я тебе перезвоню

Тошка. 0:43 стою в подъезде, еле ноги унёс

Арсентий. 0:44 Я уже подхожу.

Арсентий. 0:46 Как ты?

Шастун в руке сжимает телефон и поправляет нервно рюкзак, прячась за электрощитком. Сегодня отчим пьянее, чем обычно: кинулся с бутылкой на него, разбив несчастную стекляшку о стену на десяток зеленых осколков. Ему страшно. Очень страшно. Каждый раз, когда (дядя) Андрей напивается — а это случается чаще, чем дождь в Питере — прилетает так здорово, что в больничку можно лечь стабильно на недельку. Куда он, в порыве отцовской доброты, будет носить апельсины. Ублюдские, отвратительные апельсины, на которые у Антона аллергия. И Попов каждый раз приводит его к себе в квартиру после таких выходок, отпаивая от шока и тремора горячим чаем с объятиями. И пустыми словами, обещаниями, что все будет хорошо, что Антон уже пережил всё, что мог, и что ему больше не нужно терпеть это ради просто крыши над головой. Конечно, остаться с Арсением — значит бросить маму одну на этого равнодушного тирана, готового за бутылку водки убить голыми руками и передушить каждого члена семьи. Они ведь уже похоронили дядю Антона, которого он в пьяном угаре зарезал. И не смешно это было от слова «совсем», даже не забавно, когда его от тюрьмы отмазали знакомые в полиции, впаяв условку. Шаст боится, что однажды очередь дойдет до мамы — самого близкого и родного человека в этом мире, которая знает про него всё, даже про Попова и про ночевки эти постоянные, которая пашет, как лошадь, чтобы он ни в чем не нуждался, но которая не может со своей зарплатой потянуть квартиру в одного. А самого парня на работу даже грузчиком не берут под предлогом «слишком худой, и десять не поднимет». Арс открывает дверь подъезда и оглядывается воровато. Антон к нему сразу выскакивает, сгребая в объятия и целуя, рвано дыша в плечо от страха вперемешку с напряжением. — Тише, тише. Всё хорошо, я рядом. — Бормочет успокаивающе он, целуя в лоб, в щеку, в нос, докуда может достать вообще, и прижимая зашуганного до полусмерти парня к себе. — Всё хорошо. Мама ушла? — Да, ушла. — Шаст колышется как осиновый лист на ветру и печальными глазами, цвета стеблей его любимых когда-то давно ромашек, смотрит на Арсения. — Он с бутылкой сегодня был, кинул её в меня. Еще чуть-чуть и я бы не увернулся… Попов впутывает пальцы в его волосы и прячет лицо на своём плече, вздыхая тяжело и второй рукой поглаживая по спине, то ли себя пытаясь успокоить, то ли его. — Ничего тебе со мной не угрожает, никто тебя не тронет. Никто не посмеет приблизиться к тебе, и никакая гнида не пустит тебе бутылку в голову. — Арс закрывает глаза, целуя в макушку и вслушиваясь в сбивчивое дыхание и учащённое сердцебиение своего самого милого, любимого мальчика. — Веришь мне? А у Антона и выбора особо нет, верить или не верить. Он кивает молча, жмурясь боязливо. Знает, что долго скрываться в чужих объятиях не сможет и что нужно что-то решать с отчимом, как-то сдать его в инстанции выше чем полиция и прочее, но… Ещё один день он же может просто побыть с Арсением рядом, потому что хочет и потому что может? Потому что тот его греет и любит так сильно, как никогда и никто не любил до этого. Мама это совсем другое, мама любит по-своему. А Попов — это всё, что у Шастуна есть. Вся его жизнь, вся любовь, все эмоции и чувства, все переживания, все проблемы, все шутки и тупые приколы, которые он отпускает в хорошем настроении. — Пойдем, поздно уже. А ты ещё не ел. — Старший отстраняется немного, чмокнув его ещё раз в лоб и серьезно глядя в глаза. — Да, конечно. Через день ситуация повторяется, а потом снова, и снова, и снова. Арсений вечно готов прятать у себя в квартире трясущееся туловище в два метра и семьдесят кило веса, вечно готов его любить за просто так и говорит, что тот может уехать с ним. А Шаст маму не бросит, точно знает, никогда её тут одну не оставит. До последнего будет бороться, держаться, пока совсем силы не сдадут, или пока отчим не сдаст. И вроде бы возможность есть поступить в другой город, сбежать отсюда с ним, начать самостоятельную жизнь заново, забыть обо всех ужасах, что он повидал за свои 16 лет и навсегда оставить в прошлом кровоподтеки, синяки и переломанные ребра. Но она — весь мир. Без Арсения он кое-как прожить может быть и сможет, а без неё — никуда и никак. Она была прямо той самой сказочной доброй мамочкой, которая читала сказки перед сном и гладила по голове за каждую хорошую оценку в дневнике, покупала после работы вкусности и принимала свое чадо таким, какое оно было, не предпринимая попыток изменить. Она знала, что Попов на два года старше и уже выпускается, знала, что у него состоятельные родители и всегда были бы готовы помочь Шастунам во всех проблемах, знала, что Антон его любит больше жизни, что в любую минуту ради него готов с крыши прыгнуть или плечо подставить. Она знала всё то, за что обычная мама бы отвергла, отключила интернет и выгнала бы в монастырь, чтобы дитятку исправили. И оставить её значило предать всю жизнь. Когда Арсений сказал, что есть важное дело, Антон напрягся. — А почему именно в тот институт? — доедая печенье из пачки и запивая остывшим чаем бормотал младший, расстроенно потупливая взгляд в пол и хлопая ресницами. — Может, останешься? — Я был бы рад, но… Это мой шанс выучиться и найти приличную работу, Тош, я не хочу так сильно от родителей зависеть. — Попов положил ему руку на плечо и погладил ласково большим пальцем по толстовке, улыбаясь. — Я буду приезжать каждые выходные. И вот Антон уже просыпается один в его квартире, заливает хлопья ледяным молоком и курит прямо на кухне, еду оставляя нетронутой. Арсений уехал, будто и не было. Остались только вещи в его квартире, запах въевшихся вкусных духов, и какая-то бесполезная утварь, которая без его присутствия смотрится безвкусно. Сообщения и видеозвонки не спасают совсем: не хватает губ, теплого дыхания и прохладных пальцев, переплетающихся с вечно влажными окольцованными ладошками. Этого чертовски не хватает и, кажется, спустя месяц, Антон начинает забывать всё это, возрождая в памяти только самые яркие моменты. Пока Арс учится, придумывая уже собственную концепцию, как запустить производство и как поставить футболки на конвеер, чтобы их покупали, Шастун видит его в скайпе, через день, и улыбается грустно, когда тот светится от счастья и с увлечением рассказывает, а иногда и показывает своих новых друзей, соседей, знакомых, единомышленников. Вроде это лучший период в жизни Арсения и за него нужно радоваться, но на душе — неспокойно. Он всё реже спрашивает о том, как себя чувствует Антон и как обстоят дела с рукоприкладством. Поэтому всё меньше времени уходит на разговоры о них, о будущем вместе. И всё больше о том, как Попову нравится там, как там всё здорово и как много путей развиваться. Когда есть возможность незаметно улизнуть из дома, парень сбегает в его прошлую квартиру, и ночует там, разглядывает вещи, фотографии, минутки прошлого, которое так резко ушло. Не вернуть. Уже не вернуть. И прекрасно всё понимает, но мириться с этой мыслью не хочет и всеми силами пытается прихватить Арсения обратно. Когда Антон попадает в больницу с сотрясением, Попову никто об этом не говорит, не звонит. И когда Шастун возвращается домой, не видит ни одного пропущенного звонка или смски. И ведь знает, что не будущий дизайнер модной одежды не напишет больше. Что у него правда другая жизнь с другими людьми, а обычный, ничем не примечательный школьник был простым разогревом перед главным блюдом. — Я тебя люблю. — Прости, что ты сказал? — из-за шума вокруг переспрашивает Арсений и Антон чувствует, как интонация «пьяно улыбается» превращается в «алкогольное забытие». — Ничего. Веселись. — Ага, спасибо! Я перезвоню тебе, обещаю! Главная проблема — арендная плата за квартиру неподъемная, а последний месяц оплаты прошел, и помощи просить у родителей Попова не хочется. Собрав оттуда оставшиеся вещи, Антон бредет к себе домой. Это сложно назвать домом: вроде чисто, вроде все убрано, не старая мебель, выглаженные рубашки в шкафу. А на кухне пьяный отчим и его дружки опять сидят, портя всё одним своим существованием и в одну компанию выжирая пятерку чистого спирта. Как человек, который на запах не переносит алкоголь, Шастун морщится и кутается в воротник толстовки, стараясь пройти мимо них незамеченным. — Эй, сопляк! Сюда подойди. Сердце пропускает удар. Ему нельзя сейчас ввязываться в драку, потому что голова второй день кружится после выписки и не проходит, а значит, не до конца зажила. Но так хочется! — Оглох шо ле? Чего встал? Перед глазами пробегает вся жизнь. Вернее, Арсений. Вспоминается их первая встреча, как сердце маленького мальчика — пусть и пережившего многое — из восьмого класса, трепетало при каждом слове старшеклассника, на каждой улыбке останавливалось дыхание, а затем билось с немыслимой силой. Кольцо на безымянном пальце, подаренное четыре месяца назад, рассыпается в прах под грузом тяжести из пролитых слез, обид, разлуки, предательства. Если бы. Блять, если бы он в тот день просто не заходил в инстаграм, все могло бы быть иначе. — Д-да?.. — Че в рюкзаке? — Вещи друга. Он переезжает, попросил придержать, чтобы не потерялись. Отчим презрительно оглядывает парнишку и кивком отправляет в комнату. Антон заново учится дышать и разворачивается, как робот, боясь сделать лишнее движение. Когда он только отворачивается, громкий басистый голос без тени сомнения заводит речь о том, кто с какими «бабёхами» спит. Шастун прекрасно знает, что ни о какой верности, а тем более любви речи уже давно не идёт, но каждый раз сдержаться всё равно не может. Потому что его мама заслуживает всего самого лучшего в этом мире, как никто другой. Ноги уже несут сами в комнату, как его со спины резко дергают на себя чьи-то руки, разворачивая. Антон вздрагивает, нахмурившись и рассматривая в полумраке коридора непрошенного гостя, сбежавшего, кажется, с кухни. — Слышь… пидрила, — хрипящий и пьяный голос не напрягает, бесит больше перегар, которым разит за версту от этого недочеловека в тельняшке, — в магазин метнись за пивком. — Мне нет 18, мне не продадут. — Стиснув зубы, парень отворачивается немного и пытается ослабить цепкую хватку на собственных плечах, переживших и так уже слишком многое в этой жизни, чтобы терпеть подобное. — Отпустите. Мужчина толкает его к стенке ощутимо сильно, и Антон стукается рюкзаком о неё, боязливо снимая ремень с плеча и перехватывая сумку перед собой в защитном жесте. Там если и разобьется что-то, то только его сердце и склянки с парфюмом, во втором, кстати, ничего страшного нет. — Ты не понял меня, — ни лыка не вяжущий человек, имени которого Шаст даже не знает, тыкает ему пальцем в грудь и кашляет, — за пивком метнись, быстро. Парень устало вздыхает и резко сгибает колено, пнув прямо в пах этого недоросля цивилизации. — Мне нет 18. И нет, я не понял. — С видом победителя, но от греха подальше быстрым шагом, Антон уходит к себе и закрывается на щеколду, будто это спасет его. Его уже теперь точно ничего не спасет. Ни Арсений, который клялся и бил себя кулаком в грудь, что всегда поможет и что вытащит его из всех проблем, украдет у всех врагов и никогда в обиду не даст. Ну конечно! Конечно это глупо было безумно, верить в слова такого же ребёнка, как и сам Шастун. Два года не слишком большая разница, даже когда между вами девятый и десятый классы. Ни мама, которая снова у подруги ночует и снова беспрестанно пишет, спрашивая, как Антон себя чувствует и не нужна ли ему какая-либо помощь. Конечно, нужна: но что сделают хрупкая женщина и худая палка против толпы пьяниц? На секунду даже кажется, что шум за стеной не такой уж сильный, и что всё вроде бы хорошо, никто никого не убивает, все заняты своими делами. Но в сторис снова — рука с перстнем на безымянном пальце и чья-то еще, сцепленные между собой. Антон так любил его руки. Но теперь они не греют. А вернее греют, но уже не его, и вообще вряд ли когда-то будут. Антон был так сильно влюблен в их привычку переплетать пальцы, чтобы друг друга в толпе не потерять или чтобы просто согреть замерзшие Арсеньевы подушечки, так ласково поглаживающие потом по щеке, по родинке на кончике носа. Но теперь руки не его, и этот простой, но такой интимный и близкий жест перестал быть таковым, приняв оболочку измены, отказа, обмана. Не верится, что всё так просто закончилось: без ссор, без конфликтов, без мольбы вернуться и просьб побыть ещё немного с ним. Не верится, что он отпустил. Просто так. Держать людей с собой потому что ты их любишь — отличное дело, но не тогда, когда они тебя больше в ответ не л ю б я т. Смысл растворяется в сигаретном дыму и прохладе из окна, уходит на север вместе с экспедиторами и вообще непонятно куда девается, оставляя кучу вопросов нерешёнными. И отчим, в любую секунду готовый убить, не кажется таким страшным, каким страшным кажется одиночество, духовная пустота и то, что над ними двоими больше никогда не воссияет солнце. Потому что, блять, потухло ваше это солнце, нахуй, и растворилось как лёд в коктейле «Крестный отец», который Попов так любил. Да и сейчас любит, наверное. А Шастуна — больше нет. *** Арсений устало трет глаза и хлопает себя по щекам, вставая с места. — Ну что, ребят, пойти ещё взять? Полуживая компания с бокалами и бутылками в руках одобрительно улюлюкает, а Попов уже бежит на кухню, скинув со стола случайно телефон. — Да возьми же ты, блять! — Шастуну в дверь ломится какой-то из дружков отца, угрожает, что если сейчас тот за пивком им не сгоняет, он его на ремни порежет. Зря пнул, конечно, надо было мирно отстояться и пойти сюда, сейчас бы не был в такой ситуации. Мама спит уже, ей на работу, будить не хочется. Позову звонить тоже не варик, он в другом городе гостит где-то у бабушки. Остается Попов, который уже ничем помочь не сможет, но хотя бы просто успокоить — возможно. Телефон под столом вибрирует, вспышка мигает куда-то в ковер, но никто этого уже не видит и не слышит из-за музыки, бьющей по ушам со сверхзвуковой. — Арс, миленький, пожалуйста возьми трубку… — одна петля, нижняя, уже начинает отходить, и Антон напуганно начинает баррикадироваться, залезая по тумбочке за шкаф и на корточки усаживаясь туда. — Алло. Арсений? Здравствуй. — голос спокойный, но дрожь сильна, как никогда. Попов возвращается с ящиком, наполовину полным энергетиков, наполовину заставленный бутылками с ликером, и толпа оглушительно кричит, разбирая пойло. Вторая поддается через пять с чем-то минут, и дверь с громким хлопком падает на пол, стекло летит во все стороны и хрустит под ногами. Антон закрывает глаза и прижимает телефон к уху, беззвучно молясь, чтобы парень ответил, чтобы хотя бы услышать его голос. Чтобы просто знать, что Арсению не настолько наплевать, чтобы просто в последний раз, перед тем, как стать окурком и отправиться в мусорку на тот свет, влюбиться в него снова. боль на фильтре грязным бурым пятном, всё что мне от тебя останется. Нет, это, блять, вообще всё. Это всё, что после него останется в принципе. Особо внимательный и самый трезвый из компании, Сережа, поднимает трубку и тыкает Попову в лицо. — Антон какой-то. — А, друг из родного города, сбрось лучше, ничего важного. — Вливая в себя ещё одну стопку бормочет парень. — А вдруг что-то важное? — Да он сам разберется. Гудки прекращаются, а рука с силой дергает за ткань, открывая — нет, даже не так: отрывая — штору, за которой стоит Антон. — Шастуна вчера вечером задушили. — Да как ты, сопляк, его ударить посмел?! — Грубая ладонь ложится на макушку и дергает больно за волосы, ударяя виском о стену. — Отвечай! В глазах темнеет всё стремительнее, и уже хочется отключиться, чтобы не чувствовать, как земля из-под ног уходит и его поднимают, держа двумя руками за шею, над полом. Кислорода совсем нет, и мутный взгляд, смешивающий все цвета в какое-то артхаусное кино, падает на заставку телефона. я просто хотел, чтобы ты был со мной рядом. я так много просил? господи, блять, я так много просил? перезвони. пожалуйста, сука, если у тебя есть совесть, перезвони. — Последний в истории звонок тебе был. О чем вы говорили?