Road movie

Невыносимая вездесущая рыжая пыль летит в лицо. Дорога тянется без конца, и она сходит с ума от жары, действующей так опьяняюще; от беспрерывной езды на протяжении вот уже трёх суток с редкими остановками на заправках, от того, что происходящее всё ещё никак не объясняется, и она не получает никаких инструкций, кроме того, что нельзя останавливаться. В ее выгоревших на солнце волосах, отливающих медью (или медом?), гуляет ветер, они растрепались от быстрой езды и неприятно липнут к лицу, размазывая жирно блестящую алого цвета помаду, а в уголках губ и под носом собрались капельки пота. Она снимает темные очки и высовывается, пытаясь заглянуть в зеркальце заднего вида, чтобы поправить макияж, жмурясь от чрезмерно яркого солнца. На ней короткая теннисная юбка и футболка с Микки Маусом, так что она выглядит довольно легкомысленно на фоне своего спутника, будто сбежавшего с деловых переговоров, и подозревает, что так оно и было. Его костюм подходит для длительных путешествий ещё меньше, чем ее юбка. Рубашка пристает к телу, а галстук, о существовании которого, видимо, владелец напрочь забыл, удавкой повис на раскрасневшейся шее. Лицо его напряжено до предела: губы сжаты в тонкую линию, а брови сдвинуты к переносице. Он смотрит сквозь солнечные очки сосредоточенно и немного сердито, щурясь, когда они сползают по вспотевшему носу настолько, чтобы свет попадал ему в глаза, от чего в уголках глаз собираются маленькие морщинки. Он поправляет их, не выпуская руль: нельзя останавливаться. Поездка проходит в молчании, нарушаемом лишь ее сопением, пока резкое торможение едва не впечатывает ее в приборную панель, заставляя проснуться, второпях хватаясь за дверную ручку.       — Нужно переодеться, — бросает он на ходу, вылезая из машины, и, затылком чувствуя немой вопрос, делает неопределенный жест рукой в сторону багажника.       Она находит там сумку с двумя футболками без рисунка, джинсами, темными очками, и оглядывается на него. Он курит, опершись бедром на капот, позволяя ей переодеться, и она поспешно натягивает найденные вещи. Футболка слегка великовата, а джинсы сидят не по фигуре, но этого довольно, и она возвращается в машину, хлопком дверцы давая понять, что готова. Он сплевывает и тушит окурок в пепельнице авто, потому что сигареты этой марки слишком большая редкость для такого захолустья. Через пару минут он снова садится за руль, сменив свой дорогущий костюм и очки на дешёвый масс-маркет, взглядом спрашивая, все ли в порядке, и, удовлетворившись ее кивком, отворачивается. Они продолжают путь, не проронив ни слова. День клонится к вечеру, и солнце уже не кажется таким невыносимым. Ей хочется спросить, сколько ещё ехать, куда они направляются, и вообще, много чего, но когда она наконец собирается с духом, он снова тормозит, и этого достаточно, чтобы на ее лице отразилась паника. Им ведь нельзя останавливаться.       — Сегодня заночуем в этом мотеле, — говорит он, отвечая на ее мысли. — Я думаю, мы заслужили небольшой отдых и душ. И ещё… Есть одно дело.       Она напрягается.       — Какое?       — Не здесь.       Внутри оказывается мрачновато, но в целом неплохо, учитывая то, чем им приходилось довольствоваться последние несколько суток. По крайней мере, здесь есть постель, душ и даже, возможно, что-нибудь более питательное, чем сандвич и кофе с привкусом бензина на заправке. Но этого оказывается недостаточно для того, чтобы она чувствовала себя в безопасности, и едва закрывается дверь номера, записанного на чужое имя, как вся усталость последних дней обрушивается на нее разом, и после душа он находит нее плачущей на полу возле ночного столика. Сильные руки тянут вверх, заставляя встать, она не подчиняется и всхлипывает, не решаясь поднять взгляд, но чьи-то пальцы властно берут ее за подбородок, и она смотрит в его серьезное, сосредоточенное, в этот раз на ней, а не на дороге лицо, и ей кажется, что только часами перед зеркалом можно выучиться такому обеспокоенному выражению. Эта мысль неожиданно злит, заставляя оттолкнуть его, отворачиваясь к стене, но слезы предательски продолжают течь помимо воли, а голос срывается на крик:       — Объясни мне, что происходит! Куда мы едем?! Скажи мне, твою мать, куда мы едем!      — Туда, где безопасно, — невозмутимо отвечает он, всё ещё сидя на корточках.       — А где безопасно? Почему я должна верить тебе?! Какого черта ты все молчишь, зачем все эти тайны от меня, зачем мы остановились, зачем тебе оружие в бардачке…       Ее нос распух и покраснел от слез, а волосы спутались. Она похожа на маленького испуганного зверька, ищущего ласки, который хочет спрятать голову под чье-нибудь крыло. Он понимает. И без слов заключает ее в объятья, позволяя уткнуться в своё влажное после душа плечо в беззвучных рыданиях. Умная девочка. Их могут услышать. И он даёт ей эту поддержку, обнимая крепче, зарывается носом в ее волосы, шепча что-то вроде «ш-ш», «все будет в порядке», «не плачь», и, как ни странно, ей кажутся успокаивающими эти простые слова и его сердцебиение под футболкой. Она высвобождается из горячих рук и вытирает слезы тыльной стороной ладони. Потекшая тушь разъедает глаза, и перед ее носом оказывается носовой платок. Она принимает его, сдержанно благодаря, и снова коротко втягивает носом воздух, уже успокаиваясь и почему-то некстати думая о том, что этот кусочек ткани стоит больше, чем все, что на ней сейчас надето.       — Я не желаю тебе зла. Можешь считать меня… Другом. И ты все обязательно узнаешь, когда мы будем в безопасности. А сейчас нам нужно покрасить волосы и как следует выспаться. Слышишь? Ты должна отдохнуть, — убеждающее говорит он, делая акцент на слове «должна».       Она кивает головой и уже почти успокоившимся голосом спрашивает:       — Во сколько мы уезжаем?       — В 3 или в 4. Поэтому прими душ и ложись, — он протягивает ей тюбик с краской, и она беспомощно смотрит на него, точно сейчас снова заплачет.       — Я помогу, — успокаивает он. — Позови, как будешь готова.       Она снова кивает и скрывается за дверью ванной. Тишина с непривычки оглушает, так что открытое окно не может устранить неприятное чувство пустоты, поселившееся в номере, и ему приносит облегчение шум воды, доносящийся из ванной комнаты. Минут через пятнадцать она выходит из душа, завернутая в большое, почти до колен, махровое полотенце, и застенчиво жмется у входа, не решаясь его окликнуть. Чувствуя на себе взгляд, он открывает глаза и поднимается, направляясь к ней с краской в руке. Вечерняя прохлада, идущая из раскрытого окна, заставляет ее поежиться, и он будто в замедленном действии смотрит на то, как покрывается мурашками ее кожа, не тронутая загаром. Несмотря на то, что колени быстро затекают, нанося краску он старается сделать это как можно аккуратнее, чтобы не нарушить мраморную красоту ее тела. Она такая хрупкая. Покончив с этим, он отклоняется, чтобы посмотреть, хорошо ли прокрашены виски, но она слишком быстро поворачивает голову, и, кажется, он думает не о том, у нее расширены зрачки от освещения (или нет?), а глаза голубые, как небо над маковым полем в середине лета, и ему отчего-то вспоминается, как девочка, в которую он был влюблен в детстве, дразнила его персиком. Девочка была красивой, а персик сочным. Она все протягивала его, смеясь: «Укуси! Давай, ну что же ты! Кусай же!», но едва он зажмуривался, открывая рот, та убирала руку, убегала, пряталась за деревом, и он горько разочаровался, когда она всучила персик другому мальчишке, просто так, прямо в руки, а тот кинул его на землю. И сейчас, зажмурившись, он чувствовал, как что-то вновь ускользает от него, пока не ощутил на губах сладкий привкус, невесомое касание, и от неожиданности распахнул глаза. Она смотрела на него. Он выглядел сейчас таким испуганным, точно мальчишка, и она видела в нем отражение той маленькой девочки, боящейся грозы, что жила в ней самой. В его кудри хотелось запустить руку, почувствовать жёсткие волосы у себя между пальцами. Хотелось беспрепятственно смотреть в его темно-зеленые с крапинками глаза с редкими ресницами, мимоходом замечая его веснушчатые скулы, аристократический нос и лоб. Хотелось долго изучать его крепкие, хорошо сложенные ноги, живот, проступающий сквозь футболку, мужественные, мускулистые руки и изящные, почти женские кисти с голубыми жилками, но не лишённые чего-то откровенно мужского. Потом подняться чуть выше, скользнув взглядом по часам, сантиметр за сантиметром, ничего не упуская, разглядывать вырез футболки, обнажающий кожу груди, наверняка горячую на ощупь, шею с выступающим кадыком, щетину на подбородке, вокруг губ, под носом, на щеках, горбинку на носу, шевелюру с завитками и, вновь ощутив желание запустить в нее руку, задержаться на тонких губах, увидеть кончик языка, непроизвольно облизывающий их, и невесомо прикоснуться к ним своими, прикрыв глаза, стараясь удержать в памяти момент, затем в ту же секунду отстраниться и, не открывая глаз, почувствовать, как тёплые губы сминают твои, чтобы вернуть поцелуй и настойчиво потянуться языком в горячий, влажный рот, сплетаясь с другим то ли в борьбе, то ли в танце, скользнуть по нёбу, зубам и снова позволить жадным губам накрыть губы, как драгоценный нектар принимая их прикосновения. Затем, бесконечно долго целуя, оторваться наконец от них с тем чувством, с которым водолаз, ищущий жемчужины, выныривает с морского дна только лишь для того, чтобы не задохнуться; облизнуть губы, ощущая на них чужое присутствие, глубоко вдохнуть носом и, открыв глаза, столкнуться с таким же живым взглядом, устремлённым на тебя:       — Пора смывать краску.