Фанфики Бакуго Катсуки: Трилогия

       — Ребят, там Бакуго из комнаты не выходит… — с этих слов Киришимы начинается утро класса 2-А. Необычно тихое, задумчивое утро. Каминари ведет философские дискурсы со стеной, Серо переживает экзистенциальный кризис, Мидория… Мидория смотрит на тарелку с хлопьями как на груду с кирпичами. Со стороны Мидория выглядит, будто час назад вышел из камеры-одиночки, где провел последние лет десять. Его лицо серое от недосыпа, а взгляд — взгляд безумца, недавно познавшего неведомую и пугающую истину.       Кто-то догадывается, кто-то остается в блаженном неведении, но Мидория прочитал все фанфики с того злосчастного профиля. И не он один туда заглянул. Так что с самого утра одноклассники на него оглядываются — ничего не произносят вслух, но оглядываются.       Самое печальное, что, будучи никак не связанным с терками между Бакуго и Тодороки или всей ситуацией с тетрадью и профилем, Мидория думал, что останется, как и прочие одноклассники, сторонним наблюдателем. А потом выяснилось, что он оказался в самом гребанном центре этой драмы.       Момо жалеет его, поэтому с дальней полки достает самый крепкий кофе и незаметно подливает туда ложку-две коньяка. Мидория проглатывает все, не моргая глазом.       Он даже не бормочет, даже не здоровается ни с кем с утра. Он выглядит настолько помятым, что одноклассники не решаются его тревожить и ненавязчиво окружают своей заботой. А Отряд Деку, состоящий на данный момент из Ииды и Урараки, держит ухо востро, потому что вполне вероятно, что в подобной ситуации Бакуго будет разбираться кулаками и взрывами. И понятно, даже очевидно, что сразу после Тодороки, под раздачу попадет Деку. Так что Урарака с готовностью сжимает в левом кулаке столовый нож, попутно приканчивая панкейки.       Завтрак класса 2-А скорее уж напоминает поминки. Правда, не совсем ясно, что именно поминают — гетеросексуальность Бакуго, пропавшего Тодороки или счастливое неведение Мидории и его надежду на спокойную жизнь. Единственный, кого вся эта ситуация не затрагивает — это Шинсо, потому что Шинсо, почти не дыша, спит в тарелке с хлопьями, и молоко пропитывает его подбородок.        — А еще… Ночью был шум… Я зашел посмотреть, а там у Тодороки была дверь выбита, будто ее… взорвали. Внутри был дым, разброс и хаос, но Тодороки не было. Нигде… И сегодня с утра я его не видел, — гробовым голосом вещает Серо.       — Мы его нескоро увидим, — предсказывает Асуи. — Если увидим вообще. Кьеро.       — Не говори глупостей, — шипит Мина. — Это же Тодороки. Что с ним может случиться?        — Бакуго, — многозначно и медленно протягивает Хагакуре. И где-то минуту весь класс прикидывает что-то в уме.       Они не обсуждают то, что им скинули. Вообще. Но все прочитали. В смысле прочитали то, что смогли вынести. У Мины, например, такие же мешки под глазами, как у Мидории (пусть они оба и близко не стоят с Шинсо), потому что она не скупилась, не пожалела времени и прочитала профиль целиком. Остальные выдохлись на первом-втором фанфике, но не потому что слабаки. Просто адекватному человеку тот поток слов и тем более его содержание в принципе было вынести сложно.       Начало дня проходит в гробовом молчании. Все выглядят немного бледно, немного нездорово, но страшнее всех выглядит Мидория. Мидория выглядит как мертвец.       А Бакуго надеется, что в скорейшем времени мертвецом станет Тодороки.

***

       — Класс, — потирая виски, говорит Айзава. У него уже начинает болеть голова. В классе 2-А его головная боль всегда на низком старте. — Где Бакуго и Тодороки?       В ответ молчание.       На старт. Внимание. Марш.        — Мы не знаем, где Тодороки… — оперативно сообщает Момо с нервной полуулыбкой, — но Бакуго в своей комнате.       Ее одноклассники как-то странно молчат, и Айзава догадывается, что дело плохо. Особенно, если в этом замешан Бакуго.       По меньшей мере, Айзава рад, что хотя бы в этот раз в происходящее дерьмо не вмешался Мидория. Хотя, если судить по выражению его лица…        — Он заболел? — Айзава не тупой и понимает, что Бакуго здоров как бык, что дело очевидно в другом. К этому другому Айзава и пытается подвести учеников. Это его работа. И его, вероятно, наказание. За что-то.       За что?        — Не совсем, — Момо мнется с ответом, а это никогда не предвещает хорошего. — Трудно объяснить.        — Попытайся.       Момо пытается.       Лучше бы она этого не делала, потому что теперь Айзаве придется закупаться аспирином. Пачкой XXL.

***

      Каким-то чудом к середине дня Айзаве удается вытащить Бакуго из комнаты. Ладно, не чудом. А своим шарфом.       Бакуго напоминает песеля на поводке — он гавкает что-то неразборчивое, вырывается, пока Айзава тащит его за собой, а сам учитель выглядит так, словно в какой-то момент потерял способность испытывать эмоции.       Момо жалко учителя. И немного Бакуго. Но больше все-таки учителя.       А затем больше жаль становится Бакуго, потому что тот вдруг понимает, что оказался в окружении одноклассников — и весь его гнев как-то выветривается. В ту секунду Бакуго будто пытается сжаться до размера точки и исчезнуть с лица земли. Момо в первый раз в жизни видит, как Бакуго Катсуки отводит взгляд. Как замолкает и трусливо прячет руки за спиной.       Как бы Катсуки себя иногда не вел, Момо его жалко. В конце концов, у каждого есть что-то по типу тех фанфиков. Просто Бакуго не повезло, и его раскрыли. Возможно, каждый в классе 2-А сейчас про себя думает о том же. О своих смущающих секретах.       Момо уверена на сто процентов, что никто не осуждает Бакуго и что всем, по сути, плевать, что он там пишет, но так уж получилось. Так уж получилось.       Момо замечает, как Бакуго собирается, смело обводит всех взглядом, якобы: «посмейте только что-то вякнуть». И все идет замечательно и достойно до тех пор, пока Бакуго не сталкивается взглядами с Мидорией.       Момо не знала, что в этом мире существует такой оттенок красного цвета и что можно вырваться из захвата шарфа Айзавы. Лицо Бакуго становится пунцовым, и он бежит обратно к себе в комнату покруче Ииды.       Айзава решает забить, мол, учебный день закончился, сами разбирайтесь.       Момо его не осуждает.

***

      Урарака прекрасно знает Мидорию. Отлично знает.       Деку колеблется, медлит, оборачивается к ней за поддержкой. Деку сомневается, что ему следует сейчас сделать. Урарака кивает и показывает ему большой палец, мол, действуй. Тогда Деку стрелой бросается за Бакуго.       Киришима кричит что-то вслед, якобы Мидория сделает все только хуже и что Катсуки сейчас меньше всего хочет видеть именно его, но Урарака быстро останавливает Эйджиро, просит помолчать, а потом использует уже запылившийся от давнего пользования командный голос и приказывает одноклассникам вернуться к своим делам. Урарака прекрасно знает Мидорию.       Она знает, что Мидория воспринимает девиз «Plus ultra!» слишком буквально и часто во вред себе, а причинив вред себе, причиняет вред всем, кого любит. Для столь альтруистичного и склонного к эмпатии человека Мидория порой бывает слеп к чужим переживаниям. Переживаниям о нем его собственной матери, друзей. Само собой, Урараки.       Мидория — один из самых удивительных и неординарных людей, которых Урарака встречала за всю свою недлинную жизнь, но это не делает его менее понятным и предсказуемым.       Урарака знает друга от первой до последней кости, которая хоть раз у него ломалась — она может перечислить принты на всех его футболках в алфавитном или тематическом порядке. А еще она знает, какое матное слово использует Мидория, если ебнется на пустом месте посреди дороги или что-то в этом роде.       Что кажется Урараке непонятным, так это то, что большинство читает Деку неправильно. Не только в плане иероглифа, но и как человека. Урарака иногда удивляется, насколько окружающие тупы, что не замечают настолько очевидного.       Выражение лица Мидории с утра, к примеру. Всем интересна его реакция. Но вся реакция Мидории — это лицо смертника и леденящие душу молчание и апатия. Никто ничего не знает, никто ничего не понимает.       Кроме Урараки. Ну, допустим, у нее есть преимущество — будучи ближайшим другом и товарищем Деку, она узнает все из первых рук.       Но Деку никогда не пытается скрыть свои эмоции и чувства, если, конечно, это не страх или нерешительность. Однако они исключения.       Так что Урарака не может понять, какого хера никто до сих пор не догадался.       Тем более не может понять она Бакуго, который знает Мидорию с самого детства.       Бакуго с минуту смотрит на Деку, что-то читает в его глазах, но, очевидно, читает неправильно, потому что с ужасом бежит прочь, и — боги — как же Урараке хочется сделать фейспалм, а потом прибить этих двух идиотов.       Потому что глаза Деку — самые искренние на всем белом свете.       И Урарака прекрасно знает — к тому же, из первых рук — как любовно они смотрят на Бакуго.

***

      Деку — моя подруга детства. Ее кудрявые волосы топорщатся во все стороны, и она очень неуклюжая, а еще у нее совсем нет чувства стиля. От слова совсем.       Она думает, что я ее ненавижу, потому что у нее нет причуды. Не было причуды.       Она умная, очень умная, но вот в этом ошибается.       Дело в том, что я не могу с ней нормально общаться.       Вижу, как она бежит по коридору, ослепительно улыбается и со всеми здоровается. Зеленые кудряшки оглаживают ее плечи и спину и кажутся такими мягкими.       Она очень милая. Поправляет волосы, смеется.       Очередной удар, очередной пропущенный вздох и в который раз сбитый ритм сердца.        — Доброе утро, Каччан! — щебечет она своим голоском, а на меня смотрят огромные зеленущие глаза и полсотни веснушек.        Это детское прозвище.       K.O.       Поэтому все, что из меня вылетает:        — Чего тебе, Деку? — и какой-то животноподобный рык. Деку пугается и убегает к друзьям.       Молоток, Катсуки, говорю я себе. Просто отлично.       Я влюблен в свою подругу детства, а еще я просто лошара и не умею выражать свои чувства.

***

      Когда мы с ней были маленькие, нам было лет восемь, мы учились целоваться. Лишь учились. Правда.       — Давай попробуем, Каччан, — говорит Деку в клетчатом сарафанчике и двумя хвостиками по бокам.        — Зачем? — ворчу я, хотя и самому интересно. — Мы не можем — это делают только мама с папой или люди в фильмах.       Деку дуется. Щечки краснеют. Что за отрада для глаз.        — Ну давай, тебе жалко что ли? А может… слабо? — ее глаза хитро сверкают.       Деку умеет добиваться своего.       Она закрывает глаза и цепляется ладошками за мои плечи, чтобы приблизить свое лицо. Я наклоняюсь, прохожусь взглядом по всему ее лицу, думаю о том, какая она в этот момент уязвимая — такая невинная, такая доверчивая, а ее губы всего в паре миллиметров. Я подаюсь чуть вперед, наши носы сталкиваются — больно.       Мы отстраняемся, пережидаем боль, потом пробуем снова.       И в этот раз я чувствую. Кажется, будто причуду закоротило, и внутри меня гремят взрывы.        — Забудь, — в панике кричу я, потому что не знаю, что делать с этими эмоциями, и убегаю. Деку как-то странно на меня смотрит.       Думаю, сейчас Деку уже забыл забыла об этом поцелуе.

***

      Не знаю, как так выходит, но я прижимаю Деку к стене. Она ниже меня сантиметров на десять, поэтому мне трудно сдержать улыбку.       Она пунцевеет и просит ее отпустить, мол, у нее тренировка. Деку отводит глаза и не хочет на меня смотреть.       Она кажется такой маленькой, такой беззащитной и такой… худой…       Я прочищаю горло, потому что вспоминаю, почему, собственно, прижимаю Деку к стене.        — Тетя Инко вчера звонила, — начинаю я. — Сказала, что ты недоедаешь. А ей рассказал Айзава. Это так?       Деку все еще не смотрит на меня, и взгляд ее как-то грустнеет, да и не нужно ее знать, как знаю я, чтобы понять…        — Так это правда, — со сталью в голосе заключаю я. — Ты не ешь.       Из ее рта выходит знакомое неразборчивое бормотание.        — У меня нет времени, — говорит она.        — Это, блять, не причина, чтоб голодать. Быстро пошла и что-то съела, а иначе… — я взрываю парочку искорок на свободной ладони — всего в метре от ее лица.       Мда, этот разговор идет вовсе не так, как должен бы был.       Я придурок.       — Какая тебе разница? — потяжелевшим голосом спрашивает Деку.        — Да потому что я, блять, люблю тебя, Деку, — не подумав, бросаю я, потерявшись в своих мыслях.       А потом до меня и до нее доходит, что я только что сказал.       Мы оба становимся краснее макушки Дерьмоволосого. Из Деку, кажется, идет пар…        — Ты… что, Каччан?..       — Я…- но голос меня подводит. Трус. — Мне надо идти.       Я собираюсь ретироваться и пойти долбиться головой об стену — еще больше чем обычно, потому что сегодня заслужил, но Деку хватает меня за локоть. Я иногда забываю о ее сверхчеловеческой силе.        — Стоп. Ты серьезно? — переспрашивает она все еще с заметным румянцем.       Я хочу отмолчаться, сбежать, забыть, но, видимо, неизбежно… Когда-нибудь оно должно было случиться.       — Да…       Тогда она притягивает меня ближе и целует.       И этот поцелуй совсем не похож на тот, что был в детстве.

***

      Пока Деку скачет по ступеням, следуя за убежавшим в смущении Каччаном, он вспоминает свой первый поцелуй. Поцелуй, который случился, когда им было лет по восемь. Этот поцелуй был с Каччаном. Ничего такого, многие дети так экспериментируют. Но вот уже как несколько лет Изуку не может выбросить этот поцелуй из головы.       Он думает, что это единственный поцелуй с Каччаном, на который он мог и может рассчитывать.       Еще Деку кажется, что Каччан забыл про этот поцелуй. На это он надеется и этого боится. Потому что уже давно испытывает к другу детства далеко не дружеские чувства.       Когда всплыли фанфики, он был шокирован. Он не мог поверить. Ведь если он правильно понял, то…       Мидория с мятущимся сердцем бежит за Каччаном, словно тот вот-вот исчезнет из его жизни, скрывшись за поворотом.       В одном фанфике Бакуго даже вспомнил их первый поцелуй. Он помнит.       Деку оказывается перед дверью комнаты Каччана. Та захлопывается прямо перед его лицом.        — Эм… Каччан… — осторожно проговаривает он. — Давай поговорим.        — Отъебись, Деку, — слышит он шипение. Затем всхлип.        — Ты плачешь, Каччан?        — Я сказал отъебись! Не хочу тебя видеть. Никого из вас не хочу видеть, — Бакуго кричит через всхлипы. Это совсем на него непохоже.        — Все в порядке, — мягко говорит Мидория.        — Не пизди, нихуя не в порядке! — срывающимся голосом кричит Бакуго. — Всё просто… — он снова всхлипывает.       Деку пробует несколько раз, но дверь все не открывается, поэтому он просто опускается на пол и прижимается спиной к двери. Изуку чувствует себя немного уставшим.       А еще Бакуго нужна помощь.        — Никто тебя не осуждает, Каччан.       Голос раздается совсем рядом, и Изуку догадывается, что Бакуго, как и он сам, прислонился к проему и теперь сидит на полу.       — Ложь, — хрипло выдавливает он. — Я знаю, что вы думаете. Я знаю, что ты думаешь, Деку.       Изуку тяжело вздыхает. Он не спал этой ночью. Читал, вчитывался. Пытался понять.       — Да неужели? — поэтому Изуку позволяет добавить в голос яду. — И что же я думаю?       Молчание.        — Не заставляй меня это говорить, Деку, — с грустью в голосе отвечает Каччан.        — Ну?       — Ты думаешь, что я жалок. Или смеешься надо мной. С половинчатым ублюдком и всей вашей компашкой.        — Тодороки и правда поступил нехорошо, но ты не прав. Я не думаю, что ты жалок и не смеюсь над тобой.       Деку кажется, что он говорит с ребенком. С маленьким Каччаном.       Бакуго молчит. Возможно, по его лицу текут слезы. Изуку просто хочет быть рядом.        — Тогда что ты думаешь? — наконец спрашивает он.       Когда люди страдают, они кажутся младше. Они становятся беззащитными, а их речь становится проще, мягче, бессвязнее. Искреннее.       Бакуго спрашивает осторожно, будто сжимается перед ударом.        — Впусти меня, тогда скажу, — и общаться с плачущими людьми надо как с детьми.        — Нет.        — Мне уйти?       — Нет.        — Тогда впусти меня к себе.        — Скажи оттуда. Мне прекрасно слышно.       Изуку еще раз тяжело вздыхает. Позволяет себе улыбнуться краешком губ, потому что Бакуго больше не плачет и даже согласился говорить.       Еще вчера Мидория бы усомнился, что Бакуго может быть таким.       Удивительно, как мало можно знать о любимом человеке.        — Что я думаю, значит… Я удивился. Не знал, что ты умеешь писать, Каччан.       С той стороны слышится смешок.       — А если серьезно… То, кхм… я был рад… — Изуку смущенно чешет затылок, а потом прячет лицо в ладонях и краснеет, хотя никто его не видит.       Изуку боится того, что должно произойти дальше.        — Рад? — странным тоном переспрашивает Бакуго.       Деку шепчет что-то в собственные ладони.        — Что-что?        — Я тоже… я бы тоже мог такое написать, — признание выходит скомканным и непонятным. Мидория тут же жалеет, что сформулировал его так, поэтому поспешно разбавляет свои слова несмешной шуткой. — Правда, у меня бы вышло получше.       Катсуки не смеется.        — Не понял.        — Господь Всемогущий, — взрывается Изуку. — Я пытаюсь сказать, что ты мне нравишься, Каччан!       Всё его смущение как рукой снимает. Но лишь на секунду. В следующий момент он сам хочет ретироваться.        — Эм… наверное, мне пора идти, — бормочет Изуку, когда тишина по ту сторону двери затягивается. Он встает, отряхивает колени, но…       Чужая рука цепляет его за запястье и утягивает внутрь комнаты.       Изуку оказывается зажатым между дверью и Каччаном, который нависает над ним и пригвождает со всех сторон к стене. Мидория боится смотреть ему в глаза, поэтому рассматривает собственные руки.       Сглатывает.        — Возможно, я слишком много сказал, — признает он раздраженно. Его раздражает ожидание. Ожидание ответа Бакуго. Каччан стоит над ним…       Слишком близко. Изуку на него не смотрит, но чувствует всей кожей, что Каччан очень и очень близко.       — Повтори, — мягкий шепот с хрипотцой оглаживает лоб.        — Ты слышал, — Мидория чувствует, как кровь предательски быстро приливает к лицу. Он позволяет себе взглянуть на пригвождающую его к проему руку — на напряженные мышцы и ткань знакомой черной майки.       Бакуго пахнет мужским гелем для душа. Изуку хочется забрать у него футболку.       — Может, я неправильно услышал.        — Если ты неправильно услышал, может, мне уйти? — не сдерживается Деку, потому что близость Бакуго очень и очень напрягает.       Бакуго опять молчит. Изуку больше не может прочитать, что парень думает.        — Ну? Скажи что-нибудь. Так и будешь стоять? — Мидория начинает злиться и грозно поднимает взгляд, лишь чтобы столкнуться с пристальным взглядом Катсуки.       Изуку не успевает ничего добавить, потому что в следующую секунду ему затыкают рот самым красноречивым способом.       С некоторой завистью Изуку отмечает, что Каччан умеет целоваться. И еще как. Деку цепляется пальцами за его черную майку в попытке прижаться еще ближе, задыхается, чувствует, как переплетаются зеленые и пшеничные пряди.       У Катсуки мягкие губы и нежный поцелуй. Он аккуратно придерживает Деку за подбородок, осторожно приобнимает его за талию. Но спустя пару поцелуев губы Каччана становятся плотоядными, а мозолистая рука иногда пролезает под футболку.       Не то чтобы Деку это не нравилось.       Он переплетает их пальцы и смеется, вспомнив какой-то откровенно глупый момент из одного из фанфиков Бакуго.       Катсуки ничего не говорит, лишь сжимает Деку в объятьях и носом утыкается тому в шею.       Есть в нем что-то от ребенка.