Искать себя, искать тебя

По трассе, разнося пыль по асфальту, едет красный пикап. Изрядно обшарпанный снаружи, с облезшей краской у фар и вмятиной на двери, он грохочет колёсами, как консервная банка. Впрочем, такая банка где-то и валяется под сиденьем: какие-то бобы в соусе или что он там схватил в магазине вдобавок к батончикам, когда заправлял полный бак перед выездом из штата. В салоне похожая история: бардачок не закрывается, радио играет с помехами, а треск и шум не слишком помогают убрать боль в голове. Но Ван Ибо так просто не сдаётся: какую-то волну он же должен здесь поймать, поэтому-то не оставляет в покое переключатель. С очередным скрежетанием из динамика он думает, что согласен даже на попсу. Даже на самую хреновую. Даже на те песни, которые он терпеть не может. Но какой пикап, такое и музыкальное сопровождение по дороге. Машина, кстати, арендована. Он выложил на это сомнительное удовольствие почти всю пачку долларов, которая при нём была. Но Ибо не жалел. Каким бы этот потрёпанный пикап ни был, ему не на что жаловаться. Колёса есть? Есть. Главное, чтоб шина по пути нигде не лопнула. Бензина точно хватит, чтобы доехать, а ноющая задница на не самом удобном сиденье – так, следствие жизни. Её прямо-таки неотъемлемая часть. Весь его комфорт заканчивался тогда, когда нужны были деньги. Уровень его роскоши – это мотель с вывеской на последнем издыхании и таким же холодильником в номере. Сон считай почти что всегда не на не самом белоснежном постельном белье, а где-то в баре, потому что нет его, сна. А если он и есть в расписании вечера, то где-то в сгибе локтя, на столе рядом с выдохшимся пивом, под новости о погоде. Или щекой на стойке, в нихера не убаюкивающем шуме. У него даже есть выбор – выбор, который предоставляет бессонница. По правде говоря, засыпать рядом с кем-то легче. Приятнее думать, что ворчит не телевизор на низкой громкости, а кто-то. И темнота, она тоже не даёт спать нормально, особенно когда встаёшь по три раза с постели и проверяешь, закрыта ли дверь. Вот она не так сильно пугает, когда в номере есть второй. К двадцати двум Ибо так и не научился не бояться темноты. К двадцати двум у Ибо так и не появился тот, под чьим боком хочется засыпать. У него так и нет кого-то, кого можно назвать по имени, которое останется в сердце, а не вылетит из головы через пару часов. Зато он не боится её, темноту, когда развлекается. Когда музыка обволакивает и уносит в совершенно иной мир, не в Америку с её разноцветными софитами и не в Китай со взрывами фейерверков. Он танцует, ведь любит движение и просто чувствует ритм. Он любит всё это, потому что тогда любить себя как человека становится проще. Он любит это, а все в ответ любят за это его. На одну ночь. На один перепихон в туалете. На один поцелуй, который на утро останется воспоминанием, словно похмелье после крепкого коктейля. И будет мысль «может, поменять что-то?», которая закончится там, где и началась: утром, за выпитой таблеткой аспирина. И в том же мотеле, который просто типичный, а он минусы даже в этом находит. Плюс один: он жив. Он, чёрт возьми, может жить. Путешествовать. Не иметь обязательств. И плохие условия этому не препятствие. Америка почему-то всегда представлялась ему такой: нескончаемая выпивка и компания, которая собирается за шотами и яркими коктейлями. Жизнь в дороге, переезд с места на место, новые штаты и новые знакомства. Какая-нибудь слащавая романтика с парнем, который хорошо на гитаре играет или картины грифелем рисует. Но без последнего он может обойтись. Ибо ведь не в голливудском кино, хоть он и колесит второй год по стране, где живут по какому-то идеалистическому сценарию. Сейчас что и есть из его в пикапе – так это вещи на переднем сиденье: чёрная дорожная сумка с нашивками, в которой лежало нажитое за год жизни здесь и... кепка. Ибо думал, что забыл её в мотеле, но находит висящей на изголовье, когда разглядывать пустую дорогу перед собой становится немного скучно. Солнце тем временем в самом зените и палит столь нещадно, что через открытое окно только горячий воздух заходит. Он бросает взгляд на грязное зеркало заднего вида, но вместо машин позади видит только свой лоб, покрытый горячим потом. В салоне раздаётся громкое «дерьмо» и красноречивее некуда выходит послать всё на свете к чертям, когда он смотрит на боковое зеркало и щурится от отблеска. Да что за блядский день. Хотя правильнее сказать: да что за очередной блядский день. Ван Ибо перехватывает руль правой рукой, пальцами левой приподнимает солнцезащитные очки и трёт свою переносицу: впереди ещё много часов езды, а он уже заебался. Не будь у него дредов, волосы липли бы ко лбу и щекотали шею сзади, а так они хотя бы завязаны в хвост. Торчат пальмой, как ляпнул когда-то его очередной друг на один вечер, пьянющий и еле соображающий. Но волосы не достают его, пусть их хоть ананасом назовут. Главное, что в глаза не лезут. В этом пикапе еле работает кондиционер, и если ехать по трассе не очень жарко, то находиться в нём на стоянке просто невыносимо – парит так, будто ты в какой-то сауне сидишь. А ещё здесь постоянно мучает жажда. Бутылки с водой хоть и есть рядом, но валяются где-то вне поля зрения и дают знать о себе лишь на поворотах. Да, пить есть что. Сетовать на жару он не может: этим Техас его уже не удивляет. Лишь бы кондиционер дотянул, а то сам он не дотянет, если тот сдохнет. Только Ибо решает, что с колёсика всё, хватит, а то он и его сломает, как радио всё-таки ловит какую-то станцию. Ведущий монотонно говорит что-то о политической ситуации и экономике в краткой сводке новостей и, как бы это ни было неинтересно Ибо, он не рвётся переключить. Оно работает, спасибо, не сильно важно как. Да и это лишь фон, чтобы не отвлекаться на всякий бред, который мозг выдаёт за мысли в тишине. Когда же монолог заканчивается, наконец-то играет музыка. Ибо не знает, что это за исполнитель, но песня совсем не раздражает. Лёгкая, ненавязчивая мелодия гитары ему нравится. Он поудобнее откидывается на сиденье, мычит себе под нос, не зная слов, и стучит по рулю пальцем, отбивая такт. Стоит отдать должное песням на английском: когда-то, вот так слушая не очень занятные альбомы левых, честно говоря, исполнителей, он подтянул язык. И говорил на нём сейчас вполне свободно. Ибо кроме «wanna fuck with me?» и матов стал понимать многое другое – очень ценно, когда, ну, хочется поговорить. Не поебаться. Всё это помогало, конечно, быть своим, но его часто путали с корейцем: определяли даже не по разрезу глаз или даже не по акценту. Он так и не нашёл ответ, по чему. Похоже, всё из-за дорам. Или из-за тупого стереотипа, что все они, азиаты, «на одно лицо». Виды за лобовым стеклом одни и те же. Дорога уходит вперёд, автомобиль Ибо огибает горы и ничего кроме ветряков, редких кустов и знаков не встречает. Пока вдали не возникает чёрная точка, которая постепенно увеличивается. Движущаяся чёрная точка. Ван Ибо даже очки приподнимает. Думает, наверное, ему это из-за коричневого стекла или из-за раскалённого воздуха, который подрагивает от нагретого асфальта, кажется, вот и мерещится всякое. Но нет. Это действительно точка. Точнее, это человек, который, поднимая пыль, останавливается, оборачивается и машет вытянутой рукой. Похоже, он услышал рёв мотора позади себя и решил, что его подхватят. Ибо не очень-то хочет себе попутчиков, но от одного парня во всём чёрном ему становится ещё жарче. Солнечный удар не выходя из машины. Этот точно не местный. Или с головой не дружит. Очевидно что-то из этого. Ибо снижает скорость и выворачивает руль на обочину дороги. В боковом стекле он видит, как парень улыбается, перехватывает на плече свой рюкзак покрепче и быстрым шагом подходит. – Привет, – он переводит дыхание, сглатывает и опирается рукой о дверь. – Извини, что тебе пришлось останавливаться из-за меня, – первое, о чём думает Ибо: у него плохой английский. Нет, ладно, чего пиздеть, очень плохой. Второе – он азиат, по разрезу глаз признал. Ван Ибо не успевает даже решить, на каком языке отвечать, парень сам переходит на китайский. Ибо не слышал китайского и не говорил на нём уже года так два. Прошёл таможню, сел в самолёт – и всё, именно тогда он в последний раз услышал на родном языке «приятного полёта», а после заткнул уши музыкой и приготовился к негостеприимным объятиям Америки. Что ж, выходит, вот он, первый минус идеи остановиться перед незнакомцем посреди пустоши: осознание того, что он скучает по дому. А он не должен скучать, потому что не собирается возвращаться обратно, не может, но всё равно, блять, скучает. – Не мог бы ты подбросить меня, если едешь в сторону Оклахомы? Или, господи, куда ты едешь? Хоть куда-нибудь. Это солнце меня убьёт сейчас. – Ты же не просто так прогуляться вышел, да? – Ибо проезжал заправку давно, поэтому этот любитель плавиться в тридцатитрёхградусную жару под палящим солнцем не мог идти пешком всё это время. Сдох бы, как Ибо сдыхает сейчас в своём пикапе. Но и из воздуха он взяться тоже не мог. – Нет, конечно, я идиот по-твоему? Меня высадили. – На языке так вертится «если тебя высадили, то какого хрена я должен брать тебя в свою машину?», но вместо этого Ибо лишь хмурится. Ну и открыто разглядывает его: шёл под солнцем – постоит ещё, не сжарится. Ему банально интересно, что это вообще за фрукт такой, который выглядит так типично для американского общества и так кричаще для китайского. Из необычного – он реально какой-то байкер; если и старался влиться в их компанию, то у него по всем пунктам вышло. Ибо, конечно, не может знать, что там под чёрной майкой скрывается, но у того есть рукава – их видно – правда, его узкие плечи не выглядят мускулистыми совсем, какой-то облом стереотипа. Кожа его слегка отдаёт бронзой, хотя, может, ему из-за линз так кажется, поэтому Ибо снимает очки и бросает их на сиденье рядом. Всё-таки загорелый, что ж. С этим лютым солнцем неудивительно. Но после сегодняшней прогулки этот его попутчик – ещё пока возможный попутчик – точно станет красным к концу дня. Но вау, татуировки. Их трудно рассмотреть, незнакомец всё-таки не на расстоянии вытянутой руки стоит, но похоже на пальмы или... бамбук. Откуда он взялся такой? И интересно, давно ли уехал из Китая? У него в ухе ещё несколько серёжек, будто он под какого-то айдола косит, хотя чего это Ибо? У него точно так же проколоты и хрящ, и мочка. А ещё Ибо с дредами, поэтому непонятно, кто тут в чьё общество вливается, когда у незнакомого парня совершенно обычная причёска. И он прямо сейчас откидывает мокрую чёлку назад, проводит ладонью по шее, кивает подбородком и будто подмигивает... срань какая. Как у него ещё лицо не свело от улыбки? – Тебе повезло, я как раз еду в Оклахому. Садись. Бросай только свой портфель в кузов, потому что не поместишься, – тот кивает, перебрасывает портфель и открывает дверь, с неожиданной осторожностью перекладывая сумку самого Ибо себе под ноги. А пока он делает это, Ибо всё же подмечает, что он весьма неплох собой, но ему кажется, будто когда-то уже пролетала эта мысль. Она совсем не ясная, потому что ореховые глаза кажутся знакомыми, но они не первые, и мысль такая тоже не первая, а сухие губы, по которым тот проводит языком, доставая из-под сиденья бутылку с водой, напоминают... Нет, точно кажется. Ибо выворачивает руль, чтобы выехать обратно на дорогу, ведь не глушил машину, пока они с этим парнем взглядами перебрасывались. Если бы Ван Ибо только обратил внимание на его взгляд, то всё бы понял. Это не казалось. Это трезвость уговаривала, пока опьянение поливало керасином воспоминания, готовясь всё поджечь. Спички всегда были при нём, но огонь разгорался сам по себе, стоило только выпить и выпустить всё наружу. А сейчас... – Меня Сяо Чжань зовут, – говорит тот, перекрикивая шум мотора, и поворачивает голову в сторону Ибо. Он пьёт воду так жадно, что Ван Ибо слышит, как сжимается бутылка: он будто из пустыни вылез. Хотя да, всё-таки вылез. – Ван Ибо, но наше знакомство сейчас закончится тем, что я высажу тебя, если не оставишь мою бутылку с водой в покое, – с неприкрытой издёвкой отвечает Ван Ибо, не оставляя без внимания то, что этот Сяо Чжань только что выпил из бутылки его два доллара. Ибо ухмыляется, облокотившись локтём о дверь пикапа, косит взглядом на Сяо Чжаня и большим пальцем вытирает пот со скулы. Так же своей ладонью вытирает капли воды над губой и Сяо Чжань. – О боже, да у тебя же их тут пять штук! – отрываясь от горлышка, Сяо Чжань даже наклоняется и пересчитывает, и, что забавно, вслух, будто сам Ибо правда не знает, сколько ещё бутылок с водой осталось, – Да, пять! Слышишь? На заправке куплю воды и восполню твои потери. Она даже холодной будет. Ну как, идёт? – Договоримся на две бутылки, – выдаёт Ибо, на что Сяо Чжань смеётся, откидываясь назад. После, усаживаясь поудобнее, он трёт лоб и качает головой. Но условия принимает.

***

Разговор идёт не о воде. Что странно: этот разговор вообще есть. Ибо, сказать по-честному, ожидал, что дорога будет такой же, как до этого: под музыку из радио. Но они её убавили. Точнее, господи, не они, а этот Сяо Чжань. Сделал тише очередную попсу, которую Ибо слышал тысячный раз по тысячному кругу, и тем самым спас если не жизнь, то психику. В момент, следующий за «А знаешь, я фанат этой Тэйлор Свифт, может, сделать погромче?» он чуть ли не придушил Сяо Чжаня, но руки были заняты: руль надо было держать. А потом Сяо Чжань рассмеялся, и несерьёзное желание тут же отпустило – ещё бы жара так же отпустила, чтобы дышалось легче. Но до темноты было не так уж и далеко, как и до заправки, судя по карте. Сяо Чжань не только любил становиться яичницей под палящим солнцем, но и улыбаться. И влипать в разные ситуации. Ибо не отвлекался от дороги, но почему-то всё время хотелось направить взгляд не на зеркала, а на него. Ван Ибо слушал его заливистый смех, который рвался из него, стоило только истории дойти до такого абсурда, что становилось интересно: как этот парень вообще в Америке выжил? И этот смех странными пузырями бурлил где-то внутри, как кипяток, будто это он перегрелся на солнце, а не Сяо Чжань. Смеяться с кем-то за последний год было... волнительно. Ибо не знал, какое слово подобрать, чтобы описать это незнакомое чувство. Обычный разговор не был его мечтой, но капризом – да, сто процентов да, особенно когда вопрос «у тебя или у меня?» стал будничным. Это будто кто-то спрашивает «будешь ли ты пиво?». Ты ждёшь, что вот, сейчас освежишься, а вместо этого подстава: оно, сука, горячее. Потому что ожидания, чёртовы ожидания, заканчиваются разочарованием в постели. Дальше за её пределы никогда ничего не выходило. Или его ожидание сваливало за дверь ещё до восхода солнца, или Ибо сам – тот, кто хотел надеяться – тихо уходил, собрав с пола свои разбросанные вещи. Ибо усмехается такой аналогии: похоже, к двадцати двум уже все его сравнения к пиву сводятся, идеально. Мысли алкоголика, идёшь в верном направлении, Ван Ибо, продолжай в том же духе. Но да, шутки Сяо Чжаня попадали в точку, будто тот бросался дротиками и метко попадал в цель с каждым замахом. Сам же Ван Ибо был плохим игроком в дартс, поэтому только слушал. И да, Сяо Чжань отлично умел выживать и, наверное, так, как сам Ибо не смог бы. Сяо Чжань рассказал, почему шёл вдоль шоссе, по которому, не останавливаясь, проезжали машины: водитель грузовика высадил его ради двух девушек, потому что, парень, ты занимаешь много места. Похотливый седой мужик выбрал хорошеньких девушек, причём не в одном экземпляре. Сяо Чжань сказал, что каждый раз удача посылает его в жопу, и Ибо чертовски хорошо его понимал. «И в этот раз выбор чёрной одежды меня подвёл», – посмеиваясь, сказал Сяо Чжань, иронично назвав это циклом «Сяо Чжань и его провалы по жизни». Ещё – вот тут Ван Ибо от души посмеялся – Сяо Чжань поведал ему с лицом мученика, что в жизни больше не съест ни одного тако. Особенно в забегаловке, где мимо ушей пропустили, что он хочет не острое, а просто тако, грёбаное тако без соуса. Сяо Чжань сказал, что его язык долго жгло и что тот опух, но показывать он не будет, потому что зрелище ужасное. Когда же впереди показалась заправка, Сяо Чжань замолчал. Разговор сошёл на нет, и за ним солнце скрылось за горой, оставив тяжёлую, оседающую духоту. Сяо Чжань сложил руки на груди и приложился виском к горячему стеклу, разглядывая вид. Но на самом деле Сяо Чжань смотрел на отражение: на сжатые губы Ван Ибо, на руки, которые уверенно держали протёртый руль, и на размытый взгляд, который он никак не мог уловить. Будто украдкой Сяо Чжань пытался своровать уже не бутылку, а что-то, совсем не принадлежащее ему. Вот это был хороший вид. Но нехорошим было понимание, что они на самом деле уже знали друг друга.

***

На парковке за заправкой всего две машины, и пикап среди этих развалюх кажется своим, разве что с колёсами и менее помят. Эта машина всё же видала лучшие годы, как бы Ван Ибо осторожно с ней ни обращался – и об осторожности Сяо Чжань говорил, когда видел, как Ибо, вылезая из салона, не хлопает дверью, а аккуратно (в отличие от него самого) её закрывает. Сяо Чжань просто не знает, что за любую поломку в арендованной машине Ибо придётся доплатить несколько долларов сверху. А там есть, что ещё ломать. И он не знает, что со скейтом у Ибо отношения до ударов об асфальт и падений со ступенек. Он постоянно страдает, потому что его колени часто встречаются с бетоном, ну и... В этом мало его вины. Только вот деку он может подкрасить, а колени приходится заклеивать пластырями – себя Ван Ибо в последнюю очередь бережёт. Он же денег не стоит. А скейт – очень даже. Сейчас же Ван Ибо ушёл в магазин по зову голода, по просьбе урчащего желудка и из-за вопроса Сяо Чжаня, который себе еду купил. Ибо вернулся туда во второй раз, хотя сначала они заходили внутрь оба: походили между стеллажей, постояли под кондиционером и у холодильников с напитками, пока весь пот, что неприятно облепил их, не остыл. Но лучше бы они вообще не заходили: голова тут же стала тяжёлой, и оставшиеся километры дороги захотелось провести с закрытыми глазами. Зато Сяо Чжань купил обещанные бутылки – три бутылки! – воды, и теперь Ибо не называл его похитителем. Перескочил на «Чжань-гэ», пока сам Сяо Чжань не придумал ничего лучше, чем называть его «Бо-ди». А теперь этот Чжань-гэ, согнув одну ногу и свесив другую, сидит в кузове и нехотя впихивает в себя какой-то сэндвич с ветчиной. От скуки он дёргает нитки на порванных штанах, думая о чём-то своём. Сяо Чжань поднимает глаза. Свет от фонарного столба не такой уж и яркий, но он всё равно прикрывает ладонью половину лица и растопыривает пальцы. Смыкает их после в кулак, глядя на выступившие вены. Над ухом будто раздаётся бессвязное «Э-эй, куда ты меня ведёшь?». ...Тогда это сказал Ван Ибо, который сам назвал свой адрес и тут же забыл об этом. Он выпалил его, пробуя перекричать тишину у чёрного выхода из клуба. Сяо Чжань не знал, что творилось в голове Ибо и где тот находился, но они оба стояли в переулке: один вполне себе трезвый, второй – едва в сознании. Возможно, Ибо думал, что ещё стоит посреди танцпола, что притирается к чужим телам и притирается к людям, потому что оно только так: грязно, немного потно, со вкусом интима и предвкушения на губах, не всегда сладкого, скорее кислого. Как долька лайма, присыпанная солью. Беспорядочно. Он курил, он был пьян, он считал, что его ждёт секс, но неважно, где и с кем. Ибо не осознавал, что ему скорее отключка светит прямо на лавочке, чем всё это. Сяо Чжань просто вышел покурить, но незажжённая сигарета отправилась обратно в пачку. Последняя. Последняя, как отсчёт, что он вёл, прежде чем к нему подойти. К парню, которого не уловить среди бликов и не вытащить за руку сквозь толпу. Он потерян – вот, что несложно понять, пусть они и никогда не встречались взглядами. Сяо Чжань не мог бросить его в луже собственной блевоты, если тот всё-таки на месте вырубится, и никогда не думал, что Ибо столько пьёт. Сяо Чжань обхватил его за талию, и парень повис на плече, слабо отталкивая, пока он вёл его по пустой улице. Лепетал что-то, бормотал и не раз поднимал руку, будто пытаясь что-то донести. Но сил Ибо хватало только на то, чтобы еле перебирать ногами, отталкивал он от себя очень несерьёзно – не старался этого делать, а мог. Хотя что он мог в таком состоянии?.. Сяо Чжань помнит. Помнит всё. Ведь он так же держал руку над собой, закрываясь от света фонаря, пока Ибо валился на землю, думая, что они уже пришли в его номер. И что Сяо Чжань его очередной любовник.

***

Сяо Чжань припечатал Ван Ибо к стене и чуть отпихнул от себя, когда губы того потянулись к его шее. Он виновато закусил губу, когда понял, что перестарался – Ибо по его вине ударился затылком о стену. Но да ладно, если б только это помогло тому протрезветь. Сяо Чжань чуть наклонился и стал шарить по карманам в поисках ключей, пока тот шипел, опустив подбородок к ключицам. От Ибо пахло сигаретами с ментолом и какими-то духами, но запах первого всё перебивал. – Ты рано пристаёшь ко мне, – да ты что, – подумал Сяо Чжань и посмотрел на Ибо с поднятой бровью, даже затормозил как-то, оставив руки на его бёдрах: ну-у... Сяо Чжань искал ключи, ключи, мать твою. Ван Ибо смотрел в ответ из-под дредов, что выглядело немного забавно: где-то же посеял резинку, теперь они висели по бокам и всю дорогу он пытался их сдуть, будто это были отдельные волосинки. Смешок, однако, застрял где-то в горле, когда Сяо Чжань обратил внимание на его синяки под глазами. Ван Ибо же принял это за... Да за что это вообще принять можно было? Он подался вперёд, из-за чего натянулась его рубашка, и Сяо Чжань дёрнулся плечами назад, нырнув обратно к его карманам. – Ага, так уж и быть, пристаю. И, чтоб ускорить процесс, скажи, где твои ключи? – Сяо Чжань сначала приподнял его рубашку, а потом резко всё поправил, потому что покраснел, повстречавшись с таким прессом, ремнём и... ширинкой. Оставалось только спросить напрямую. Ибо же должен немного соображать, да? Ну пожалуйста. Ван Ибо заводит руку назад, суёт её в карман и достаёт небольшой ключ, который Сяо Чжань вырывает из его пальцев, потому что тот хотел отдать его только за поцелуй. Не до условий было, так что вместо этого Ибо получил поцелуй с подушкой. Не сопротивляясь, он раскинулся звёздочкой на смятой постели и уткнулся носом в край сползшей наволочки. Сяо Чжань, скинув немного потёртые кроссовки Ибо на пол, аккуратно прижал его плечо к матрасу, когда тот попытался приподняться. Или перевернуться. Или снять штаны. Очень было похоже на третий вариант. Сяо Чжань стоял над ним и держал, неожиданно для самого себя поглаживая его по плечу, пока мычание не прервалось сопением. Тогда уже Сяо Чжань взлохматил свои волосы, еле слышно выдохнул и развернулся к остальной части номера. Видно было, что комната жилая, и, скорее, даже чересчур для обычного номера на одну ночь: на столе у кухни творился беспорядок, пепельница была переполнена и рядом с ней – пустые железные банки из-под дешёвого пива, а на стуле... коричневый плед. Настолько мягкий, что пальцы сами утонули в нём, когда Сяо Чжань облокотился о спинку. Над столом крутился вентилятор, но всё равно было как-то душно, а из-за окна через жалюзи ровными полосами пробивался свет с ярко-фиолетовой вывески над мотелем. Свет он не включал. Когда входил наперевес с Ибо, ему показалось, что тот уже и так работает, но это оказался телевизор с выключенным звуком. Он решил оставить всё, как есть. Разглядел немытую посуду в раковине, пачки с едой быстрого приготовления на тумбе, странные рекламные журналы – но ни к чему не прикасался. Всё, чтобы его присутствие осталось незамеченным. Ибо же всё равно ничего не вспомнит. Сяо Чжань встал посреди комнаты, в голове было до звона пусто: что ему делать? Разумно уйти, прикрыть дверь, наплевать, ведь и так донёс до мотеля, спасибо, Сяо Чжань, запиши в свой список достижений за жизнь? Или... Он поворачивается боком к лежащему Ибо и понимает, что заставляет его откинуть любое «или» и поступить по-другому. По-своему. Вляпался, по самые уши вляпался. Господи, он же приехал работать в местном тату-салоне, а не разносить на своём плече незнакомых парней по их номерам. Сяо Чжань подумал, что надо начать со стакана воды и таблеток: стакан обнаружился в шкафу над мойкой, а самые примитивные таблетки, наверное, лежали в ванной, за зеркалом. Только он зашёл за дверь, как послышалось, что на пол с глухим стуком что-то упало. Сяо Чжань оставил на раковине стакан, едва не опрокинув его, и выбежал. Увидел тщетно пытающегося приподняться на локтях Ибо – тот что-то искал на тумбе, сбросив с неё телефон и пачку сигарет. Щурился, но распахнул глаза, стоило только Сяо Чжаню встать между ним и светом от телевизора. – Ты можешь улечься? – спросил Сяо Чжань шёпотом, обхватив его плечи, и Ибо наклонил голову вправо, выпятив искусанную – им самим или кем-то? – губу. – Мне жарко. Мне... Нужно... – Сяо Чжань неосознанно повторил за ним движение головы, даже не представляя, что тому нужно в этот момент: всё-таки, может, воды? Отлить, не дай бог? Блять, он же не поможет ему в этом. Пива, сигарет? Ни за что. А, или вырвать? Что тебе- – Полежи со мной, – выдавил Ибо из себя и, в принципе, лишил выбора: улёгся обратно и своей рукой сгрёб его за талию. Сяо Чжань едва ли не свалился на него, но вовремя успел ухватиться за изголовье кровати. Ну, не отталкивать же его снова, в самом-то деле. Ван Ибо даже подвинулся, освобождая место на и так просторной кровати, и Сяо Чжань спрятал ступни в лёгкое одеяло у их ног, пока тот зарывался носом в изгиб его шеи. Сяо Чжань покрывался мурашками, и табун разрастался с каждым выдохом Ибо – горячим и немного... судорожным. Но Сяо Чжань не ощущал чужих слёз, как будто они уже давно высохли, как будто их просто не осталось. – Что творится в твоей жизни? – задал вопрос Сяо Чжань, спрашивая затем себя, кто он ему такой и почему спрашивает. Наверное, ответ был в том, как Ибо сжимал его в объятиях – сердце того колотилось, но Сяо Чжань и руку боялся приложить, словно бы он мог обжечься. И его обожгло бы, ведь чьё-то сердце нужно заслужить. Возможно, ещё множество других вопросов могло всплыть в голове от того, как Сяо Чжань ощущал его пальцы, крепко вцепившиеся в одежду на спине: не отпускать, не дать себе отпустить. И, видимо, спрашивать себя и его было лишним – Ибо, прижимаясь, пробормотал в ответ короткое «не знаю». Выдох, и в том не было никакого облегчения. Вдох, и в этом поместилась вся безнадёжность. ...Которую едва ли можно было вытеснить чьими-то объятиями. Не знаю. Сяо Чжань тоже не знал, что на него нашло: руки отыскали своё место на спине Ибо под лопатками, обхватили покрепче и схватились за рубашку, только бы тот не свалился прямо на пол с края кровати. Кроме того, упади он – Сяо Чжань грохнулся бы вместе с ним, и, до кучи сверху, ещё бы весом своим придавил. Пол, конечно, был удобнее твёрдого матраса, на котором боком не трудно все пружины пересчитать, всё-таки мягкий ковролин, но так было всё же лучше. Если бы они упали, то Ван Ибо проснулся бы, он бы запомнил его, да и было бы слишком неловко и слишком близко, хотя, казалось, ближе уже некуда. Вообще, этот парень знал, что такое неловкость? Вот Сяо Чжань узнал и испытал её в полной мере, потому что ремень, упирающийся ему в ширинку, нисколько не делал ситуацию проще. Сяо Чжань прижимал его к себе настолько, что Ибо оставалось только ногу на него закинуть, и препятствием стала бы разве что одежда. Ван Ибо пробубнил что-то несвязное, потёрся носом и выдохнул. Его дыхание, разогретое алкоголем, пробежалось по ключицам и забралось куда-то под кожу, забилось сильным пульсом – вот оно, подумалось Сяо Чжаню, то, что могло сделать их ещё ближе, и сделало. Оно, это ощущение покалывания на кончиках пальцев, оно, чувство, что в лёгких не хватает воздуха, и оно, то переживание, что приходит после... О чёрт. Может, он всё-таки перепил? Выпил лишний коктейль, сам того не заметив? Нервы? Блять, да что это? Что бы это ни было, Сяо Чжань невидящим взглядом уставился на дверь, которую не до конца закрыл. Как бы это ни называлось, через щель просачивались розоватые предрассветные лучи, в которых витали пылинки. Что бы всё это ни означало, в номере мало-помалу светлело, и пора было уходить. Но всё это точно говорило об одном: он тоже знать не знал, что творится в его жизни. И смысла в ней было столько же, сколько в этой пыли. ...Пальцы стали совсем неуправляемы, как прилипли к взмокшей спине, по которой Сяо Чжань безотчётно водил своей такой же мокрой ладонью – туда-сюда, медленно, как в трансе. Выходить из этого состояния не хотелось, и не захочется. Он... прикасался мягко. Урывками. Останавливался, хватался за плечо Ибо, чтоб отпустить мысли и послушать дыхание, и переводил собственное, потому что в груди что-то сдавливало. Он... Еле касался помятой полупрозрачной ткани, пробегал по ней краями ногтей, и трогал Ибо так, как ещё никто, но разве Сяо Чжань об этом знал? Не мог же он видеть поджившие царапины, оставленные кем-то другим. Кем-то очередным. Не представлял он себе, что выше, по позвонкам и у основания шеи есть синяки разных цветов. Разнообразные, как те партнёры, что были и будут у Ибо. По позвонкам Сяо Чжань и ведёт. С той же осторожностью, с какой и до этого. Первый. И, наверное, последний, кто так делает – алкоголь ведь отбирает место у понятия «нежность», он вообще всё отнимает. И в первую очередь лишает контроля над собой. Сяо Чжань отстраняется. Нехотя, в чём признаться себе нетрудно, как и нетрудно проговорить это в своей голове, когда видит немного нахмуренное лицо человека, которому нужно было это сказать. Первый шаг он сделал: переложил его на подушку, и Ибо принял эту подмену с недовольным вздохом. Сяо Чжань уже не почувствовал этого на своей коже, но ощутил где-то внутри. Сяо Чжань вдруг замер. На красной щеке Ибо были полосы вмятин, и он не сдержался, тайком прикоснулся к ним, едва-едва, чтоб не разбудить. Подумал – сейчас, я уйду, я сбегу – но вот палец ушёл вверх и задержался на маленькой коричневой точке у носа. Родинка. Сяо Чжань не заметил, как начал подушечкой гладить её, продвигаясь к виску, уже ничего не замечал. Ибо даже не шевельнулся. Только его рот смешно приоткрылся, на что Сяо Чжаню захотелось вновь прижать его к себе – и ничего, что пах сигаретами и алкоголем, совсем ничего, не благоухания ему были важны. Просто хотелось. Просто нужно было. Просто... неизбежно надо было попрощаться. А ещё слишком большим было желание зажмуриться и остаться здесь. В номере мотеля, где разбросано всё, начиная от банальных носков и заканчивая лего, которое он выцепил у шкафа. На этой кровати, где на всякое движение неприятно скрипели пружины. Рядом с человеком, который набухался так, что разлепить веки не мог – но он узнавал в этом себя. Кем же нужно притвориться, чтобы остаться под боком Ибо? В кого нужно превратиться? В любовника. ...А Сяо Чжань хотел стать человеком.

***

– Чжань-гэ! – он затягивается, стряхивает со штанов пепел, ртом выдыхает дым и облизывает сухие губы, поворачиваясь в сторону идущего к нему Ибо, но «что?» так и остаётся на языке вместе со вкусом ментола. – Чжань-гэ, лови! Мда, с таким довольным лицом в него ещё ничем не бросались... Сяо Чжань вместо того, чтобы вытянуть руку и поймать летящее в него нечто, рефлекторно вжимает голову в плечи, так что это неопознанное что-то падает за спину, прямо в кузов. Он оборачивается и хмыкает, видя шоколадный батончик в яркой обёртке, которым его чуть не прибили – на нём написано, что он со взрывающейся карамелью и мармеладом, и где-то там в составе ещё должна быть пометка, что всё слипнется от сладости. Дети такое просто обожают, ну и он, чего таить, тоже. Одна из его слабостей, потому что в Америке невозможно не стать сахарозависимым. И как только Ибо догадался. – Ты что, решил в американский футбол сыграть? Захотелось броски потренировать? К твоему сведению: это парковка, а не поле. – Из тебя вышел бы хреновый ресивер, Чжань-гэ, – Ибо упирается ладонями в колени, смотрит на Сяо Чжаня и даже не пытается сдержать смех, а ему хочется запустить в него обратно этим же батончиком. Так сказать, пас передать, и по лбу. Жаль только, батончик уже пострадал – от падения надвое переломился. Сяо Чжань качает головой, разрывает обёртку и показывает всем своим видом, что не поведётся, неа, его так просто не взять. – Надеюсь, ты оценил мою заботу, – самодовольная ухмылка оказывается прикушена губой, Ибо выпрямляется, качается взад-вперёд и выглядит чертовски довольным, ждёт же, хитрый, свою похвалу. А Сяо Чжань правда не знает, куда деться. Похвалить, он сглатывает, но стойко держится и надеется, что его замешательство можно воспринять как желание побыстрее вгрызться в батончик. Устоять перед ним, перед шоколадом... Не может, да, совершенно не может. – Я ценю твою заботу обо мне Бо-ди, очень, – Сяо Чжань делает последнюю затяжку и тушит сигарету, хмурит брови для серьёзности. С шуршанием обёртки это выглядит очень забавно, словно Ибо наяву видит перед собой все смешные мемы с котами в интернете. Из него так и рвутся смех и несколько шуточек, ох, а Сяо Чжань на себе чувствует, что тот еле сдерживается. Поэтому он откусывает по кусочку, одновременно жуёт и набивает щёки, как хомяк, раз уж тому посмеяться охота. Но... Сяо Чжань сам не выдерживает, прыскает и едва не давится шоколадным взрывом во рту, отчего Ван Ибо чуть ли не валится на асфальт – от смеха и от того, как мило, обиженно и надуто сейчас этот парень выглядит. Да-а, Сяо Чжань – именно тот случай, когда татуировки не делают суровее, ведь улыбка... Она... Ибо сглатывает, и не от желания тоже съесть этот чёртов батончик, хотя шоколад, ну, он тоже его любит. – Дурак, – с набитым ртом бросает ему Сяо Чжань, сжимает обёртку в кулаке и им же пихает Ван Ибо в плечо, когда тот забирается в кузов и усаживается рядом. – Нет, ты дурак, – и Сяо Чжань не удерживается от закатывания глаз, когда его хлопают ладонью по бедру, а он ведь не хуже – бьёт в ответ. Ибо смотрит возмущённо, будто оскорбился до глубины души ответным ударом. Сяо Чжань вскидывает бровь и снова ударяет его, теперь уже в бок. Ван Ибо не заставляет себя долго ждать, поворачивается к нему всем телом и даёт чуть ниже спины, так что теперь очередь Сяо Чжаня открывать рот и оскорбляться. Воздух застревает где-то в горле, между биением сердца, да и возмущение там же. Сяо Чжань этого не делает, не обижается совсем, только ухмыляется, точь-в-точь копируя выражение его лица, и продолжает драку, будто им лет по семь и они не могут что-то поделить – и ладно бы, если бы в этом была вина батончика... Он, кстати, уже забылся. Остался шоколадом в уголке губ Сяо Чжаня, к чему Ван Ибо ну, того, прилипает. Неосознанно. Сильно. Бесповоротно. То же самое думает и Сяо Чжань – красива, чертовски красива, его улыбка. Нет, эта хитрая полуухмылка. Ему идёт. И счастье идёт больше, чем алкогольное беспамятство. Теперь сердце сжимается ещё сильнее, и от неприятной боли. А драка продолжается. С обоими проигравшими. ...Когда перепалка заканчивается, в руке у каждого оказывается по баночке лимонада, и Сяо Чжань, незаметно скосив глаза, убеждается, что это не пиво. Он даже выдыхает – думает, что незаметно для Ван Ибо, но нет, тот замечает. И ничего не говорит. Ведь с каждой проведённой рядом с Сяо Чжанем минутой начинает казаться, что раньше они уже встречались. Может, раз, и поэтому он не запомнил? Не мог же он с ним... Сяо Чжань не похож на того, кто не прочь. Но чёрт знает, как их определять, радар на такое настраивается только после выпитого алкоголя. Всего один коктейль, ничего серьёзного, просто для уверенности, хорошего знакомства и разгона одиночества. Так думает Ибо. А Сяо Чжань ничего не думает – вспоминает, что, в общем-то, сбежал: уволился с работы, решил себе ту же в новом месте подыскать, и вообще, в другом городе, хотел найти что-то, похожее на счастье, с кем-то, а тут пикап. А в пикапе он. И мир как будто снова обрушился на него темнотой и грохотом музыки. И у этой темноты появилось имя – Ван Ибо, ведь до этого Сяо Чжань не знал, как... как его зовут. Теперь нечто, не дающее ему покоя, обрело имя, зашибенно. Он зарёкся впредь в клубы ходить, но Ван Ибо его и без клубов нашёл, а он, может, и сам хотел найтись. Не признавался. И не говорил тому – «Ибо, знаешь, тут такое дело, мы, я... тебя знаю. Представляешь?». Выходит, так-то, по-дурацки. Ладно, просто дерьмово. Ибо хотя бы отдал ему должное: спас от самой глупой в мире смерти из-за неудачи и адского солнца. А Сяо Чжань думал, что спас его от самого себя. Или от такой же идиотской смерти, ведь кто, ну скажите, кто захочет собственной рвотой захлебнуться, да ещё и на скамейке? Но нет. Сяо Чжань не спас. И вряд ли спасёт. Со стороны молчание могло показаться тяжёлым, но на самом деле оно было совсем не таким: духота осталась в зените дня, за ней же ушла и та неловкость, что не имела объяснения. А для Сяо Чжаня она имеет. Ведь он его знает, и чувствует себя от того паршивее некуда. И убеждение, что всё не так уж и плохо, вообще не работает, потому что выглядит, как обман. Или скорее самообман. Сяо Чжань трёт шею, одним глотком допивает лимонад, откидывается назад и упирается ладонями в кузов. Вглядывается повнимательнее в звёзды над их головами. Затылком чувствует, что Ван Ибо не следует его примеру, смотрит на него, хотя зря это он, на небе и правда настоящая красота. А Ван Ибо думает, что красота прямо перед ним, во плоти. И что в Сяо Чжане такого интересного? Он же сплошное чёрное пятно, на нём обычная майка и штаны, эти новомодные, с дырками, он всяко теряется на фоне Ибо, с его-то забавным принтом монстра на футболке. И шорты у него тоже интересные – синие, со скейтами, будто плавательные. Сказать по правде, Сяо Чжань был бы очень даже не прочь где-нибудь искупаться, нырнуть с головой и освежиться. Если б только они могли сделать это вместе... Ох, Ван Ибо точно топил бы его в воде, а потом нырял бы за ним, под толщу, несмотря на соль, которая щиплет глаза. Ибо подхватил бы его, а, может, ухватился бы за него, как утопающий и... И. Сяо Чжань знает, что за чем следует, так что он откидывает эти глупые, взятые из фильма представления, потому что вместе они не будут. Не могут. И поцелуи его только в голове реальны. В общем, да, Ван Ибо одет забавно, как взбалмошный подросток – кстати говоря, сколько ему лет? Раз уж называет его «гэгэ», то, видимо, Ибо младше. А жизнь его уже потрепала, такое нельзя не заметить, особенно... Когда сам видел всю обратную сторону несколько дней назад. А всё, из чего можно сложить Сяо Чжаня и его жизнь – это татуировки, у него их много, на обеих руках и даже на пальцах. Набивал он их с восемнадцати, начал ещё в Китае, а потом и сам стал бить другим – не зря отходил в художку полжизни, татуировщиком стал, хотя мама вечно говорит, что он занимается не тем и в своей жизни не то ищет. А он просто плывёт по течению. Что бы кому ни нравилось, он считает своё тело холстом, и его татуировки несгибаемого бамбука напоминают о силе и о доме. Которого у него, на самом деле, никогда не было. Сяо Чжань не сдерживается, снова выдыхает, прикрывает веки и жмурится, всё равно никто не видит. Ван Ибо же понимает: этот миг на ржавом пикапе под россыпью звёзд рано или поздно закончится. Три часа, каких-то три часа в дороге будто растянулись на многие месяцы и стали не существованием, а жизнью, иначе как всё это описать? Как это ни назови – оно, чувство это, почему-то там, в сердце, забралось в него совсем незаметно. У обоих в голове пролетает одна и та же мысль: «твою мать, срань какая». Если Сяо Чжань думал, что вляпался он один, то теперь нет, в этом болоте погрязли они вдвоём. Ван Ибо же не закрывает глаза, нет. Он запоминает человека перед собой, пусть и со спины, разглядывает сейчас в первый и последний раз, ворует образ, прячет его в своей голове, чтобы в любой момент достать и... сделать себе больно. А Сяо Чжань теперь знает, как выглядит взгляд Ван Ибо, понимает, каково это – чувствовать его на своей коже. Это чувство душит. Не одного его душит.

***

4 недели спустя.

Ван Ибо скучающе смотрит на плавающую дольку лимона в полном стакане с минералкой и стучит костяшками по барной стойке – непонятно, что он там отбивает, но диджей за пультом делает это всяко лучше него, прям уши закладывает. Сам же бармен недовольно посматривает на него, ведь чего это он, из всего такого разнообразного списка пьяного счастья только воду заказал, а сидит и место на барном стуле занимает. Но, в общем, ему поебать, что-то же заказал. Ибо не пьёт уже четыре недели, даже сам вид пива раздражает, и во рту появляется этот неприятный вкус горечи, когда он поворачивает голову в сторону разговорчивого соседа. Раньше бы тот точно стал его собутыльником или партнёром на ночь, но нет, не в этот раз, он ищет только одного человека. Ван Ибо не слушает болтовню, всматривается в то, как сосед держит бокал с маргаритой за ножку, и думает, что всё это окажется или на нём самом, или на несчастной стойке липким пятном. Отвратительно. Но разве он может осуждать? Сам, небось, так же выглядел, когда не мог прожить ни один свой вечер без алкоголя: сидел точно такой же готовый и не способный даже двух слов связать. Зато гораздый на чёртов секс в любом месте: ведь далеко идти не надо – вон, свободная кабинка туалета, и всё, делов-то, трахайтесь на здоровье. Ибо резко поворачивается, когда незнакомец кладёт на его плечо руку, и сбрасывает её одним движением плеча, а тот чуть ли не валится назад – настолько пьянющий. Сука. Ибо, вставая, опирается о край барной стойки и с очередным приступом отвращения отмечает, какая же она грязная. Клуб не самый крутой, но он по крутым и не ходит. И Чжань-гэ тоже. И как только раньше он мог вот так вырубиться и представить, что под щекой не деревянная поверхность, а подушка? Слюни ещё, наверное, пускал и разговаривал во сне. Да уж. Теперь он вряд ли вернётся к такому. Может, сон его не самый спокойный сейчас, но снотворное немного помогает. Не так хорошо, как хотелось бы, ведь раньше он запивал таблетки пивом и отрубался лучше чёртового медведя во время спячки, но нет, больше никакого, никакого, мать его, алкоголя. Он с этим покончил. Не сделает больше ни глотка. Потому что он, пьяный, не смог запомнить Чжань-гэ и вспомнил о нём только спустя неделю, спустя эту блядскую, просто нескончаемую неделю, которую он рылся в своей голове, разгребая весь скопившийся мусор. И он столько всего вытащил. Но руки Сяо Чжаня помнились хорошо – мягкие кисти, которые он так неосторожно хватал по пути к мотелю, такие аккуратные, что можно было бы обхватить своей большой ладонью и... не дать уйти. Он столько всего мог, но ничего не сделал. И не понимает, как так вышло, как он влюбился в человека, о котором ничего не знает. ...Которого не знает даже, где теперь искать. Он ходит в эти клубы с одной надеждой – встретить его, но в свою удачу не верит. И в себя тоже не верит. А в Чжань-гэ просто не может сомневаться, и делает это, что зная о нём – так это его имя и возраст, а ещё эти глупые истории, которые он прокручивает в голове так же нескончаемо, как всю эту неделю самокопания пьяные воспоминания. Как будто история про соус в тако может успокоить. Да, чёрт возьми, да, она может. И история про то, как же Сяо Чжань мечтает завести собаку, тоже. Ван Ибо хотел бы помочь исполниться этой мечте, эта мечта стала и его мечтой тоже, хотя он никогда не думал о домашнем питомце до этого. Какой домашний питомец, если и дома-то нет?.. Голос Сяо Чжаня в каком-то смысле стал колыбельной, вырубал лучше подсчёта овец и, может, даже лучше самого снотворного. Его голос – молочный шоколад; и крошка, застрявшая в уголке его губ тогда, на заправке, мерещится постоянно. И родинка под губой тоже. Интересно, она сладкая? А поцелуи с ним тоже сладкие? Хочется стереть её или слизать, и нет, не родинку, шоколадную крошку. А вот родинку – просто нескончаемо целовать и искать по телу другие, спрятанные. Откуда он слышал, что родинки появляются в тех местах, где тебя чаще всего целовали в прошлой жизни? Неважно, он уверен, что поцелуи эти были его, и родинка была там же, на своём месте, на коже его человека, которого... он боялся больше не найти. Ван Ибо понимает, что ему как никогда нужно закурить, вот прямо сейчас. Он обошёл танцпол не один раз, послушал ругань, едва ли не устроил потасовку, и его уже собирались вежливо выпроводить, но не тут-то было: громила нормальный, свой оказался, Ибо его подкупил. Но всё зря – деньги на ветер ушли, лучше бы его выкинули. В этой толпе тел Чжань-гэ не нашёлся. Наверное, и не найдётся. Что Ибо вообще тут делает, что ловит? Он идёт напролом, снова ни о ком не заботясь, толкает всех без разбора, потому что какая разница, всё равно все пьянющие. Проводит вспотевшей ладонью по лицу и останавливается. Что? Спина, чужая спина, прямо перед ним, прямо по чёртовому курсу, почему она такая знакомая? Он тянет руку, хочет коснуться, развернуть, посмотреть в глаза и удостовериться, ведь он же не ошибся, да? Но... в который раз Ибо думает, что нужно перестать страдать хернёй, перестать видеть его в каждой спине, потому что ошибся, опять. Не в первый же раз. Вот только чем дальше, тем больнее становится, ёбаный мазохист. Он собирается обойти парня, говорит себе, всё, на сегодня хватит, но только на сегодня, и думает, что нужно ещё какие-то клубы по карте найти, вдруг Сяо Чжань в другой части города. Их же здесь, этих клубов, просто пруд пруди. М, а, может, Чжань-гэ вообще перестал ходить в такие места? По тату-салонам пора уже пройтись? Нет, такие вопросы нужно решать только с сигаретой в зубах, так получается не нервничать, и Ибо хочет пойти дальше, всё-таки к выходу, но не тут-то было. Кто-то сжимает плечо, и Ван Ибо уже готов накинуться с кулаками, потому что заебали, эти веселящиеся, да только... – Я уж думал, померещилось, – улыбка Сяо Чжаня слишком дрожит, глаза чересчур сильно блестят, и ладонь мокрая, как его, а ещё ему мерещится – и если у Ибо это была родинка, которая сейчас прямо перед ним, под потрескавшейся губой, на которую он не отрываясь смотрит, то что же это у Чжань-гэ? Ибо не хочется поднимать взгляд – его тянет, даже не замечает, что голова кружится, а Сяо Чжань, как из ведра холодной водой обливает – ну, или пивом, раз уж они в клубе, хотя сравнение так себе. – Да, конечно, это ты. Не мерещится. Ван Ибо и клубы – вещи неделимые. Ты... Ещё держишься на ногах? Наверное, тебе нужно домой, Ибо, потому что ты... – так Чжань-гэ считает, что он пьян, да? Неужели принял блеск его глаз за опьянение? Но чёрт возьми, блеск-то от радости! Ибо нашёл его. Точнее, это Чжань-гэ его нашёл. – Я не хочу, чтобы ты до крайнего беспамятства напился... Пошли домой. – О каком доме ты говоришь, Чжань-гэ? – в голосе Ибо могла быть грусть, о, она всё время там была, но перед ним Сяо Чжань – тот, кто эту грусть развеял в дороге так, что он уже не может жить без него и не представляет, как. Поэтому Ибо только хмыкает – а потом отрывается от родинки, поднимает взгляд и улыбается. И улыбается не только ртом, но и глазами. Чжань-гэ растерян, боже, действительно поражён: Ибо же слова сложил, не шатается туда-сюда, говорит нормально. А Сяо Чжань столько ему наговорил, подумав, что тот не запомнит. Но теперь Ван Ибо, чёрт возьми, ничего не забудет, ни одного слова, ни одну его мысль, будет греть ими себя, даже если это будет чёртов Техас, в котором и без этого можно живьём сжариться.  – Разве можно назвать домом номер в мотеле, м? – Ибо приходится кричать из-за музыки, но он бы очень хотел, чтобы эти слова были произнесены шёпотом – был бы больший эффект, но Сяо Чжань и так ловит каждое его слово. Да и понимает всё: действительно, нет его, дома, когда весь твой дом – это один человек. – Ван Ибо, ты с каких пор не пьёшь? – Чжань-гэ округляет глаза, но видно, что он едва не смеётся, и Ван Ибо мог бы обидеться, но они теперь квиты. Ибо даже удерживает себя от того, чтобы пихнуть его хорошенько – не в этой ситуации. А ещё Ибо наконец замечает, что сам Чжань-гэ не убрал руку с его плеча, так что... Ну, он тоже хочет, поэтому кладёт руку на плечо Сяо Чжаня, а потом, как бы ненароком, уходит вверх по шее, дальше, к тёплой щеке, которая становится пунцовой под большой ладонью... – С этих, хочу запомнить лицо Чжань-гэ. Они сталкиваются лбами, Ван Ибо ощущает, как капля пота с волос Сяо Чжаня падает ему прямо на кончик носа, но он не убирает её, пусть и щекотно. Чжань-гэ смотрит на него сквозь полуопущенные веки, и Ибо может только догадываться, что же там плещется, на дне его радужки, какие эмоции и какие чувства. Но он точно не чувствует одного – сопротивления – и это уже говорит о многом. Никто не отпихивает Ибо, даже не убирает руку, когда он подушечкой большого пальца стирает такую же бисеринку пота над губой Сяо Чжаня, проводя по колючей щетине, – боже, с ней он стал ещё брутальнее, настоящий байкер. Что смешно: из них двоих только Ван Ибо умеет водить мотоцикл, но он научит Чжань-гэ, обязательно! Если тот захочет. И если они вдвоём с него не свалятся. – Ибо... – он еле разбирает своё имя на своих губах, их разделяют каких-то жалких два сантиметра, которые просто нужно преодолеть. – Да, Чжань-гэ, очень хочу. Всего тебя запомнить хочу, – Ибо кивает головой, и Сяо Чжань сам сокращает между ними это расстояние, прикасается к его губам первый – и он первый, кто делает это так осторожно и так боязно. А вот Ибо не страшно совсем: они ведь вдвоём, держатся за руки в кольце танцующих, пьяные точно друг другом, а не алкоголем. Ведь он им и не нужен: от одного поцелуя сносит крышу так, что Ван Ибо ничего уже не слышит, только чувствует стук своего и его сердца.

***

Они целуются, и Ван Ибо не может поверить, что ощущение того, как тебе снова и снова дают под дых, может быть настолько приятным: не выходит дышать, когда вместо вдоха прихватываешь его нижнюю губу, пока он откидывает голову назад, так и уговаривая «Бо-ди, мне нужно дышать». А этот Бо-ди как будто мимо ушей пропускает, но на самом деле слышит всё: и поэтому Сяо Чжаню становится ещё труднее вдохнуть, когда Ибо опускает голову и кусает нежную кожу на кадыке. Чёрт, звук того, как Сяо Чжань с придыханием пытается сдержать внутри себя стон, лучше всякой музыки. Ван Ибо так бы и записал это, чтобы слушать на повторе вместо ненавистного радио – и ему бы точно не надоело, как и не надоело бы ощущать бешеный пульс Чжань-гэ. А Сяо Чжаню не надоело бы плавиться от того, с каким причмокиванием Ван Ибо это делает – и член уже так ноет, болезненно упираясь в ширинку, что хочется самому вгрызться в кожу Ибо, подобраться к шее, пересчитать губами каждую родинку и тоже самое сделать с мочкой – втянуть её, чтобы в голове Ван Ибо случился взрыв, хотя так они оба кончат быстрее, чем успеют раздеться. А эта одежда уже будто жмёт и натирает – так мешает. Раньше ничего романтичного в том, чтобы обмениваться слюнями, Ван Ибо не видел, но теперь, отрываясь от него, взглядом прикипает к ниточке, что тянется от губ Сяо Чжаня к его губам. Внизу живота что-то стягивает, ощущения такие острые, как будто его впервые кто-то так под себя подминает, а этот гэгэ ещё и трогать любит, руки так и мнут показавшуюся из-за футболки талию, и каждый отпечаток словно на коже остаётся. Всё горит. Внутри и снаружи. И Сяо Чжань тоже сгорает: его пунцовые щёки всё говорят за него. Вообще, в понимании Ибо любви не существует, но... Его любовь прямо над ним нависает, упирается коленом между раздвинутых ног, и говорить, что её нет, когда член стоит уже так, что больно, и сердце стучит, будто оно где-то в горле, нет смысла. А вот желание развести ноги шире становится только сильнее, и в этом есть смысл, когда Ван Ибо сгибает ногу и упирается голой коленкой прямо ему в пах – и хочется от нахлынувшего жара потянуться, расстегнуть его ширинку и коснуться, но тут же дать себе по рукам. Ибо ведь не может этого сделать: Сяо Чжань прижимает его за кисти к кровати, поэтому он только призывно вздёргивает подбородок, приоткрывая свои губы. Сяо Чжаню же хорошо, пусть смотрит. Развести ноги... Нет, чтобы Сяо Чжань сам их развёл и забросил на свои плечи как можно скорее – а эти его плечи... Как-то Ван Ибо подумал, что они совсем уж хрупкие, но как же он был наивен, потому что напрягшиеся мышцы Сяо Чжаня с выпирающими венами выглядят охуенно сексуально, а ещё этот взгляд – желание выебать так, чтобы Ван Ибо забыл своё имя, умея кричать только его, Сяо Чжаня, читается там очень открыто. Ресницы Сяо Чжаня подрагивают; стоит только Ван Ибо высунуть свой язык и провести им по губе, и, когда одна рука оказывается свободна из-за ослабшей хватки, Ибо времени зря не теряет: притягивает Сяо Чжаня к себе за затылок, шепчет куда-то в щёку. – Заведём собаку, Чжань-гэ, и дадим ей какое-то милое прозвище, идёт? Только по утрам с ней гуляешь ты, потому что кое-кто определённо не будет давать мне продыху ночью, я же просто с постели подняться не смогу. Ван Ибо знает, что подействовало, чувствует же, как под майкой Сяо Чжаня расслабляется напряжённый живот. Хватка на второй руке тоже слабнет, так что Ибо меняет их обоих местами и усаживается сверху. Так же неожиданно, как и Сяо Чжань хватается за край его футболки. Пальцы... очень внезапно оказываются на животе Ибо, и от этого все слова теряются, а ведь у него столько ещё в запасе подколов было. – Да, Бо-ди, – твою мать, думает этот несчастный Бо-ди и чуть не спускает в штаны от того, насколько хрипловатый голос Чжань-гэ крышесносно звучит. Ибо откидывает голову назад и сглатывает, Сяо Чжань, смотрящий на Ибо снизу вверх, еле выдерживает этот вид, так что футболка быстро отправляется на пол, когда Сяо Чжань приподнимается, удерживая Ибо на своих ногах. – И снимем дом, какой-нибудь небольшой, у моря, как в этих фильмах. Понимаешь, о чём я? – Неа, Чжань-гэ, просто хочу, чтобы ты уже трахнул меня, а не заливал про фильмы, – ну, думает Сяо Чжань, сам же всё это начал... ...Ван Ибо как-то упускает момент, когда его начинает вести от того, как Чжань-гэ трогает его член: его ладонь в два раза меньше ладони самого Ибо, он никак не может перестать думать, представляет, как бы его рука смотрелась на члене Сяо Чжаня: хорошо или очень хорошо? Ибо решает проверить – проводит от начала дорожки волос прямо к резинке трусов, хмурится, потому что какого хрена они ещё на нём, а потом складка на лбу разглаживается сама собой от того, какой звук срывается с губ Сяо Чжаня: полувсхлип, который хочется поймать ещё и ещё, раз уж первый не успел. Ван Ибо обхватывает его стоящий член и кусает за подбородок, добавляя к размытому контуру губ ещё и свои следы зубов, и таки снова получает стон, который хотел услышать. Чжань-гэ такой чувствительный. – Блять... Почему эти штаны ещё на тебе?.. Чжань-гэ... Ох, блять! – повторяет Ибо, захлебнувшись своим вдохом, ведь Сяо Чжань, как только Ибо открыл рот, – почему-то не занятый его губами – начал надрачивать грубее, сжимая у основания. Ибо действительно дурно, дурно от того, насколько хорошо. Ибо сбрасывает темп, мягко поглаживает головку члена Сяо Чжаня и опускает взгляд снова, на его пальцы. Не так далеко от исполнения желание Ибо, чтобы они оказались в нём, растянули, нашли заветную точку... Эта мысль уже доводит до мурашек, хотя вторая рука Сяо Чжаня, которая ведёт по пояснице, нежно царапая кожу, вообще все мысли из головы выбивает. Ибо еле удерживается от того, чтобы не толкнуться ему в руку – руку, забитую татуировками. – Гэгэ, твои татуировки такие красивые, и ты невероятно, бл... Блядски невероятен, – сбивчивые слова опаляют ухо Сяо Чжаня, и с влажными звуками это звучит ещё более развязно. «Матерись, боже мой, матерись сколько угодно, только не останавливайся», – хочет выпалить он. Но замирает, когда Ван Ибо обводит ушную раковину языком, самим розовым кончиком, оставляя мокрый след, который горит огнём и скручивает всё внутри. – Гэ, – растягивает Ибо, дует на покалывающую кожу и кусает мочку, всасывая небольшую серёжку с камнем. По позвоночнику Сяо Чжаня будто скатывается тающий лёд – так вот как, значит, в нём? Рот Ван Ибо горячий, язык шершавый, и щёки очень хорошо втягивают, а зубы такие острые, что порезаться можно, но он осторожен. Ван Ибо выпускает мочку, Сяо Чжань не контролирует себя, оставляет плоть Ибо и тянет к пухлым губам пальцы, влажные от естественной смазки. Хитрую, ликующую ухмылку с лица Ван Ибо, похоже, ничего не смоет. И появившаяся от того ямочка на щеке... чёрт. Ван Ибо аккуратно обхватывает кисть Сяо Чжаня, поворачивает ладонью вверх и целует у начала переплетения вен, прикусывая зубами. Взгляд Сяо Чжаня плывёт, но отрываться он не хочет и не будет. Потому что Ибо – как зефир, политый шоколадом, сладкий и снаружи, и внутри. И... упругий, как эти чёртовы поцелуи, которые он оставляет на коже; а ещё до безумия воздушный, потому что кончик носа движется по линиям, по фаланге и ногтям без укусов, совсем мягко и невесомо. А потом Ибо ртом захватывает всю длину двух пальцев, и мир теряет смысл: все сравнения застилает одна волна наслаждения. Ван Ибо знает, о, тут и догадываться не нужно, что же видит перед глазами Сяо Чжань. Совсем не пальцы. Ибо он не против повторить то же самое с его членом, лишь бы только слышать такие вдохи. Бесконтрольны они, и бесконтролен Ван Ибо, который вытворяет такое, зная одно: Сяо Чжаню невозможно приятно, и Ибо уже самому хочется, чтобы он вцепился в его волосы, даже если это и дреды, даже если и неудобно, просто потяни. Ван Ибо втягивает пальцы по самое нёбо, старательно посасывает, специально с громкими звуками, и делает язык подобием трубочки, твою ж, грёбаный Ван Ибо, и Сяо Чжаню еле хватает выдержки. И рассудка, чтоб не засадить по самые гланды, а это ведь только пальцы. Сяо Чжаню кажется, что всё ещё впереди, потому что от вида блестящей слюны у уголка губ хочется взвыть. И хочется просить не останавливаться, когда пальцы всё-таки покидают рот Ибо, будто пульсирующие от притока крови. Ибо оставляет на мокрой губе только подушечки, целует их, а потом возвращается к костяшкам, на которых выбиты иероглифы, и обводит их по контуру. – Сяо Чжань, постарайся не кончить раньше, чем я закончу. – По губам не нужно было читать, что же пытается ответить на это Чжань-гэ. «Ты засранец», и это выразительнее даже того, как дёргается его член под ладонью Ибо. Я не засранец, просто тебе слишком это нравится. А Ибо не мог, не мог просто так без внимания оставить руку, по которой когда-то проходила игла тату-мастера, и не мог не продолжать надрачивать, потому что Сяо Чжань его, его, и ему нужно, чтобы тот продолжал дышать всё так же. Ван Ибо прокладывает путь к его ключицам по рисунку бамбука, слизывает остывающий из-за кондиционера пот и чувствует, как под покрытой мурашками кожей напряжены мышцы, чувствует животом и член Сяо Чжаня, который не остаётся без внимания. Ван Ибо медлит. Медлит, чтоб его помучать. – Сяо Чжань, ты слушаешь? О, Чжань-гэ, слушаешь ведь. Хочу, чтобы ты натянул латексные перчатки на свои пальцы, взял в руку машинку и набил что-то на мне. Ты же будешь целовать меня в процессе? Я даже буду притворяться, что мне больно, если будешь забывать о том, что у меня даже родинки там есть, ведь я хочу вот... – Ибо берёт его руку и направляет пальцы прямо на тазовую косточку, – вот здесь. Здесь же красиво? Только Чжань-гэ будет видеть, что у меня там. Твои пальцы будут горячими даже через этот грёбаный латекс, так ведь? А потом мы сделаем это прямо на стуле, чтобы ты вспоминал меня, когда делаешь тату другим... – Твою мать, Ван Ибо, я сейчас... – размыкает губы Сяо Чжань, двумя руками сжимает ягодицы Ибо и разводит их в стороны. Ван Ибо, однако, сам еле держится, но ему интересно, где та самая точка невозврата, и можно ли вообще довести до неё Чжань-гэ. Сможет ли он потом сидеть, если нащупает её? – Что ты, Сяо Чжань? – на полное имя, сказанное с хрипотцой, глаза Сяо Чжаня темнеют – что, вот она, граница? И да, Ибо произнёс это уже раза три точно, но теперь Сяо Чжань отреагировал по-другому и смотрит... О господи, если он будет смотреть на него так всегда, то пределы кровати они никогда не покинут. Не отпустят друг друга. В этом есть... что-то блядское. Нет, Чжань-гэ – само воплощение этого слова, как бы румянец на щеках ни обманывал, никакого стыда у него нет, совсем его нет. Сяо Чжань поднимается, держа Ван Ибо под бёдра, следом брякает ремень и падают штаны, – ну вот, а он сам хотел их стянуть – Ибо не успевает и ногами его обвить, как тот уже придавливает собой к кровати, снимая и бельё. Пружины дешёвого матраса давят Ибо в спину; он снял ручник с предохранителя, точно оно, потому что Сяо Чжань с той же скоростью разводит его ноги и находит на скомканном постельном тюбик со смазкой. И как будто... Да нет же, блять, так же специально – Сяо Чжань берёт и облизывает два пальца, именно те, что ещё парой минут назад были во рту Ибо. Облизывает с таким причмокиванием, что недалеко и умом тронуться или кончить себе на живот быстрее положенного. Ван Ибо думает, что это нечестно – идти тем же конём, его же фигурой, но Сяо Чжань не так прост, как кажется. – Твои пальцы созданы для секса, Чжань-гэ, – Ибо глотает собственную слюну, губы влажные и немного блестят, а кадык ходит туда-сюда. В горле пересохло. Чжань-гэ пусть и смочил пальцы слюной, всё же выдавливает на них смазку. Затем склоняется и беспорядочно водит по кадыку Ибо большим пальцем, а потом накрывает ладонью горло. – А твой рот – чтобы заглатывать, Бо-ди, – довольное лицо Чжань-гэ совсем не вяжется с тем, что он делает, но Ван Ибо и не против. Даже, признаться, за. Поглаживает по руке от кисти до самого плеча, пусть его и удерживают за горло. Так вот какие у тебя кинки, Чжань-гэ. И какие они, оказывается, у меня. ...К одному пальцу прибавляется второй, а жжение внутри не отпускает – тугое кольцо мышц едва в себя один впустило, а Чжань-гэ, чуть надавливая, пробует уже второй. Ибо морщится; Сяо Чжань, внимательно следящий за сменой эмоций на его лице, целует куда-то в бровь и говорит «потерпи ещё немного». Наверное, ради этого мягко сказанного «потерпи» можно действительно вытерпеть всё. Ван Ибо чуть прогибается в пояснице, движется навстречу, чтоб пальцы Чжань-гэ уже наконец нашли простату и стало хорошо. Но хорошо ведь и сейчас, и им обоим, да? Каким бы расслабленным Сяо Чжань ни казался, а покрытый испариной лоб блестит так, что Ибо не может не открыть рот для разговоров, потому что такая большая сосредоточенность на том, чтобы растянуть его, заставляет воспринимать процесс как-то совсем не так. Наверное, Ибо это пугает. Но, наверное, он так влюбился в этого человека, что готов отпустить все свои страхи и отдаться – отдаться, когда в голове стучит не выпитый алкоголь с бурлящим весельем, а чувство, что секс теперь уже не просто сам факт процесса. Не факт того, что если жизнь тебя затрахала, то нужно быть затраханным полностью. Теперь это не панацея от одиночества, чтобы обнять кого-то после и не бояться темноты; это способ поделиться своей любовью. И чёрт его дери, если он не скажет об этом Чжань-гэ, особенно когда он так старается не сделать больно. Сяо Чжань ведь разгонит всех монстров, как уже когда-то больше месяца назад, позволив уткнуться носом в шею... – Чжань-гэ, странно говорить такое, когда внутри тебя чьи-то пальцы, но... – Ибо на секунду жмурится, потому что глаза слезятся, неприятно так и предательски. Сяо Чжань приникает к его груди, целуя по кругу сосок, из-за чего мысли как бы посылают нахер и говорят просто сосредоточиться на том, что, чувак, закрой рот, не время сейчас, тебя как бы тут растягивают. Но он просто хочет это сказать. – Чжань-гэ, в тебя влюбился ещё больший идиот, чем ты. И как только ты сделал это, м? Такое под силу только пиву было. Ты пьянишь меня дохуя сильнее, – твою налево, что за признание, думает Ибо, ведь звучит действительно неисправимо ужасно, а Чжань-гэ... – Ты сейчас сказал такое, что сделало из меня идиота меньшего, чем ты. Ван Ибо, ты просто чёртов романтик. Но я люблю таких, так что... Над ответом я подумаю, – Ибо так и хочется сказать «да иди ты», ну и забрать свои слова обратно, чтоб тоже подумать, но Сяо Чжань целует его над губой и говорит дальше. – Не потому что не люблю тебя, а потому что хочу сказать о своих чувствах к тебе что-то более трогательное, чем просто сравнить их с пивом, как некоторые. – Чжань-гэ, о, сейчас расплачусь, – фыркает Ван Ибо и двумя руками обхватывает его лицо, – сделай лучше так, чтобы я плакал от того, как хорошо ты меня ебёшь, м? – Боже мой, ты вот так всю жизнь будешь? – Или даже больше, Чжань-гэ. ...Сяо Чжань входит в него, не отрывая взгляда, и Ибо хочет попросить, «да моргни же, я в порядке», но только подаётся навстречу и мажет губами по его носу. Нет, пусть не отводит взгляда, это, мать твою, так чувственно, что ощущение мурашек по коже хочется сохранить на всю жизнь, спрятать это в том же месте, где от трепета что-то щекочет в груди. И это точно не пот, который с него течёт, хотя, да, и он тоже, потому что немного странно видеть кого-то над собой. Непривычно. С ним всё, как в первый раз. Обычно это происходило лицом к изголовью, за которое Ван Ибо цеплялся, потому что кровать ходила ходуном, угрожая скоро развалиться. Но не разваливалась, мотели же с кроватями менялись. Менялись и желания, а теперь... Оно только одно, и уже никак не изменится. Чжань-гэ просто невероятен. И видеть лицо, лицо любимого человека намного приятнее, чем расплывающиеся обои или потолок. – Быстрее. Просто выеби меня, – просит Ибо, осознавая, как грязные слова действуют на Чжань-гэ – тот слишком чувствителен и к прикосновениям, и к чему-то подобному; а Сяо Чжань чувствителен просто к нему, но Ибо об этом не знает. Сяо Чжань ускоряется, Ван Ибо цепляется за него и за несчастную постель, отдаваясь тому, как он это делает, просто отдаваясь ему самому. Он не мог позволить себе такого с кем-то, но Сяо Чжань не кто-то. Они мало знают друг друга, но чувствуют, и Ван Ибо этого достаточно. Они повстречались не один раз, чтобы сказать в начале своего пути – это точно не случайность. У них есть раны. Много ран. Ван Ибо бежал из Китая, потому что никто не принимал его, жизнь постоянно тщательно пережёвывала и выплёвывала, и у Сяо Чжаня было так же – никто не говорил, что жизнь может быть свободной. И свобода в том, чтобы найти своего человека – лучшее из того, на что он надеялся. Они – беглецы, без своего места, но их место там, где они смогут быть вместе. Дом у берега моря или тот, на который им просто хватит денег – неважно, они всё равно будут счастливы, даже если каждый день будут ночевать в машине или спать в спальных мешках под открытым небом. Счастье в том, что они смогут засыпать рука об руку. И идти к своим целям так же – Сяо Чжань верит, а Ван Ибо поддерживает веру в это. Дело не в сексе. Дело в том, что они просто нашли себя в друг друге. И, возможно, где-нибудь да найдётся их пристанище.