Это всё, что останется после меня

Ещё когда Валерий лежал в больнице, Щербина настоял на том, чтобы Маргарита Легасова отзванивалась ему о состоянии любимого в любое время дня и ночи. Даже дал ей внутренний номер своего Кремлёвского кабинета, глубоко внутри желая, чтобы она никогда им не воспользовалась – ведь это будет обозначать, что у Валерия дело дрянь. Борис очень переживал о его здоровье, и чем хуже становилось Легасову, тем сильнее Борис любил его. Однако, несмотря на все свои мучения, Валерий держался. Он был поистине сильный духом человек. Двадцать седьмого апреля после обеда в его кабинете зазвонил телефон. Щербина поднял трубку, ожидая услышать голос секретарши, но вместо этого в трубке зазвучали сдавленные рыдания. – Алло. Алло, Щербина слушает. Алло. – Б-борис Ев-в-д-докимов-вич... Чиновник вцепился в трубку до побеления костяшек. – Маргарита Михайловна?! Что случилось? Что произошло? Нужна помощь? – В-валера... – Что с ним? – Он... – Легасова всхлипнула, пытаясь унять рыдания, чтобы говорить более связно. – Он снова попытался... Как тогда, в больнице... Но теперь у него это получи-и-и-илось..! – Что получилось?.. Я Вас не понимаю! Сердце Бориса билось так, будто вознамерилось проломить грудную клетку. – Получилось... Убиться!.. Всё, всё кончено... Валеры нет... – Прекратите, Маргарита Михайловна. Этого не может быть. Он пообещал нам не пытаться снова. Вы просто не в себе. Успокойтесь. Я уверен, всё хорошо... – Он повесился!!! – выкрикнула Маргарита. – Так, где Вы сейчас? Я выезжаю. Вы дома? – Нет, в Крылатском... Н-но... – внезапно в её голосе зазвучали стальные нотки. – Вам нельзя сюда ехать. Вам нельзя видеть его. Нельзя! Не приезжайте! – Я приеду, чтобы успокоить Вас. И мы вместе убедимся, что ничего страшного не произошло. – НЕТ!!! Слышите меня?! Вам НЕЛЬЗЯ СЮДА!!! Это убьёт Вас! Нельзя!.. Борис бросил трубку, вызвал личного водителя, наказал Мотовилову перенять все его сегодняшние дела на себя, и через полчаса уже был в Центральной Госбольнице. – Я ищу Маргариту Легасову, – сказал Щербина в регистратуре. Администраторка молча поднялась со своего места и без расспросов повела его куда-то вглубь по коридорам и вниз на лифте. Политика трясло, он не мог врать себе, что был напуган, и в мозгу билась только одна мысль: «Не может быть, не может быть. Она просто сошла с ума, не может этого быть». Легасова стояла у больших железных дверей в каком-то подвальном помещении, куда его привели, и смотрела на него дикими глазами. – Нет. Я Вас не пущу. Не смейте! Супруга Валерия кинулась на него, но Борис был сильнее, он мягко, но крепко сжал её в своих руках и отодвинул в сторону. – Маргарита Михайловна!.. Она издала звук, похожий на рык, полный бессилия и разочарования, но Щербина торопился убедиться, что она неправа, поэтому не дал себя удержать: на дрожащих ногах вошёл в помещение и только потом понял, где он. Морг. И посреди холодного зала, обитого плиткой, стояла каталка, на которой вытянулось такое знакомое, такое родное тело, накрытое по грудь белоснежной простынёй... Как во сне, Щербина скользнул к нему, обхватывая руками щёки и поражаясь холодности кожи под пальцами. – Валера... Голова болталась на переломленной шее, перетянутой удавкой, которую, похоже, даже не попытались снять, но Борис едва ли обратил на это внимание, вглядываясь в заплывшие черты любимого лица и уродливую мёртвую «улыбку» с вываленным наружу языком, смотрел и не верил, что это правда. – Валерочка, что с тобой? Что произошло? Это же... Это же неправда? Это же всё неправда, ведь так? – прошептал Борис, чувствуя, как что-то обрывается в его груди. – Валера, скажи, что это неправда. Вставай. Прошу тебя, просыпайся и пойдём. Пока не поздно, вставай... Пожалуйста... Он пошатнулся, но кто-то вовремя подхватил его под локоть и усадил на невесть откуда взявшееся кресло. Маргарита и администраторка с тревогой вглядывались в его лицо. – Мне позвать врача? – спросила медсестра у Легасовой. Та помотала головой. – Оставьте нас ненадолго, – произнесла она глухо. – Если что, я позову врача сама. Щербина едва ли воспринимал, о чём говорили женщины. Он, не отрываясь, смотрел на своего возлюбленного, продолжая гладить его щёки, волосы, губы... Пытаясь убедить себя, что ему чудится, что всё это – не реально. – Валера, вставай. Вставай, родной. Прошу тебя... Пожалуйста... Возвращайся ко мне. Давай. Ты же можешь... Ты же всё можешь, просто проснись... – Я Вам говорила, что это плохая идея, – произнесла Легасова, не сдерживая слёз, которые катились по её щекам. – Вам нельзя было это видеть. Пойдёмте отсюда. – Нет... Я не отойду от него, пока он не очнётся. – Он мёртв! – Нет. Маргарита покачала головой. – Ладно. Вам надо немного побыть наедине, – и вышла из морга, шелестя юбкой. Борис склонился и оставил на холодных губах нежный поцелуй, а потом лёг головой на неподвижную грудь и, наконец, позволил себе зарыдать. Неужели этот немой, бездыханный человек на железном столе – его Валера, обычно такой живой, смелый, чувственный? Неужели это он лежит здесь, не реагируя на прикосновения Бориса? Как теперь жить, если это правда? – Проснись, любимый... Умоляю... Я всё сделаю для тебя, только открой глаза, посмотри на меня, поговори со мной, – шептал Щербина, уткнувшись носом в иссиня-бледную кожу. – Счастье моё, солнце моё, сокровище моё... Не дай им запереть тебя здесь. Просто проснись... Пока не поздно. Я люблю тебя. Я безумно тебя люблю, Валера, так люблю... Время остановилось, весь мир перестал существовать. Для Бориса реальность теперь состояла из холодного тела любимого, которое он обнимал, и собственного трясущегося голоса, отражающегося от кафельных стен. Он то задрёмывал, оставляя щекой большое белое пятно на синюшной груди, то просыпался и начинал безудержно причитать, то захлёбывался слезами, когда слова заканчивались. В очередной раз провалившись в небытие на грани потери сознания от горя, он очнулся от мягких рук, поглаживающих его по плечам. Борис поднял осоловевшие глаза на пришедшего: это снова была Маргарита. – Борис Евдокимович, пойдёмте. – Куда?.. – просипел он, пытаясь разглядеть Легасову получше сквозь слипшиеся от неиссякающих слёз ресницы. – Куда я от него уйду?.. – Домой. Уже ночь, Вы здесь больше полусуток. Щербина сглотнул, снова переводя взгляд на тело в своих руках. – Я его не брошу здесь одного. Легасова молчала, и политик чувствовал в этом молчании тяжесть потери, объединяющей их души крепче, чем когда бы то ни было. – Пора домой, – снова произнесла Маргарита чуть настойчивее. – Если... Если я отсюда выйду... Если я доберусь до дома, то меня ждёт только револьвер. Я не могу так... Просто – не могу. Маргарита продолжала рассеянно поглаживать его по плечу, а потом её рука замерла, и она внезапно воскликнула: – Ну, конечно! Револьвер! Поражённый такой неожиданной сменой настроения женщины, Борис даже на секунду забыл о своей боли, ошалело глядя на Легасову. Учёная распрямила плечи, нахмурилась, становясь снова той властной, несгибаемой женщиной, которой он её знал. – Что? – Если человек мучается настолько, что захочет покончить с жизнью, то выберет способ, который вызовет у него минимум дополнительных мучений. Сами подумайте, насколько тяжело умирать от повешания! – Я Вас не понимаю, – в ужасе прошептал Щербина. Маргарита посмотрела на него сверху вниз. – Револьвер, Борис Евдокимович! В ящике его стола, в двух шагах от места, где Лёша нашёл его висящим, лежит наградной револьвер. Мой муж даже немного стрелял в тире – не слишком хорошо, но попасть в мишень и в свою голову – всё же есть разница, согласитесь? – И... Что? – Почему же он тогда не выбрал оружие? Почему верёвку? – У него немели руки. Я помню, как я постоянно массажировал их, чтобы вернуть чувствительность его пальцам, – пробормотал Борис, нашаривая под простынкой маленькую холодную ладонь. – Такие пальцы просто не нажмут на курок. – А удавку сплести немеющими руками намного легче? – с сомнением переспросила Легасова. – Вы видите, что патологоанатом её даже не снял? Эти узлы... Почти что морские. Валера сроду таких не вязал. Это не простая удавка. Борис поразился этим всем рассуждениям, ещё, правда, слабо понимая, куда она клонит. – Да, и..? – А есть ли на верёвке отпечатки пальцев? – Что?! Но Маргарита уже не слушала. Возбуждённая своей какой-то неозвученной мыслью, она быстро покинула морг, вскоре вернувшись с ещё одним человеком. Он провёл над верёвкой ультрафиолетовой лампой и озадаченно кивнул: – Никаких отпечатков. – Но его нашли с голыми руками! – возмутилась Легасова. Криминалист пожал плечами и вышел обратно, а женщина стояла, пылая так, что Щербина чувствовал исходящие от неё волны жара. – Маргарита Михайловна, что происходит? – Его убили. Он не сам. Я чуяла с самого начала, что что-то здесь не так! – Да бросьте... – слабо проговорил Борис, поглаживая покатое плечо Валерия. – Кому это надо... – Его коллеги завистники, наверняка. Завтра он должен был представлять в Институте очередной большой доклад по Чернобыльской аварии. Его не любили за его энтузиазм, его затравили, Вы не хуже меня это знаете. Нет, он не сам. Кто-то всё хорошо продумал, но ему это так с рук не сойдёт. Я хочу мстить за своего мужа. Вставайте, Борис Евдокимович. Это то, что Вы можете сделать для человека, которого любите больше жизни. – Отомстить за него? – поражённо отозвался Щербина. – Да. Наказать виновного, найти его. С Вашими связями это получится лучше. И рассказать миру о настоящем Валерии Легасове – сильном человеке, который никогда бы не убил себя сам. – Но... Почему Вы так уверены? Взгляд Маргариты неожиданно смягчился, став сочувственным и практически сентиментальным. – Он знал, сколько боли его смерть принесёт Вам. И он слишком Вас любил, чтобы причинить Вам такую боль. Она склонилась и обняла Бориса за плечи, позволяя спрятать лицо на мгновение в шёлковом платочке, укращающем её шею. – Я сегодня разбирала вещи... У меня его кассеты, которые он писал в последние месяцы. Поехали к нам, я отдам Вам их и ещё что-нибудь... На память. Что-то, что поможет Вам бороться. Пришлось подождать ещё некоторое время, пока Щербина плакал у Легасовой на груди, а потом жадно целовал лицо своего любимого, прежде чем покинуть его навсегда. *** На прощание и на похороны Борис просто не смог заставить себя пойти. Он был уверен, что если увидит Валеру ещё раз, то снова прилипнет к нему, наплевав на количество народа, будет говорить слова любви, обнимать и целовать, и отправится в дурку после этого. Мысль о том, что он ещё может быть полезен своему любимому, заставляла его держаться, хотя рука сама часто тянулась то к стопке бумажных пачек парацетомола, то к револьверу... Боль по Валерию пронизывала каждую клеточку его тела, каждый вздох, каждую секунду его существования. С каждым днём справляться становилось всё сложнее. Почти сразу после смерти любимого у Щербины открылся сильный кашель, и его личный врач со скорбной миной подтвердил, что это раковая родинка дала о себе знать – онкология кожи очень часто пускает метастазы именно в лёгкие. Все, конечно, понимали, что это уже, скорее всего, необратимо, и теперь Борис торопился. Он хотел успеть защитить своего Валерия, добиться его признания хотя бы после смерти. Но сама смерть не страшила его – там хотя бы не будет этой всепроникающей боли, которую он испытывал в разлуке с Валерием Легасовым. Пусть там вообще ничего не будет, плевать, лишь бы не помнить каждую минуту, что любимого человека больше нет. У Маргариты тоже случилось несчастье – её сына посадили в тюрьму, как она сама утверждала, по ложному обвинению. Семья Легасовых была Борису не чужой, поэтому он взялся ещё и за это – постараться освободить Алексея из заточения. Он стал всё чаще бывать у Маргариты – только с ней он мог быть откровенен и горевать в полную силу, здесь о нём знали важные вещи, здесь его принимали. Его собственный сын не пускал его на порог после смерти матери вот уже год – считал его виноватым в произошедшем. Сама Раиса, однако, накануне смерти, изъявила желание поговорить лично с мужем: она тогда спросила с серьёзным видом, любит ли он того мужчину, о котором говорил. Борис ответил, что любит так, как не представлял, что вообще возможно любить. Тогда она спросила, счастливы ли они оба, и, конечно, чиновник ответил: да, однозначно, они счастливы друг другом. После этого умирающая женщина долго обнимала его, сказав на прощание: «Хоть кто-то из нас двоих смог быть счастлив. Иди с миром, Боря, ты хороший человек». В тот день он понял, что она уже практически за порогом, и не удивился, что она умерла буквально через пару дней после этого разговора. Они остались вдвоём – Борис и Маргарита – как боевые товарищи на фронте против всех ужасов, выпавших на их долю. Против жестокости советской системы, по вине которой случился чернобыльский кошмар, отнявший столько замечательных жизней. Против общества с одномерным мышлением, в котором любовь между людьми одного пола недопустима. Против личного горя, против одиночества, против болезни и смерти. В декабре восемьдесят восьмого Щербина появился снова на пороге коттеджика по улице Пехотной, ослабевший и больной. Легасова заварила грудной сбор, чтобы хоть немного унять душераздирающий кашель Бориса, и они удалились в комнату, бывшую раньше супружеской спальней. Сегодня политик был мрачнее обычного, и долго молчал и пил травы, ощущая своё полное поражение. – Алексей скоро будет на свободе. Я нашёл его, и... Очень многое прояснилось. – Что с ним? – испуганно переспросила женщина. – В том-то и дело, что ничего. Его держат в отделении для политзаключённых. Там в основном интеллигенция, которые книги читают и в шашки играют. Самое щадящее по режиму место. – Оххх... – с облегчением выдохнула Маргарита. – Но... Он же сидит якобы за то, что сбил человека на машине? Причём тут политзаключённые?.. – Человек, которого он «сбил», был подставным. Это... Маргарита Михайловна, всё очень плохо. Это КГБ. Они подставили его, чтобы добраться до Валеры. Легасова ахнула, зажав рот ладонью. – Это из его слов они узнали и про кассеты, и про тот большой доклад, и про... Частично про нас. Про то, что мы были вместе. Ваш сын неглуп, он явно что-то подозревал, вот и вывалил им всё, лишь бы выпустили. Учитывая их натянутые отношения с его отцом в последнее время... Парниша молодой, горячий... Он не знал, что они сделают. Конечно, он не виноват. Я добился аннулирования его приговора, когда узнал об этом. – Погодите, но... Но... – Маргарита в шоке открывала и закрывала рот несколько раз, прежде чем смогла продолжить. – Вы хотите сказать, что Валеру убил... КГБ? По сути, по приказу государства? Это была показательная казнь?! Борис отставил кружку с чаем на комод и спрятал лицо в ладони. Его вновь душили слёзы. Отчаяние этой смелой, умной женщины отзывалось в его сердце набатным колоколом. – И когда я начал расследование, они посадили Вашего сына снова, чтобы держать нас на поводке, – сдавленно пробормотал Щербина сквозь пальцы. – Так что мы не сможем никому рассказать, что случилось с Валерой на самом деле. В сознании людей он останется суицидником. Но Ваш сын будет на свободе, с ним всё будет в порядке. – Как... Как Вы узнали это всё? – У меня есть свои связи и в криминальном мире. Как и у КГБ. Но они всё равно нашли способ нас заткнуть. – Но... Стоп, погодите. Лёша – это способ заткнуть меня, а не Вас. – На меня тоже есть управа. Сегодня вечером я вылетаю в Армению, на ликвидацию очередной катастрофы. Нет-нет, не атомной. Там случилось землетрясение, и я снова глава чёртовой правительственной комиссии. Вы сами понимаете, что в таком состоянии, как сейчас, у меня практически нет шансов вернуться оттуда живым. Я очень болен... Очень слаб. А мысль о том, что они сделали с Валерой, добивает меня. Я не уверен, что выдержу. Мы проиграли, Маргарита Михайловна, по всем пунктам. Хозяйка молча встала и ненадолго отошла из комнаты, чтобы вернуться с бутылкой водки и двумя стопками. Они выпили по сто грамм, не чокаясь, некоторое время посидели в тишине, а потом Маргарита вдруг заговорила: – Нет, мы не проиграли. Валеру всё равно будут помнить как одного из лучших граждан этой дерьмовой страны, одного из лучших людей планеты – и Вас тоже. Его кассеты разошлись удивительно быстро, Губарев не успевает увеличивать тираж. Его смерть многие восприняли как политический ход – люди думают, это был способ привлечь внимание... И плевать я хотела на КГБ. Они хотели замолчать его, а в итоге создали ещё один взрыв. Взрыв в сознании людей. Грядут перемены. Легасов говорил, что СССР падёт, что этому государству придёт конец в их алчности, жажде власти, нелюбви к своему же народу. И Вы не умрёте ни в какой Армении – Вы вернётесь всем назло, Вы заставите их увидеть, что Вас не так просто заткнуть. Мы не проиграли. Борьба только начинается, и продолжаться она будет очень долго, и, возможно, без нас. Но рано или поздно этому сволочному режиму придёт конец. Мы будем продолжать говорить и писать о Валерии Легасове, пока живы, чтобы люди помнили его подвиг, чтобы люди несли его свет. А ещё мы не проиграли, потому что мы верили в любовь. Мы позволили ей случиться, несмотря на все препятствия, и я знаю, что Вы любили, и вся Ваша жизнь была основана на любви. Любовь победит, рано или поздно. Я знаю. Я это точно знаю. Мы победим.