Завещание

Когда Хисока впервые услышал вести, он просто не поверил. Кто бы поверил? Было похоже на рабочую хитрость, имитацию, дурную шутку на крайний случай. Хисока ждал, что Иллуми появится спустя пару месяцев, блеснёт ровным выражением лица, пощёлкает пальцем по экрану телефона, без слов говоря о том, как важна для него его работа. Может, стравит байку о том, каково ему было быть мёртвым всё это время. Когда Хисока понял, что это не шутка, не хитрость и не имитация, то почувствовал такую злость, какой не испытывал раньше. Обида гнала кровь по его венам, раскаляя Хисоку изнутри. Ярость кипела в каждой клеточке Хисоки, что-то ещё, тонкое, тянучее, тяжёлое плескалось внутри желудка и иногда поджимало лёгкие, но Хисока отказывался замечать его, называть его, чувствовать его. Хисока пришёл в поместье Золдиков, готовый разорвать на части каждого, кто откажется ответить на вопрос, даже если у его вопросов в природе не могло быть ответов. Слуги, братья или родители — для Хисоки не было разницы, он просто хотел убедиться, что всё это происходит на самом деле, и Иллуми не лежит в своей комнате, мусоля косточки от черешни языком и откладывая их в отдельную красивую вазочку, беря из другой красивой вазы новую спелую ягодку. Образ был таким ярким, Хисока готов был увидеть его вживую, и втайне надеялся увидеть его. Живого Иллуми, с ничего не выражающим лицом и сладким ягодами в пальцах, может, даже с пальцами в сладком соке. Хисока думал, что забудет всю ярость, если только увидит эту картину, он станет вновь безмятежным собой, он опустится на колени, чтобы вылизать Иллуми ладони, а потом пригрозит ему смертью всех и каждого из его родственников, если тот сделает такой финт ещё хоть раз в жизни. Стал ли Хисока слишком серьёзным со всеми этими событиями? Может быть, но происходило невероятное, так что он имел право странно реагировать. Поместье и раньше было мрачным, но сейчас всё было сплошь чёрным. Всё было чёрным, от стульев до гардин, до звенящих туфлей его матушки. Иллуми бы понравилось. По какой-то нелепой причине Золдики приняли Хисоку у себя, отец сидел во главе стола в гостиной, когда Хисока вошёл, остаток семейства сидел рядом, в целом, не выглядевший омрачённым. Только матушка водила по сухой щеке чёрным платочком, и кружева в её платье могли бы сложиться в прекрасный океан скорби, если бы его отпороть и разложить на полу. Хисока не представлялся, не утруждал себя этикетными танцами. Он отодвинул тяжёлый стул и присел за стол, стрельнул глазами в отца и спросил прямо: — Иллуми мёртв? Отец кивнул и нахмурился. Эта информация уже давно стала достоянием общественности, очевидно, его раздражало, что Хисока пришёл убедиться лично. Хисоку это, конечно, не волновало. Он продолжил: — Точно не лежит в своей комнате или где-нибудь в подвале? Матушка всхлипнула. — Ах, он так любил подвалы! — Мы не обязаны что-то доказывать, — строго проговорил отец, но разрешил Хисоке побродить по поместью, если ему необходимо посмотреть лично. Хисока ходил от комнаты к комнате, изысканная роскошь и чопорная безвкусица чередовались в интерьере, пока Хисока не добрался до самой тёмной комнаты в слабом свете свечей, тоже чёрных. В комнате не было окон, не было украшений, стоял только пьедестал посредине и гроб на нём, с игриво откинутой крышкой, обитой изнутри чёрным бархатом. Хисока вспомнил, как сам бросил эту метафору раньше, она казалось ему такой изысканной — он похвалил ресницы Иллуми, то, какую мягкую махристую тень они отбрасывают под веки и на щёки. Точно чёрный бархат. Хисока смотрел на бархатную крышку, пока подходил ближе, и не мог понять, что ему показалось похожим в этом символе на ресницы Иллуми. Тело Иллуми выглядело отвратительно в тёплом свете свечей. Холодное, бледное, мертвецки серый оттенок кожи было не заглушить такой простой уловкой. Глаза закрыты, губы расслаблены, лицо не в тонусе, тело не в тонусе. Словно Иллуми был наполовину спустившейся надувной куклой. Всё ещё прекрасной, но неприятно мёртвой. Хисока ненавидел это так сильно, он всегда видел эту сторону смерти и устал разочаровываться от этого вида, этого ощущения. Он был уверен, что никогда не застанет Иллуми таким, он думал, что Иллуми опадёт в его руки ещё горячим, ещё привлекательным, ещё полным мощи, яда и ловушек. Иллуми лежал в гробу, насильно оставленный на виду, выглядящий неестественно слабым, беспомощным, бесчувственным. Хисоке хотелось поцеловать Иллуми точно в губы, но его тошнило даже от запаха в комнате, он знал, что вряд ли выдержит его на своих губах. Это был редкий момент для Хисоки, когда ему не хотелось коснуться Иллуми, вообще не хотелось. Он простоял рядом с гробом ещё какое-то количество минут, а потом пошёл дальше. Комнаты не кончались, сколько бы Хисока их ни проходил, и вот, наконец, он набрёл на комнату Иллуми. Никаких сомнений: крайняя комната на этаже, дверь та же, что везде, но между косяком и дверью крошечная ловушка, леска, пропитанная раньше его аурой. Хисока нажал на ручку, толкнул дверь и даже усмехнулся от того, какая комната Иллуми оказалась скучная, пустая, консервативная. Чего ещё ожидать в родительском доме — едва ли Иллуми принёс сюда свои грехи и тайны. Идеально заправленная кровать, комод, покрывшийся тонким слоем пыли, люстра с отколовшимся кончиком на одной из тысячи стеклянных капель-деталей. Вряд ли Иллуми оставил это в таком виде, этот кусочек раздражал бы его каждую секунду. Хисока поправил, ему просто захотелось. Он осознавал, что Иллуми уже всё равно, он больше не заглянет в эту комнату, и всё-таки это казалось правильным. Хисока завалился на чужую кровать, посмотрел в потолок, на стройный корпус стеллажа напротив. Когда ему надоело лежать, он подошёл и к стеллажу, как он мог отказать себе? Между книг лежали какие-то обрывки воспоминаний, клочки бумаги, мусор, ценный Иллуми по какой-то причине. Рисунок от младшего брата, карта с потрёпанным уголком, заламинированная по форме. Хисоке не нужно было даже брать её в руки, чтобы знать, что она принадлежала ему. Он не был сентиментальным и не сохранил бы такую мелочь, никогда. Он не сохранил ничего об Иллуми, кроме своих ярких, насыщенных и болезненных воспоминаний. Хисока чувствовал, что ярость поднимается в нём и становится лишь сильнее. Иллуми умер не от его рук. Иллуми умер чёрт знает как. Иллуми умер. Это почти невозможно, с этим тяжело смириться. Хисока отказывался признавать, что ему больше не придётся взаимодействовать с Иллуми, в том или ином виде. Комната Иллуми не казалась скучной, она была скучной. Хисока проверил трижды, но так и не нашёл новых ловушек, колкостей, сюрпризов, тайн или скрытых посланий. Сентиментальный мусор, спрятанный между книг, раздражал Хисоку, он не вписывался в образ, который сложился об Иллуми в его голове. Вечно стойкий, вечно холодный, вечно отстранённый, почти самодостаточный. Хисока думал об Иллуми с тоской, и игнорировать её становилось всё сложнее. Он вернулся в комнату с гробом и кинул внутрь пару памятных вещей, связанных с ним самим. Хисока поцеловал кончики собственных пальцев, а после прислонил их к губам Иллуми. Он оставил след своей ауры на холодных, неестественно влажных губах. Это лучшее, что Хисока мог сделать со сдувшейся тенью настоящего Иллуми. Насыщенный розовый смотрелся нелепо и неуместно на трупе, как насмешка лёгкой кистью Бога, как неловкое движение неопытного гримёра, как вызывающе лёгкая помада, какую Иллуми не позволил бы себе даже в рабочем образе. Никогда. Хисока жалел, конечно, что не мазнул так раньше, только губами — Иллуми был бы раздражён, он был бы почти взбешён, очертания ауры Хисоки горели бы на коже Иллуми и расходились рябью от его напряжения. Как это было бы красиво! — Тело нужно сжечь, — сказал Хисока по возвращению в гостиную и был готов к любой реакции. Он знал, что не мог приказывать в этом доме, но мог самовольничать. Он собирался сжечь Иллуми независимо от того, что думает об этом его семья. Его мёртвое тело — просто посмешище, а Иллуми не должен быть посмешищем. Матушка злобно поджала губы, а отец грубо кивнул: — Это есть в его завещании. Хисока пожал плечами. Завещание — это такая скука, это не интересовало его. Отец встал из-за стола, чтобы передать Хисоке лист бумаги, запечатанный особым типом ауры. От ауры Хисоки он засветился сначала розовым, потом зелёным, когда Хисока развернул его, то буквы появлялись буквально следуя за его взглядом и тут же исчезали. Хисока невольно улыбнулся. Какой прелестный посмертный подарок. Письмо начиналось строго и скромно, очень похоже на Иллуми. «Хисока, — начинало письмо, — приятно знать, что ты пришёл в гости, проведать меня. К сожалению, я мёртв и не смогу лично провести тебя по комнатам, залам и тем помещениям для пыток, что особенно дороги моему сердцу. Посмотри сам, уверен, что ты сможешь себя развлечь. Не знаю, что готовят другие люди на случай своей смерти, а мне хотелось сделать что-то, что в моей семье, вообще-то, не принято, что у нас с тобой тоже обычно не случалось, но почему бы не создать что-то новое напоследок? Факт, что убийце не нужны друзья, а я очень хороший убийца, значит, мы не можем быть друзьями. Любовники? Но у нас не было секса. Возлюбленные? Мы никогда не признавались в любви, не ходили на свидания, не делали ничего, что делают возлюбленные. Как бы ни называлась наша связь, я ценю её при жизни и хочу, чтобы ты знал это. Я люблю тот факт, что ты честен со мной и не пытаешься скрыть свою сущность: пытаешься обмануть, подставить и обхитрить при любой возможности. Я люблю также тот факт, что я могу быть честен и использовать тебя в своих интересах. Если мне и предназначался какой-то шанс на счастливые отношения, то это, несомненно, ты. Жалею, что не успел просить твоей руки. Вот и всё. Уже не встретимся, Иллуми.» От руки Иллуми нарисовал знак пик, и это больше, чем все слова, пронзило сердце Хисоки. Он сжал письмо в руке, и бумага стала плавиться, обжигая ладонь. Хисока отказывался его выпустить. Может, если бы от Иллуми остался хоть один шрам на ладони, это помогло бы успокоить эмоции Хисоки: его ярость и боль, и печаль, которой он никогда не ожидал чувствовать. Хисока улыбался. Он изобразил поклон главе семейства и важно добавил: — Тело нужно сжечь. Отец хмыкнул, но ничего не сказал, и Хисока почти убежал из поместья. Ему срочно нужно было кого-нибудь убить или хотя бы покалечить. Напряжение Хисоки было таким сильным, и это совсем не приносило удовольствия. Он не чувствовал обычного возбуждения, азарта, предвкушения. Хисоке хотелось скинуть это с себя, как надоедливых букашек, но с каждым движением оно становилось лишь сильнее и интенсивнее. Оно становилось мучительным. Хисока обнаружил себя на мосту, посреди реки. Волны внизу мерно бились друг о друга, пенясь и складываясь в серый мусс. Удручающий вид, но звук — хорош. В звуке волн Хисока слышал себя самого, мысли из глубин своей головы, мысли из глубин своего сердца. Под этот шелест, шуршание, шебуршание в голове у Хисоки прояснялось. Ярость ещё колола кончики пальцев, но в целом становилось проще. Хисока вернулся в поместье и попросил завещание. Нехотя, отец передал бумаги. Хисока осмотрел их со всех сторон, проверяя на скрытые послания, но — ничего. Пустота. Просто бумага, заверенная стареньким нотариусом (удивительно, как много следов оставляли люди, и как легко они читались, когда ты обладал определённым уровнем развития ауры). Гроб прописан в завещании, визит Хисоки прописан в завещании, письмо, сроки, все условия пребывания Хисоки в доме, фразы-триггеры, без произношения которых всё пошло бы в другом направлении. Иллуми учёл всё, и Хисока чувствовал себя обманутым из-за этого, а ещё чувствовал восторг. Просто немыслимо, чтобы кто-то мог его читать, Хисока сам не до конца понимал, куда и почему он следует, а Иллуми смог предсказать, что он скажет в конкретной ситуации. Это будоражило и сеяло сомнения. Если Иллуми был так хорош в планировании, действительно ли он мог умереть? Вот так просто, как обычный человек? Но Иллуми не обычный, Иллуми особенный, у Иллуми было столько навыков, столько возможностей, как они могли просто раствориться в этом нелепом теле-подделке, которое Хисока видел в гробу? Подделка зазвучала в голове Хисоки сигналом, и он вернулся к гробу. Просто чтобы посмотреть снова. Его аура ещё светилась на губах, но тело таяло, словно воск. Оно теряло форму, оно исчезало. Щёки втягивались, пока кожа не разошлась, и дыра не обнажила такие же тающие зубы, язык, обращающийся в жидкость, похожую с виду на сироп. Хисока захохотал и бросил одну из свечей точно в гроб. Огонь взвился до потолка, запахло бальзамирующей жидкостью, гаревом и чем-то ещё неприятным, в чём Хисока не хотел разбираться. Когда всё закончилось, в гробу не осталось ни костей, ни зубов, ничего, только обгоревшее дерево. Значит, это не было человеческим телом, действительно подделка! Невероятно реалистичная подделка, даже Хисока повёлся. С гоготом Хисока вышел из поместья во второй раз и вернулся на мост, снова слушая реку. Шум говорил ему то, что ему уже не нужно было слышать со стороны. Да, он любит Иллуми. Да, это не шутка. Иллуми развлекал его, как никто другой, Иллуми понимал его, как никто другой, — это цепляло, это зацепило бы кого угодно! Иллуми разыграл собственную смерть, так правдоподобно, даже его семья не в курсе, что это розыгрыш, и всё ради Хисоки, чтобы спросить его руки. Когда они снова встретятся, когда чёрные завораживающие локоны снова мелькнут в толпе, когда Хисока снова почувствует пристальный взгляд на своей спине, когда он снова услышит голос Иллуми, похожий на шёпот и даже на шелестящую мягкими волнами реку — Хисока согласится. Он не будет размениваться даже на приветствия, он начнёт с «я согласен», а потом как пойдёт.