайного дома развел полы халатов, давая гостю жадно прильнуть к своей плоти. Почему-то искаженное наслаждением накрашенное лицо запомнилось намного лучше чем то, что делал гость...       Излиться, думая о продажной любви, было бы честнее, но…       “Слияние”.       Как ни старайся, не разобрать, мужчина изображен на гравюре или женщина. Должно быть, художник так и задумывал, чтобы рисунок подходил для любых пар: лицо закрыто волосами, грудь — складками задранных халатов, промежность — закрыта бедром. Было бы целомудренно, если бы не поза подчинения: на коленях, прогнувшись, отдавая себя распаленному мужчине сверху.       “В момент, когда страсть доходит до пика, нет места стыдливости. Отдаваться или брать — одинаково сладко, и нет ничего зазорного ни в том, чтобы подчиниться силе партнера и позволить себе отдаться без остатка, ни в том, чтобы быть тем, кто берет, сдаваясь своей жадности. Ибо жадность настоящей страсти показывает не слабость, а силу чувств”.       Акире достаточно представить, как он опускается на колени, ложится грудью на циновку, и он изливается в ладонь, задыхаясь и кусая губы. Слава всем богам и богиням, он не успевает представить Ичиро берущим его — иначе как смотреть ему в глаза при следующей встрече? И того, что напредставлял, уже достаточно, чтобы сгореть со стыда! Но — умываясь, вдруг понимает Акира, — кто может поручиться, что Ичиро не представляет того же с ним?