Это всё, что останется после меня

Борис озирался по сторонам. Конечно, он неплохо знал эту местность, но находиться здесь сейчас было в принципе ужасно непривычно. Он не привык ходить, не касаясь земли и проходить сквозь твёрдые предметы. И, уж конечно, он не представлял, что будет когда-нибудь наблюдать свои собственные похороны. Сейчас он постоял на своей могиле, пытаясь свыкнуться с новыми ощущениями, а потом прошёл сквозь временный памятник себе же и оказался на дорожке между двумя рядами могил. Спиной к нему сидело каменное изваяние в виде страдающей молодой женщины, накрывшей голову траурной тканью. Страдающая Родина-Мать оплакивала здесь своих лучших сыновей. Подул ветер. Борис его не чувствовал, но видел, как треплет верхушки деревьев, и как по каменным складкам одеяния Родины стекают дождевые капли. Политик вздохнул: август нынче был холодным и промозглым. Он снял со своих плеч длинное призрачное пальто и укутал им застывшую страдалицу. – Холодно тебе, Россиюшка? – спросил он негромко. – Всё плачешь здесь, глядя, во что тебя превратили? Как бы я хотел, чтобы ты не плакала, чтобы ты встала, как в сорок первом, с мечом наперевес... Нет, прости. Как в сорок первом тоже не хотел бы. Да и без оружия было бы неплохо обойтись. Изваяние, конечно, не поблагодарило его за пальто, накинутое на плечи. Щербина хмыкнул сам себе. – Правильно говорят: Родина-Мать. Я знаю, что ты женщина. На таких женщинах вообще всё держится. Вон, пожалуйста: Маргарита Легасова. Дочь её, Инга, тоже самородок. Сколько женщин среди ликвидаторов было, там, в Чернобыле. Да и моя Рая... Сильнее меня во сто крат. Твоё будущее построят вот такие женщины – сопереживающие, умеющие любить, позволяющие любить. Умеющие говорить с трибун. Умные, активные. Истинные борцы Октября. Как видишь, у нас, мужчин, это всё не особо получилось. Может быть, правда, я мало старался. Но... Спасибо тебе, Родина, что подарила мне любовь. Я любил и люблю до сих пор. – Я тоже тебя люблю, – раздался за спиной Бориса знакомый голос. Он обернулся, глядя на полупрозрачный силуэт в паре шагов от себя. Губы против воли растянулись в улыбку, одновременно радостную и печальную. – Не ожидал увидеть тебя здесь, – пошутил Щербина, подходя вплотную ко второму призраку и целуя его в лоб. – Я ждал тебя, – сообщил Валерий, закидывая руки Борису на плечи. – И знаешь... Спасибо за всё. Мужчины крепко обнялись и поцеловались. Жадно терзая эти знакомые податливые губы, Борис чувствовал себя сейчас более живым, чем последние пару лет после смерти любимого. – Что будет с нами теперь? – спросил Щербина, когда они оторвались друг от друга. Легасов улыбнулся. – Не знаю. После нас останется много всего. Будет жить память о нас. А с собой мы возьмём нашу любовь. – С собой – куда? Где живут мёртвые? – В Мёртвом городе, наверное. – В Припяти, что ли? Валерий помолчал, поглаживая Бориса по щеке. Политику казалось, что учёный просто любовался им, потому что очень соскучился, и поэтому ответил не сразу. – Ты хочешь отправиться в Припять? – наконец спросил он Щербину. – Мне всё равно где быть и кем быть, лишь бы с тобой, – искренне ответил Борис. – Ты мой герой и любовь всей моей жизни. – Ты для меня значишь так много, что я не могу описать это словами, – отозвался Легасов. – И если у нас впереди вечность, то я хочу провести её с тобой. Взявшись за руки, они направились к выходу с кладбища, так и оставив борисово пальто на плечах у любимой Родины. И Родине действительно стало теплее – но не от одежды, а от любви. Потому что в конечном итоге только любовь имеет значение.