Road movie

Они справляются с этим быстро, даже слишком, а затем его шевелюру постигает та же участь, и она вздрагивает, замазывая краской седые волосы, закравшиеся в темные кудри. Он выглядит таким беззащитным сейчас, с прилизанными волосами, сидя на полу ванной без футболки, и в нем нет почти ничего от того бизнесмена в дорогом костюме, который под дулом пистолета заставил ее сесть в машину, не позволив даже захватить из дома самое необходимое. «Нам нельзя останавливаться, » — говорил он, и она верила, хоть у нее и был выбор, который он всегда давал: дорога или смерть, и однажды она чуть не сделала неверный. «Останови машину! Останови эту чёртову машину!» — ее кулаки колотили по приборной панели, а теннисная юбка задралась до бедра, отчего он ударил по тормозам, возможно, сильнее, чем следовало, и, обойдя авто, распахнул дверцу, резко схватив ее за руку.       — Выходи!       — Пусти, мне больно!       — Выходи из машины! Ты же хотела! Давай!       Его потеря самообладания пугает и одновременно странно успокаивает. Все-таки он человек, а не бездушный робот, напоминающий больше свою машину, чем живое существо. Правда, это длится считанные секунды, а затем к нему возвращается контроль, и на лице вновь оказывается нечитаемое выражение. Он ослабевает хватку и смотрит на нее выжидательно. Она не двигается с места, и он хмурится.       — Ты хочешь жить? Выбирай сейчас. Другого шанса не будет. Или ты выходишь из машины или остаёшься со мной и больше не делаешь попыток сбежать или как-то навредить мне. Всё, что я пытаюсь сделать, — это спасти нас, и в качестве благодарности хочу быть уверен, что мне не перережут горло во сне. Необходимо лишь твоё доверие и готовность в случае чего прикрыть мой зад. Со мной хоть против всех или никак, понимаешь?       Гнев закипает в ней с новой силой. Как этот малознакомый человек может требовать такое.       — Что я получу взамен?       — Жизнь.       ***       Они выезжают из мотеля затемно. Ещё не нагревшийся воздух пахнет чем-то ночным и свежим. Дорога стрелой уходит в розовеющий горизонт, и ей всё кажется, что вот-вот, за следующим поворотом окажутся ворота, ведущие в какую-нибудь Розовую страну, где им больше не нужно будет убегать, где все непременно станет хорошо, и они смогут… Они? Ей нравилось представлять их единым целым. И если это было так, пока им грозила опасность, то кто знает, что бы было, не будь они связаны единой целью — не останавливаться. Хотя то обстоятельство, что связало их, сейчас находилось на соседнем сиденье. Она покосилась на него. Непривычно было видеть его светловолосым, но эта вынужденная мера даже пошла ему на пользу. Сонное лицо его без обычной своей серьезности выглядело моложе, а залегшие было на лбу морщины разгладились, обнаруживая благородный лоб, на который по-мальчишески спадало несколько завитков. Так просто сейчас представить, будто это не их ищут по всем штатам вооруженные бандиты, а лица не мелькают по центральному телевидению с подписью «разыскиваются», в то время как собственная семья не найдет даже записки о том, куда она направилась, но это станет неважно уже через час, потому что все они будут мертвы…       Она дремлет на его плече, когда кошмар ослепляющей вспышкой вырывает ее из сна, и он инстинктивно прижимает к себе хрупкое тельце, наблюдая за тем, как сновидение постепенно отпускает ее и она расслабляется в его руках. Доверять ему, возможно, не самое хорошее, но самое мудрое решение. В серых мотелях, как две капли воды похожих один на другой, они не задерживаются дольше, чем на одну ночь, и она почти без смущения называется чужим именем, целуя «отца» в щеку. Днём их разговоры сводятся к банальному «как-себя-чувствуешь-хочешь-сандвич». Ночью не так. Ночью по-другому. Он учит ее всему, что умеет сам. И она учится.       — У тебя неплохие криминальные способности, — смеётся он, поймав в воздухе брошенный ею бумажник. — Что тут у нас? О, хм… Довольно неплохо. Уверен, детки будут недовольны, узнав что их бедного папочку-толстяка обокрали в придорожном кафе, — он притворно цокает и смеётся, обнажая красивые ровные зубы. Она замирает.       — Как ты узнал, что он толстый?       — Это было довольно просто, учитывая мои источники.       — Источники? — она щурится, и рот сжимается в тонкую линию. Чистая ярость. — Ты следишь за мной? Боишься, что сбегу? Или, может, кинусь к полисмену, чтобы заявить о похищении? Может, ещё жучков понаставишь? Знаешь, мне не понятно, почему я должна доверять тебе, если ты сам мне не доверяешь!       Ее глаза мечут молнии, когда натыкаются на его насмешливый взгляд. Он смотрит спокойно, и не думая раскаиваться, кажется, даже позабавленный происходящим.       — Ну что ты молчишь? — наконец сдается она. Он улыбается уголком рта, а затем тянется за сигаретами, бросая бумажник на кровать рядом с ней. Балконная дверь хлопает раньше, чем она находит в бумажнике фотографию улыбающегося полного мужчины в обнимку с детьми.       ***       — Где ты работаешь? — интересуется она, лениво потягивая колу из соломинки. Они в пути с раннего утра, а жара стоит невыносимая, так что она упрашивает его купить пару баночек. С тех пор как она впервые села в его машину, он ни разу не позволил ей заплатить за что-либо, не из джентльменских побуждений, а из соображений безопасности: делать покупки по ее карте значило обнаружить себя. На счету ее родителей (а теперь ее) находится приличная сумма, но распоряжаться ими она сможет лишь после совершеннолетия. Впрочем, и по истечении нескольких недель ей вряд ли стоит это делать. Он говорил, у него есть друзья в Нью-Гемпшире, которые могут помочь вывести деньги со счета, не оставляя следов, но она всерьез сомневалась в том, что у него есть друзья.       — Так где ты работаешь? — повторяет она свой вопрос и утыкается в окно. Её стремление выглядеть как можно более непринужденно, делая вид, что это совсем ее не интересует, похвально, и он улыбается.       — Я бизнесмен, мо*.       — И какой же у тебя бизнес?       — Сеть… Ночных клубов.       Она приподнимает бровь.       — Каких клубов? Может, я знаю.       — Надеюсь, что нет, — усмехается он, — иначе мне придется там кое-кого уволить.       — Я не ребенок, — по-детски дуется она.       — По документам — ребенок. И потом, это не совсем обычные клубы.       Её рот самопроизвольно приоткрывается, но она не желает верить своей догадке.       — Ты держишь бордели? — он морщится от того, как это звучит. Ну почему сразу бордели? Всего лишь приватные клубы с экскорт-услугами для богачей.       — Не совсем. Скажем так, это более дорогие заведения. Кроме того, я замешан в политике, — переводит он тему.       — Что-то я не припомню политика с такой противной рожей, — нахальничает она и нарочито морщит лоб, делая вид, что вспоминает. Как легко ее отвлечь.       — Я не состою на госслужбе, но есть и другая работа, которую кому-то необходимо выполнять, и для такого у них есть я. Политика это грязно.       Она молчит, обдумывая его слова. Погода начинает портиться, и небо, которое ещё недавно было абсолютно чистым, затягивается дождевыми облаками. Они выглядят тяжёлыми, и ей кажется, что упади на нее хоть одна капля, она свалится замертво, но гроза, кажется, не торопится, и в сердце поселяется ощущение тревожного ожидания чего-то надвигающегося из ниоткуда, большого и неотвратимого, как смерть, но во много раз хуже. Когда у нее была горячка, ей часто снилось, что на нее катится огромных размеров шар, сносящий всё на своём пути. Дома проминались под ним, как картонные, было страшно, сумбурно и не понятно, что делать, когда весь мир вокруг тебя превращается в хаос, а она все бежала и никак не могла убежать. Возможно, было что-то общее у этого чувства с тем, что она испытывала теперь. Бессмысленный побег и бешено стучащий пульсом в висках приказ не останавливаться. Это столь же подстегивало, сколько изматывало. Уже проваливаясь в сон, она вспомнила сказанные им когда-то слова: хаос — это лестница. Она просыпается от нежных рук на своем лице, удивляясь темноте, на которую внезапно натыкается взгляд. Он гладит ее по щеке до тех пор, пока не удостоверится в том, что она не спит.       — У нас небольшие проблемы с двигателем. Придется подождать, пока я попробую что-то с этим сделать. Можешь прилечь, я постелил тебе плед.       — Это серьезно? — беспокоится она, все еще сонная.       — Нет, мо, не думаю. Отдохни еще, я постараюсь управиться за ночь.       Она послушно ложится на плед, но сон не идет. Призраки родных встают перед глазами, стоит ей прикрыть веки, и это доставляет почти физическую боль. Не спасла. Не смогла. Почему она все еще здесь и чем заслужила жизнь? «Тем, что сделала правильный выбор», — говорит он ночами, сцеловывая слезы с ее щек. Но ведь у них выбора не было. Почему же именно она? Он ничего не отвечает, а ей совестно признаваться, что у нее тоже нет ответа, и она решает во что бы то ни стало дознаться до правды, но позже. Он спас ее, и она должна ему больше, чем жизнь. Она еще не решила, что ей нужно: месть за родных или уютное убежище подальше от опасности, но зато точно знает, чего хочет сейчас. И когда эта мысль озаряет ее сознание, она понимает, что в глубине души всегда это знала. Она знала это уже тогда, когда в свои именины, спрятавшись под столом с удивлением следила, как аляповатая теткина туфля касается чужой ноги в наутюженной черной брючине, и как нога отодвигается все дальше, оказываясь вне досягаемости; она знала это и тогда, когда впервые увидела черный автомобиль на стоянке возле дома и страшно перепугалась, думая, что к ним ворвались бандиты, но вместо этого из парадной двери, не замечая ее, вышел темноволосый мужчина в костюме и сел в машину. Отец в тот вечер был не в духе, и в его кабинете до поздней ночи горел свет; она знала это и тогда, когда в 14 лет попробовала свою первую сигарету за углом клуба; дым жег внутренности, вставая поперек горла, и она упорно загоняла его в легкие до тех пор, пока ноги вдруг не перестали слушаться и она от неожиданности на плюхнулась на колени, растерянно наблюдая за тем, как кровь просачивается сквозь дырки в чулках, когда перед носом неожиданно возникла рука, судя по всему, любезно ей протянутая. Рука была холеной и пахла парфюмом вперемешку с никотином, от чего ее снова замутило, но не принять помощь было бы бестактно, поэтому она ухватилась за нее измазанной в грязи ручонкой, запоздало понимая, насколько губительно это для чужой накрахмаленной манжеты. Во взгляде незнакомца сквозило любопытство вместе с ехидством, и его лицо казалось ей смутно знакомым, но туманящийся разум отказывался признавать спасителя.         — Я… Мне… Благодарю вас, — кажется, пролепетала она тогда, вцепившись мертвой хваткой в его рукав. Он аккуратно освободил запястье и заявил, что ее родители вряд ли будут рады узнать о том, чем занимается их дочь, и все последующие дни она тряслась, ожидая наказания, которого почему-то так и не последовало; она знала это наверняка тогда, когда, обдолбавшись кокаином, они с ее бывшим парнем зависали в его коттедже (его родителей, поправляет она себя), и когда настойчивые руки начали прижимать ее к дивану, то она уже знала, чей номер стоял на быстром вызове. Он приехал через секунду, так ей показалось. Очень и очень долгую секунду. С той ночи она запомнила лишь то, как стремительно ее покидает ощущение жадных рук, сжимающих тело, а еще кровь на ослепительно белых манжетах. Все эти события — лишь факты из прошлого, не имеющие значения до недавнего времени, пока она сама не начала сопоставлять их, точно недостающие пазлы в картинке, и при всем этом, даже тогда, садясь в его машину, она все еще мало, так преступно мало знала о нем для того, чтобы сейчас, неслышно подойдя к нему со спины, пока он копается в багажнике, положить руку на его плечо, чувствуя, как он вздрагивает от ее прикосновения.       — Я тебя напугала? — беспокоится она, дыша ему в ухо.       — Нет, нет… — бормочет он, мгновенно обмякая в ее руках. Он чувствует себя воском, а она — пламя, которое живо лишь до тех пор, пока мягкий податливый воск сгорает от его огня.       — Мо, — выдыхает он, когда она целует его в шею, — мне нужно закончить с двигателем.       — Потом, — шепчет она, оглаживая руками его спину, плечи, затылок, пока он жадно вторгается в ее рот, вбирая в себя без остатка. Его губы горчат от никотина, от него пахнет потом и соляркой, желанием, и если она — яд, то он — противоядие, горькое, но такое необходимое, когда хочешь жить. И пусть она совсем его не знает, но зато ей известно о его теле такое, от чего он закусывает губу, прижимаясь еще крепче, и приглушенно стонет ей в шею, беспорядочно покрывая поцелуями горящие ключицы. Ее руки мертвой хваткой сжимают плечи, и она, заметив это, чуть расслабляется, но он понимает это по-своему, с тихим вздохом отстраняясь от распухших кока-кольных губ, заставляя посмотреть в глаза.       — Стоит остановиться, — его тон не то предостерегает, не то просит. Он старается быть серьезным, но голос выдает его. Опасная, непозволительная близость.       — Нельзя останавливаться, — шепчет она, обнимая ногами его поясницу.       ***       После она все-таки засыпает на его груди, а он любуется ей, опустив подбородок. Она красива, в этом невозможно сомневаться, но захочет ли она принять его, не как заботливого спасителя, но в качестве беспринципного эгоиста, каким он является.       Нет, определенные принципы у него все же есть. Обладая безукоризненными, надо отдать ему должное, аристократическими манерами, он никогда не марает рук, в прямом и переносном смысле. За исключением того случая, но это не в счет, мальчишка зарвался. Для приготовления блюда есть повар, считает он, а для убийства — киллер. Даже обычный гражданин, чтущий букву закона, редко не имеет на счету мелкого правонарушения вроде штрафа за парковку в неположенном месте. Его же репутация вовсе не имеет пятен, как безупречно сидящий костюм и блестящие запонки-птички в белых манжетах. Кроме того, он никогда не играл против себя. То, что один называл инстинктом самосохранения, другой считал полным отсутствием морали и бесчестием, и когда-то это расхождение во взглядах стоило ему пары синяков на ребрах и отметин от цепких пальцев на горле. Но и из этой ситуации он сумел извлечь для себя урок: не все играют по правилам, и поэтому, даже направляясь на дружескую вечеринку, имел при себе кольт. Было в этом что-то старомодное, ностальгическое, в чем он сам себе не хотел признаваться. Как много осталось в нем от того мальчишки, мечтающего стать ковбоем? И сколько человеческого — за маской невозмутимого дельца?       Он не знал, сможет ли она вникнуть в его планы, понять ту его часть, которая вряд ли являлась лучшей. И главное, готов ли он сам довериться ей? Рано, ужасно рано, конечно, думать об этом, но времени остается так мало…       Он осторожно высвободился из ее рук и пошел к машине. Через час, едва занялся рассвет, они уже были в пути.       — Если ты зевнешь так еще раз, мы улетим в кювет.       — Я могу вести машину даже с закрытыми глазами.       — Но не во сне. Где тут ближайший мотель? Он усмехается уголком рта и на ходу нашаривает в бардачке карту, которую она тут же принимается изучать.       — Вот, — тыкает она пальцем, — остановимся здесь и отдохнем. На дороге тихо, и он, придерживая одной рукой руль, берет карту, бегло просматривая, а затем звонко хохочет.       — То есть, ты нашла нам пристанище на карте Италии?       — Ты сам мне ее дал, — дуется она и включает радио, демонстративно уставившись в окно. Almost heaven, West Virginia, Blue rage mountains, Shenandoah River. Live is old there, older than the trees, Younger than the mountains, blowing like a breeze. **       — Country roads, take me home, — подпевает она, и он подхватывает, заражаясь ее энергией:       — To the place, I belong, West Virginia, mountain momma, take me home, country roads… Почему-то она ощущает легкость от этой старой, известной каждому школьнику песни, и хотя слезы текут по щекам сами, все, что она чувствует это облегчение. От того, что напряжение последних недель понемногу спадает, от осознания того, что дом, ее милый дом, с большой столовой, где всегда пахнет маминой стряпней, садом, где вечно слышится смех братьев, качающихся на папиных самодельных качелях из автомобильной шины, ее комната, доверху обклеенная плакатами каких-то девичьих групп (подумать только, как это было давно, точно в прошлой жизни), всего этого больше нет. Все, что у нее осталось, это он. И вездесущая рыжая пыль. Четко, как никогда раньше, в этот момент она ощущает, что доверяет ему.       Тогда-то все и пошло прахом. * — мо — аналог англ. bae — детка, малыш. ** — john denver — country roads, take me home