Вiддам

Каждые пять секунд на битве черных за место в шестерке, которые тянутся так непомерно долго кажутся пыткой. Для Ефима все это — словно гильотина, которая вот-вот стремглав помчится вниз, стукнув об пол острием наточенного металлического лезвия, и этот удар дрожит в его сердце. Вторит ему голос Эктора, который намеренно тянет интригу, и Кравченко понимает — либо Никита, либо Эдуард. Кравченко смотрит на него и улавливает в его глазах уже не желание бороться за место под солнцем, за разделочную поверхность, за миллион, а смешанное с досадой облегчение от того, что все кончилось и больше уже ничего не изменить. Словно все и правда кончилось, но Ефим надеется на лучшее, и все молится всевышнему. Кравченко хочет, чтобы дальше прошел Канарян, а не Никита, он хочет дойти с ним до конца. Они пережили все, что можно — огонь, вода, трубы медные — не на словах лишь. Эдуарду не страшно, от него исходит странное смирение со всем происходящим, пока Алимов нервно перебирает пальцы. Голос Хименеса-Браво в раз грубеет, холодеет, и Ефиму кажется, что занавес — вот-вот. Остается Никита, и Эдуард не смеётся, не плачет, лишь вздыхает — без эмоций совсем, потирая усы. Внутри Кравченко смешанные эмоции, но видно одно — он совсем уж не рад.

***

— Ну че, дядь, поздравляю, ты в шестерке, — Эдуард смеется в усы, потирая ладони. До приезда автобуса, который отвезет его в аэропорт около десяти минут. «Они тянутся ещё дольше, чем время на битве черных» думает Ефим, нервно прыская. От этого всё делается ещё тяжелей. Шутки и смех атмосферу не разряжают, совсем наоборот — делают воздух ещё более тяжёлым и сухим, — порви всех, я там за тебя стеной, горой. Ефиму хочется курить. Курить долго-долго, в затяжку, вальяжно, пока вся улица не заполнится едким табачным дымом и не превратится в сплошной туман. Но он не курит, давно перестал, и теперь даже смотреть в сторону сигарет себе запретил. Лучше бы запретил себе влюбляться в усатых безэмоциональных матерных гномов. — Завтра я на поле битвы, — говорит Ефим, пряча пальцы в свитере. Кравченко прячется в одежду его, смотрит его глазами, кривя уста в его улыбке. И словно все его, но сам он — не его. Веки уже не болят, а на лбу и скулах выступила холодная бледность. Так бывает, когда часов в десять вечера выходишь на улицу и сильно тревожишься. Мысли в голове растекаются, как масло по дну сковородки. — а потом — не знаю сам. Ефим заглядывает в его темные глаза, но Эдуард взгляд отводит, не смеясь больше. Он молчит напряженно, с багажом невысказанного и ненужного, наполненным густым мраком — но именно это Кравченко и нужно. Ему нужно хоть что-нибудь из того невыговариваемого, что застряло у Канаряна где-то под ребрами, укрыто кожей и безразмерным худи словно панцирем. — Потом суперфинал, победа, миллион, а дальше делай чё хочешь, — говорит Эдуард уже не так мечтательно, как ранее. У того в горле скребет что-то неясное, шипастое, царапая гортань, застревая комом, из-за чего кадык чуть подрагивает. Фарфорово улыбается, смеется натянуто, как струна — вот-вот порвется, — я бы на стажировку поехал, полетел. — Мне не хочется уже ни летать, ни ездить, — ему уже ничего не хочется. Хочется, чтобы тот, в которого ты по уши — тоже в тебя. Но Эдуард вовсе не, поэтому остается два варианта: первый — научиться говорить слова через рот, и второй — забить и забыть. Второй вариант кажется правильным. Но есть первый. И дело в том, что именно он первый, а не второй. Неоконченное предложение висит в воздухе, требует следующих слов, вынуждает думать о следующей бусине на нитке. Перебирает и перебирает круглые бусинки, ищет одну-единственную подходящую. По цвету, размеру, блеску. И, наконец, касается неуловимо к сокровенной, дотрагиваясь туда, где ткань души, как ажурная паутинка страха — липкая и тонкая. Выдыхает Ефим, решаясь прервать тишину. — Я сам, без тебя, — он говорит, аккуратно перебирая слова, — не смогу. Он выбрал первый вариант, и Ефим хочет не жалеть прежде времени. Эдуардов свитер уже не греет совсем, и он зябко ежится. Кравченко аккуратно нанизывает свои слова-красные бусины на нить, чтобы связать их с остальными, превратить в блестящие во свете луны бусы. Руки дрожат. — Я усе тобi вiддам. Ефиму давать нечего — правда бедная, нищая. Краткое молчание между словами режет воздух, нарастает тревога. Резко, свитер Эдуарда стает жаровой печкой, и его тут же обдает холодный ветер. Кравченко замечает, что Канарян на него почти не смотрит — лишь украдкой исподлобья. — Хочеш, не люби мене. В глубине души он смеется, словно Эдуард любит его. Любит так же сильно, как и Кравченко. Ефим понимает, что роняет бусы, которые так и не доплёл, и блестящие красные жемчужины рассыпаются по земле, которые он в тот час хочет собрать. Но он если даже и соберет, сплести вновь не получится — Але я не можу сам. Эдуард пристально смотрит на него, почти не моргая, облизывая сухие губы. Шепчет тихо: — Я верю. Оба слышат шум подъезжающего автобуса и переглядываются — это приближается момент прощания. Кравченко неловко прячется в свитере. Эдуард улыбается, уже не так фарфорово-стеклянно, поглаживает усы. Он отходит, поворачивается и идёт к автобусу, или старается идти. Он чувствует, что диалог незакончен, словно колючий шарф на горле остался, поэтому считает должным кинуть в след хоть что-то. Канарян не знает, насколько это правильно, но считает нужным. Подходит к ступенькам гудящего автобуса, говорит в полуобороте: — Шукай в телефонi мiй слiд, цiлуй у вiкно мої губи. Ибо Ефим, как цветок молодой — может завянуть.