Chess Game

Судебный процесс был сплошной чередой боли. Нейтану запомнились только смутные обрывки кадров из того дня, будто фотографии. Он думает, соответствуют ли они реальному положению вещей в зале суда. Иногда он смотрел на художника, когда было слишком трудно следить за тем, что происходило на самом деле. Несколько раз художник ловил его взгляд и сразу же начинал зарисовывать его лицо. Он думает, хорошая ли из него модель. Когда-то он был хорошей моделью. Казалось, что суд проходил скорее над Джефферсоном, чем над ним. Сам он был кем-то второстепенным. В сравнении с теми зверствами, которые совершил Джефферсон, его поступки суду показались менее чудовищными. Он должен был радоваться, что его больше не обвиняют. Кейт Марш свидетельствовала. Макс Колфилд свидетельствовала. Они обе выглядели благородно. Они не колебались и не отводили взгляд. Голос Кейт дрогнул, когда она рассказывала о том, что с ней сделал Нейтан, но только на мгновение. Глаза Макс опустели, когда она говорила о том, что он сделал с Хлоей, но только на мгновение. Во время своих показаний Нейтан был сломлен и опустошен. Он два раза разрыдался, чего сейчас очень стыдился, и не мог внятно говорить до тех пор, пока ему не стали задавать прямые вопросы. В течение всего процесса он старался не встречаться глазами с Марком и избегал его пронзительного взгляда. На самом деле он избегал любого взгляда, помимо взгляда своего адвоката. Это был лучший адвокат, которого отец Нейтана только мог нанять, однако даже этот адвокат не мог заставить людей видеть в Нейтане святого. Каждый, кто находился в зале, знал о его виновности. Он чувствовал их осуждающие взгляды каждым дюймом своего тела. Он ненавидел, когда на него смотрят. Они заставляли его заново проходить через все — вспоминать каждую девушку, к судьбе которой Нейтан был причастен. Вереницу имен, пустых лиц и искривленных тел. Присяжные вздрагивали каждый раз, когда он говорил о «проекте» Джефферсона и называл девушек «объектами». Нейтан все не мог избавиться от этой тошнотворной терминологии. Дэвид Мэдсен свидетельствовал. Он выступал сразу после Нейтана. Дэвид был опекуном Хлои, и это означало, что он должен говорить, даже если сказать ему нечего. Нейтан никогда не видел его настолько взбешенным, и мужчину можно было понять. Казалось, деяния Марка его совершенно не волновали, и он хотел только того, чтобы Нейтана объявили виновным. Он все кричал и кричал: «Он тот, кто стрелял в нее! Он убил мою дочь», — видимо забывая, что Хлоя не была его дочерью и даже не хотела, чтобы Дэвид так ее называл. Адвокат говорил что-то о психическом заболевании Нейтана, о жестоком к нему обращении и о том, что он не мог в полной мере отвечать за свои действия. Но Мэдсен будто бы не слышал его: — Все равно. Не имеет значения. Он заслуживает того же. Когда он закончил, у Нейтана звенело в ушах. В сущности, суд не нуждался в показаниях Нейтана для того, чтобы доказать виновность Марка, но присяжные все же хотели, чтобы Нейтан рассказал обо всем в подробностях. Им было недостаточно просто услышать признание в том, что он стрелял в Хлою и убил Рейчел. Нейтану пришлось говорить — как, почему, когда — снова и снова, вытаскивая все подробности из своего истощенного ума. Казалось, что он никогда не сможет удовлетворить их любопытство. Они думали, что он лжет. Нейтан понял это, когда кто-то из присяжных усмехнулся после того, как он в третий раз упомянул, что потерял сознание. Они считали, что он недоговаривает. Они считали, что он изнасиловал девушек. Нейтан почувствовал тошноту. Иронично, но признание Марка спасло его. Он подтвердил все, что сказал Нейтан. Выдержанно, с нечитаемым лицом проговорил все, словно зачитывал лекцию перед студентами. И Нейтан слушал внимательно, как и каждый раз, когда он пытался понять, о чем Марк думает, что он любит и как ему понравиться. Когда он изо всех сил пытался его раскрыть, но никогда с этим не справлялся. — Я считаю свою работу революционной, — сказал Марк, — введение мужской модели в мои композиции придало им контраст, которого я не мог добиться, работая только с девушками. Я мог подчеркнуть их целомудрие, только в том случае, если бы на фотографии была изображена пара. Поэтому мне нужен был мистер Прескотт. — Был ли Нейтан согласен принимать в этом участие? — спросил адвокат. Марк покачал головой и спокойно, почти с улыбкой, произнес: — Не был. Самая искренняя модель та, которая едва находится в сознании. Я не мог разрушить свою идею. Работа выглядела бы хорошо, только если они оба находились бы без сознания, невинные и ни о чем не подозревающие. Благодаря тому, что Марк подтвердил все, о чем говорил Нейтан, в глазах остальных он выглядел жертвой в большей степени, чем он сам себя ощущал. Марк отвратил от себя присяжных гораздо больше, чем Нейтан. И почему-то его самого судили лояльнее, чем он ожидал. Они назвали его безответственным, нуждающимся в помощи и соответствующем лечении. Нейтан не понимал. Он совершал все это, сидя на лекарствах, поэтому какая разница? Как он проявил свою безответственность? Но он не жаловался, потому что, честно говоря, ему не хотелось быть осужденным. Он не хотел садиться в тюрьму — знал, что с ним там сделают. Он не хотел быть преступником. Лучше быть больным. Приговор был объявлен. Марку дали пожизненное заключение, как все и ожидали. То, что когда-то было его главным достоинством — спокойствие и размеренная речь — сыграло с ним злую шутку. Он не показал своего раскаяния и даже страха перед приговором. Присяжные презирали его. Теперь Нейтан понимал, что присяжные возненавидели бы и его самого, если бы ему удавалось сохранить хладнокровие. Суд сжалился над ним только потому, что он исступленно рыдал перед ними. Это заставило его почувствовать себя немного менее униженным. Они отправили его в больницу. Удивительно, но это было первое пребывание Нейтана в психиатрической больнице. Кто-то мог бы подумать, что у него были и предыдущие визиты, учитывая, каким невменяемым он был, но его отец не хотел связываться с этим. Интересно, жалел ли теперь Шон Прескотт, что его сын не успел пройти лечение прежде, чем связался с преступником и убил человека? Как оказалось, только одного человека. Конечно, Нейтан признался в том, что убил Рэйчел. Он этого не помнил, однако в тот раз он находился под действием наркотиков, и Джефферсон сказал ему, что он случайно передозировал ее. Но во время своей речи Марк сказал кое-что совсем другое. — Вы были свидетелем смерти Рэйчел Эмбер? — спросил адвокат. — Да, — ответил Марк, кратко кивнув, — на самом деле, мистер Прескотт ошибается, он не виновен в ее смерти. Нейтан не помнит, как убил Рэйчел Эмбер, потому что он был без сознания во время этой фотосессии. Мне нужна была пара композиций, и, поверьте, Рэйчел и он идеально подходили для этого. Он подходит для большинства моделей. У него телосложение, которое прекрасно смотрится с молодыми девушками, но, как мне кажется, их тесная связь сделала фотографии еще более мощными. Когда Рэйчел начала просыпаться, я ввел в нее новую дозу, и ее организм не справился. Я повез их обоих на свалку еще для нескольких фотографий, затем там же похоронил ее. Я знал, что Нейтан захочет разорвать наше партнерство, если узнает, что я случайно убил его подругу, не говоря уже о том, что он мог больше не позволять ему вводить наркотики. Поэтому, конечно, я сказал ему, что это он ее убил. — Почему вы это сделали? — спросил адвокат, и Нейтан подумал о том, что Марк только что ответил на это, но тот продолжал. — По нескольким причинам. Во-первых, Нейтан думал, что он убийца. Он был виновным в той же степени, что и я, если не больше. И он знал, если попытается уйти, его обвинят во всем. Так что это гарантировало, что он останется со мной. Также Рэйчел была его близкой подругой. Он не мог больше доверять себе, зная, что случайно ее убил, поэтому он изолировал себя от друзей, чтобы защитить их. Это уменьшило риски того, что он сдаст меня кому-нибудь из друзей. И, конечно же, делая вид, что я разочарован в Нейтане и больше не доверяю ему, убедившись, что ему не к кому обратиться, кроме меня, я заставил его снова работать на мое доверие. Поскольку мистер Прескотт был убежден в том, что он подвел меня, он только больше стремился угодить мне, что для меня было очень удобно. Это был второй раз, когда Нейтан разрыдался. Когда он пришел в больницу, врачам пришлось тщательно осмотреть его, чтобы удостовериться, что у него нет ничего с собой, чем он мог причинить вред себе или другим. Они забрали у него ремень, потому что он мог попытаться повеситься на нем, хотя Нейтан заверял их, что он не самоубийца. Возможно, он был таким раньше, но Марк сказал во время суда, что планировал избавиться от него в скором времени — он становился слишком хлопотным — и теперь Нейтан хотел остаться в живых назло Марку. Самая младшая из медсестер, пыталась дотронуться до него. Она, вероятно, не могла знать, насколько это больно, но он ненавидел это. Ненавидел, когда его трогали. Это заставляло его съеживаться каждый раз, когда она это делала. Ему предоставили палату на период наблюдения в 72 часа, в течение которых ему запрещалось выходить наружу. Он подумал, что это не такой уж и длительный срок для того, кто убил человека. Хотя все знали, что он не хотел стрелять. Макс Колфилд на удивление свидетельствовала об этом. Она была в туалете. Он до сих пор не мог поверить, что не увидел и не услышал ее, но опять же, он не обратил на это особого внимания в тот момент. Она сказала, что видела ссору: что Прайс оттолкнула его назад, когда его палец был на спусковом крючке, и что он выстрелил случайно, что было правдой. Он не мог поверить, что маленькая хипстерка, на которую всегда жаловалась Виктория, оказалась тем, кто спас его задницу. Он был уверен, что его приговор был бы хуже, если бы Марк не признался, что убил Рэйчел, а Макс не подтвердила, что смерть Хлои была случайностью. Отец не пришел навестить его в больницу. Конечно, в те 72 часа, которые он провел в наблюдении, посетителей не пускали, но он не пришел и после этого. Нейтан ничего не слышал от него первую неделю. Он не был обязан приходить, поскольку Нейтан был совершеннолетним, и, честно говоря, сам тоже не хотел его видеть. После этого он решил, что отец не будет встречаться с ним вообще. Шон Прескотт сидел на суде с ошеломленным выражением лица, время от времени поворачиваясь, чтобы взглянуть на своего сына, словно ища подтверждение, что с ним это все действительно произошло. Иногда Нейтан смотрел на отца, чтобы избежать взгляда Марка. Он заметил, что показания Марка вызвали на лице Шона странные эмоции. — В каких отношениях вы находились с мистером Прескоттом? — спросил адвокат. — Полагаю, можно считать, что я фигурировал в роли отца Нейтана. Всем было очевидно, что Нейтану неуютно в его семейной обстановке, и будучи до смерти избалованным, не скрывал тот факт, что он сильно страдал от отношения отца к нему, — руки Шона нервно хватались друг за друга, как будто он не знал, что с ними делать, — Нейтан довольно легко раскрывался мне при малейшем проявлении заботы и рассказывал о психическом и эмоциональном насилии, которому он подвергался, хотя, конечно, он не использовал конкретно эти термины. С его отцом, которому больше не было никакого дела до его благополучия, выражающий постоянное разочарование, и отсутствующей матери, которая, казалось, тоже не беспокоилась о нем, было очевидно, что ему нужен кто-то, кто мог бы снова им гордиться. Смещение роли было вопросом времени, — нога Шона начала дрожать, кажется, бесконтрольно. — Мистер Прескотт предлагал вам помощь в ваших похищениях? — Нет, конечно, нет. Он даже не имел возможности узнать о них, пока я не убедился, что он будет следовать моим словам. Я не мог допустить, чтобы меня сдали. Я сказал ему, что у него есть талант в фотографии — ему явно это надо было услышать — и что я думал, что совместная работа над некоторыми проектами поможет ему развить потенциал. Сначала я познакомил его с идеей «бессознательных моделей», прежде чем сказать, что модели не обязательно должны были соглашаться принять наркотики. Если сформулировать это как «снимать фотографии пьяных девушек на вечеринках», вместо «накачивать и похищать подростков», легче заставить человека принять эту идею. Конечно, он выражал сомнение, когда дело дошло до этого, но к тому времени я уже достаточно хорошо держал его под контролем, чтобы он не вздумал отказаться. Шон Прескотт снова и снова метал взгляд между Нейтаном, Марком и присяжными. — Вы признались, что давали наркотики моему подзащитному для фотографий. Вы делали с ним что-нибудь еще, пока он был без сознания? — Да, — сказал Марк. — Вы вступали в половую связь с мистером Прескоттом, когда он был без сознания? — Да, — снова сказал Марк. Шон Прескотт прикрыл рот руками и медленно наклонился вперед, побежденно опустив локти на колени. Через 72 часа его выпустили из комнаты, но он не хотел выходить. Ему было спокойно взаперти. Яркие белые стены были привычными, и он был в безопасности, вдали от всех и каждого. Тихо. Он был удивлен, обнаружив, что ему понравилась больница. Никто не пытался причинить ему боль, никто не входил в его комнату, пока он говорил, что все в порядке. Никто не заставлял его делать то, чего он не хотел. Он не ждал посетителей. Он думал, что будет один, и вовсе не возражал. Но посетитель все равно пришел. — Максин Колфилд хотела бы посетить тебя. Поскольку ты совершеннолетний, тебе разрешено видеться не только с родственниками. Хочешь, чтобы она вошла? Он колебался. Он не был уверен, но согласился. Хуже ничего уже не случится. Если Колфилд попытается вести себя дерьмово, он ее выгонит. Но в любом случае он сомневался в этом. Казалось, она хотела защитить его на суде, чего он не совсем понимал. —Эй, я не могу поверить, что ты здесь, — сказала она, когда вошла в его палату. Он, как обычно, сидел на кровати. Ему разрешили взять ручку и блокнот, так как брать камеру не позволялось, и он проводил время, спешно зарисовывая комнату и вид из окна. — А я не могу поверить, что ты здесь, — ответил он, так как не был уверен, что она имела в виду. — Все в школе скучают по тебе, — сказала она решительно, потому что они оба знали, что это ложь. Может быть, Виктория скучала по нему. Может быть, даже Хайден. Хайден всегда видел лучшее в людях, даже в таких, как он. Но остальная часть школы всегда ненавидела его. Он сомневался, что теперь им вообще есть дело, потому что Марк Джефферсон прикасался к нему своими грязными руками слишком много раз. Тем не менее, он оценил усилия, которые она предприняла, чтобы он почувствовал себя лучше, и сказал: — Спасибо. — Я планировала принести цветы, но видимо у кого-то в этом крыле аллергия, поэтому это запрещено. — Все в порядке, — сказал он, хотя и сожалел об этом. Ему бы понравились цветы, ведь он мог их нарисовать. — Виктория тоже хотела навестить тебя. Интересно, тогда почему здесь не стояла Виктория, а вместо нее была Макс. Он даже не знал ее. А Виктория была его лучшей подругой. Он предположил, что это больше не так. — Я принесла тебе шоколад, — продолжала она, и он кивнул. Это был хороший жест, хотя он не ел шоколад. Он ничего не ел, пока его не заставляли. У него больше не было таблеток для похудения, поэтому голод вернулся, и иногда он думал, что лучше будет есть столько, сколько ему говорят. Но потом он вспоминал, что не хочет делать то, что люди от него ожидают. Он нуждался в этом небольшом контроле, который у него все еще был. После того раза Макс больше не навещала его. Он не винил ее. Виктория ни разу не пришла. Он оставался в тишине и покое еще шесть месяцев, прежде чем было решено, что ему можно выходить. Конечно, его не выпустили из больницы. Он все еще проводил там ночи, и у него были встречи с терапевтом, но ему снова разрешили посещать занятия. Разумеется, он этого не хотел, но ему сказали, что это необходимо для его восстановления, не говоря уже об его образовании. У него будет всего несколько занятий, медсестра будет привозить и забирать его из академии, а учителя будут наблюдать, чтобы с ним ничего не случилось.

***

Его заставляют сесть в машину и отвозят в школу. Он говорит, что не хочет туда. Снова. Но он выдохся и смирился, сжимает зубы, когда они останавливаются перед школой, и медсестра выводит его из машины. Он чувствует их взгляды. Ему кажется, что его выставляют на показ обнаженным, чтобы все могли его увидеть. Они все знают, что произошло на суде. Они все знают, кто он и что он сделал. Ему негде спрятаться, никто его не поддержит. Директор Уэллс лично приветствует его и рассказывает какую-то ерунду о том, что он такой же ученик, как и все остальные, и ему следует думать только о том, чтобы посещать уроки. Будто бы такая нереальная идея имеет хоть какую-то связь с реальностью. Он знает, что Уэллс ненавидит его. Теперь он жалеет, что был так дерзок с ним раньше. Его шкафчик оказался пустым. Это не должно удивлять, но так происходит. Приходит понимание, что никто не верил, что он когда-нибудь вернется. Он кладет свою записную книжку в шкафчик, просто чтобы вернулось ощущение, что шкафчик — его. Он даже не дошел до своего первого урока, когда ему пришлось проскользнуть в туалет для мальчиков, чтобы сделать передышку. К счастью, никого. Он заходит в первую кабинку и садится на унитаз. Стены как обычно исписаны граффити. На этот раз есть надписи и о нем. Всегда были такие граффити, как «убить Прескоттов», но никогда конкретно с его именем. Будто бы хулиганы слишком боялись, что он поймает их с поличным. Он думает, что теперь, когда все решили, что он навсегда покинул Блэквелл, они просто сошли с ума. «Нейтан это заслужил» — коротко говорит надпись справа. Он смотрит ошеломленный. Так вот что на самом деле думают о нем здесь. В конце концов, это общественное мнение, как сказал бы его отец. Нейтан это заслужил. Граффити не говорит, что именно подразумевается под словом «это», поэтому это значит все. Он заслуживает холодной ненависти своего отца и жгучей ярости. Он заслуживает мать и сестру, которые находятся слишком далеко, чтобы заботиться о нем. Он заслуживает безоговорочную ненависть всей школы. Он заслуживал это каждый раз, когда Джефферсон избивал его и лгал, он заслуживал каждое вспыхивающее расплывчатое воспоминание о том, как давили на его живот, когда его одежда исчезала. Он заслуживает нести ответственность за это и заслуживает ненависти. Он брызгает немного воды на лицо, прежде чем отправиться в класс. У него естествознание, и он понимает, как только входит, что он бы предпочел другой урок. На занятиях по фотографии с Марком он обычно сидел далеко позади, один за своим столом. На естествознании он сидит посередине класса рядом с ботаником по имени Уоррен, который никогда не перестанет подсказывать ему правильные ответы. Он не хочет больше сидеть там. Но он потратил впустую свое время в туалете, поэтому заходит в класс последним. Все смотрят на него, даже учитель, когда он идет, чтобы сесть, и Уоррен слегка отодвигается от него. Нейтан сглотнул с хмурым взглядом. Он внутренне умоляет учителя не говорить ничего. Она, очевидно, не понимает этого. — С возвращением, Нейтан, — говорит она тепло, слишком тепло, вероятно, неискренне, — рада снова видеть тебя. Ты выглядишь лучше. Лучше, чем кто? Не лучше. Он все еще ненавидит это место, он все еще ненавидит себя, все еще ненавидит сидеть рядом с Уорреном, он все еще не в порядке. Она говорит это только потому, что теперь он больше не преступник. Он смотрит в стол и не отвечает. К счастью, она сразу же сдается и начинает свою лекцию. Половину урока он рисует в углу своей тетради. Он не хочет сосредотачиваться на учителе, даже смотреть вверх; он знает, что встретит чей-нибудь взгляд, когда они повернутся, чтобы посмотреть на него, и он уже презирает это. Он просто хочет, чтобы этот урок закончился, чтобы он мог уйти. В первый день ему поставили только одно занятие, чтобы облегчить возвращение в школу. Он фокусируется на бумаге, чтобы ни на кого не смотреть, пока взгляд не становится немного мутным. Чья-то рука проскальзывает в его поле зрения и бросает смятую записку на блокнот. «С ТОБОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?» — говорится в ней. Почему-то все написано заглавными буквами. Нейтан наконец поднимает глаза, чтобы удивленно взглянуть на Уоррена. «МНЕ ПРОСТО АХУЕННО», он отвечает аналогичным образом на обратной стороне записки. По сравнению с маленькими каракулями Уоррена, его надпись была до смешного большой, отчасти потому, что он насмехался над ним, а также потому, что у него никогда не было такого хорошего зрения и ему нелегко писать мелким почерком. Уоррен особо не выглядит обиженным ответом и отрывает другой кусок из своего блокнота, чтобы ответить. «ТЫ НЕ ВЫГЛЯДИШЬ ТАК ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ В ОБЩЕЖИТИЕ?». Нейтан еле сдерживает смешок — но он не может оттолкнуть единственного человека во всей школе, желающего поговорить с ним, даже если это какой-то придурок, которого он никогда не любил. Он отказывается от насмешливого почерка. «Нет, я пока в больнице. Я не вернусь в общежитие, пока не докажу, что справляюсь». И, честно говоря, он действительно не хочет возвращаться. Раньше его уважали по крайней мере потому, что он был влиятельным лидером клуба «Циклон», но теперь он знает, что его комнату разрушат, если он вдруг забудет запереть ее, и люди будут писать, что он педик на его дверном проеме. Он помнит, что точно так же поступал с Уорреном, и удивляется, почему парень вообще хочет с ним говорить. «ХОРОШО ЕСЛИ ТЕБЕ НУЖНА ПОМОЩЬ С ПРОПУЩЕННЫМИ УРОКАМИ СКАЖИ МНЕ». Нейтан смотрит на записку мгновение, прежде чем просто качает головой и возвращается к своей писанине. Остаток часа проходит без перерыва, и, когда прозвенел звонок, он сует свою тетрадь в сумку и встает. Рука хватает его за запястье, и он проглатывает желание закричать. Уоррен, кажется, сразу понимает свою ошибку и отпускает его с неловким взглядом. Нейтан делает все возможное, чтобы сохранить спокойное лицо. — Итак, я знаю, что мы никогда не были в хороших отношениях... Да, соглашается Нейтан, потому что он развлекался, издеваясь над Уорреном. Он не понимает, почему теперь парень притворяется, будто бы это было какое-то справедливое соперничество. — Но я хочу сказать, если тебе нужна помощь в школьных делах или еще в чем-то, просто скажи мне. Я знаю, что мы не друзья, но я не позволил парням ворваться в твою комнату... — Ты ждешь, что я тебя поблагодарю? — говорит Нейтан со всем ядом, который у него есть, как будто он все еще имел привилегию вести себя высокомерно. У Уоррена все еще хватает вежливости, чтобы выглядеть раскаивающимся, хотя Нейтан знает, что он совершенно не запуган. — Нет, я не это имею в виду. Я просто говорю, что был там на суде… Эм, не в том смысле. Я просто хотел знать, что произошло. Я понимаю, что ты пережил ужасные вещи. Прокурор сказал, что хотел бы представить фотографические доказательства того, что сделал Марк. Они принесли проектор. Нейтан уже знает, что они покажут. Судья задыхается и что-то бормочет, когда на экране появляется большая фотография Кейт Марш. Ее одурманенное лицо прижимается к белому полу. Нейтан съеживается. Он почти не помнит ту фотосессию, ведь практически не участвовал в ней, но никто из присутствующих не вспоминает об этом. Он знает, как больно Кейт. Эта фотография Кейт — самая тяжелая, но он думает, что с ним все будет в порядке, потому что уже привык к этому — к шоку от первой фотографии, а после того, как Джефферсон показывал ему все больше и больше, смирился и он смотрел с пустыми глазами на фотографии Линн, и Кейли, и Эшли, и Кэрол-Энн. Фотография Рэйчел будто бы ударила его под дых. Фотографии, где она одна, затем фотографии, на которых изображен и он, лежа в неудобных позах напротив нее или поперек. Были фотографии, с художественно поставленными руками и лицами, кажущимися, что они тянутся друг к другу, и другие — грязные, на которых они выглядели как два трупа в спешке сброшенных друг на друга. Но он будет в порядке. Он успокаивается и пытается игнорировать все это и продолжает молча наблюдать. Они просматривают фотографии Динны, Люси, Меган и всех остальных, и он думает, что все будет хорошо, и он сможет это вытерпеть. Затем они переключают еще несколько фотографий, и вот. Он видит себя на экране — обнаженный на полу темной комнаты, свернувшийся в позе зародыша с полуприкрытыми глазами, и это первый раз, когда он разрыдался. — Я в порядке, — говорит он Уоррену, потому что больше нечего сказать. И, что нехарактерно для него, добавляет, — спасибо. Лицо Уоррена слишком счастливое для этого случая, и когда Нейтан выходит из класса, гик идет вместе с ним. Люди по-прежнему смотрят на них, но это выглядит менее раздражающим, чем когда они пялятся только на него. — Мне надо на парковку, — говорит он Уоррену, поскольку парень, по-видимому, решил, что у него есть разрешение следовать за ним. Кажется, этим не избавиться от него, поскольку тот только кивает и продолжает идти рядом. Они вместе идут к туалетам, после чего Уоррен останавливается и, по какой-то причине, хотя Нейтан и не шел с ним, он также чувствует, что надо остановиться. — Мне надо в туалет. Увидимся завтра, хорошо? Нейтан не уверен, что у него завтра есть уроки с Грэхэмом, но он все равно кивает. — Отлично! Увидимся! Он исчезает в туалете, а Нейтан остается один, как-то неловко. Он размышляет над странным разговором, когда идет на парковку и видит там медсестру, ожидающую его, и еще размышляет над этим, когда они возвращаются в больницу. На следующий день он идет в школу и заходит в туалет, в ту же кабинку, что и вчера, чтобы сделать передышку. Граффити с надписью «Нейтан это заслужил» все еще там. Под ними раздражающе большими буквами кто-то написал ответ и подчеркнул его три раза: «НЕТ НЕ ЗАСЛУЖИЛ».