я тебе перезвоню

— Я… Виноват. Убрав со лба волосы, Арс утирает замёрзший нос ладонью и качает головой, обращая взгляд к небу. Ноги мёрзнут от стояния посреди сугробов — конечно, здесь редко кто бывает в принципе, никто чистить и не собирался. Надо как-нибудь заняться этим на выходных. — Я всегда буду виноват, правда. Я не успел, не воспринял всерьёз, понимаешь, я не мог и подумать, что всё так плохо, — поджав губы, он сглатывает противный комок в горле и сбито вздыхает, сделав ещё один маленький шаг вперед. В ботинок засыпается мерзкий холодный снег, но сейчас не тот момент, чтобы заботиться о таких мелочах. — Я просто, ну… Я был недостаточно внимательным. И пьяным. Аккуратно приземлившись на одно колено, Попов кладет рядом с плитой букет немного пожухлых ромашек и стряхивает с камня налипшие снежинки. Ветер неприятно треплет волосы на макушке, но шапку он, конечно же, взять не додумался. Было немного не до этого. — Это странно, что я разговариваю так, как будто ты всё еще здесь, — вытерев щёку, он усаживается удобнее, долго разглядывая выгравированные буквы и улыбающегося со стеллы Антона. От вида этих застывших глаз по спине бегут мурашки. — Но лучше хоть что-то, да? Как он позволил допустить это? Как можно было быть таким глупым, таким… Господи, он же был просто ребенком! Ни в чем не виноватым, обычным подростком, который хотел, чтобы его любили… Почему Арс был таким дураком? Уложив ладонь на блестящую грань, он поджимает губы, сдавленно выдыхая и потупляя глаза в землю. Несмотря на то что его уже никто не видит, стыдно продолжает быть. И стыд никуда не уходит. Только жжёт в груди и колется где-то под ребрами, как воткнутые иголки. Он никогда не верил в судьбу, но с Антоном правда было хорошо. Они были совсем разными и в совсем разных положениях, и всё время, что Попов прожил здесь, ему хотелось сберечь, спрятать и помочь пережить весь этот ужас, просто потому что Арс думал, что по-другому и не умеет. Но, как оказалось, умеет. Конечно, своими руками он никого не убивал, но есть чёткое ощущение, что в каждом взгляде знакомых здесь его встречает только разочарование. Будто ему в себе этого добра мало. Трудно, знаете ли, пережить и хоть как-то переварить тот факт, что ты мог спасти самого дорогого и близкого человека, но не успел сделать этого из-за… Пытаясь охарактеризовать своё сознание в тот вечер, Арс каждый раз приходит к выводу, что был слишком увлечён пьянкой и совершенно не озабочен ничем, кроме того, как влить в себя побольше спиртного. Вряд ли это у него от хорошего психического состояния, но тем не менее. Сколько ещё его будет преследовать это? Если честно, поверить всё ещё трудно. Стерев пальцем налипший снег с другого края, Попов сглатывает сердце обратно и усаживается уже на оба колена, прислонившись лбом к камню. Холодно. — Прости, ради всего святого, я… — стукнув по плите свободной рукой, он снова замолкает на пару секунд, усиленно сдерживаясь, чтобы не разреветься прям здесь, и укладывается щекой на скошенный угол. Негромко всхлипывает, спрятав лицо, и трёт рукой глаза, обнимая другой памятник. — Мне так жаль… Это гложет его и занимает мысли почти каждую секунду. Что бы он ни делал, как бы не пытался отвлечься, может думать только о том, что такого больше никогда не будет. Что Антона больше нет. Что нельзя снова позвонить ему, рассказать об учёбе, что они никогда больше не встретятся. И что он мог хоть как-то облегчить его участь, если бы не рванул в этот ебучий институт, если бы не оставил его тогда, если бы не напился и не решил пустить всё на самотек. Арс так был занят развлечениями и самим собой, что… Что забыл о том, в каких условиях жил самый дорогой ему человек. И где он теперь? Пытается сдержаться хоть немного, надеясь не выплакать здесь всего себя. — Мне так жаль, так жаль, — шепчет в бреду, прижимаясь ближе, как получается, и скребется пальцами по холодному камню, рискуя свалиться в сугроб. Уже не мёрзнут руки, мокрые колени на снегу тоже перестают подавать признаки недовольства, только слёзы остывают на щеках, оставляя после себя неприятные полосы. — Я уже ничего не могу исправить, уже не могу, понимаешь, я бы все сделал по-другому, я бы не бросил тебя там… Господи, прости меня… Бессмысленно, наверное, просить прощения у гранитной плиты. Может, попробовать попросить прощения у себя? Как бы ужасно это не звучало, Антону с этим ощущением жить уже не придется, а Арсу как-то… Как-то нужно смириться. Другой вопрос: есть ли такой вариант, при котором он сможет перестать винить себя и простит? Да, он поступил так, как поступил. Да, это привело к ужасным последствиям. Забывать о своих ошибках нельзя. Но сделать выводы о себе и попытаться что-то изменить — возможно. Как минимум, более внимательно относиться к тем, кто рядом. К тем, кого любишь. Арс и это-то непонятно как переживёт, если переживёт вообще. Второго раза не хочется. Он виноват, конечно виноват, это не оспорить, это доказано им самому себе и является истиной в последней инстанции. Только сделает ли его ощущение вины лучше? Навряд ли. — Я бы очень хотел, чтобы ты был со мной счастлив, я… я уже не смогу спросить этого, было ли так хоть когда-нибудь вообще, — слёзы подкатываются с новой силой, Арс закрывает рот ладонью, чтобы не взвыть, и жмурится до противных кругов в глазах. — Я ужасный человек, да? Зачем я тебе вообще был нужен. Кажется, обещал спасение и освобождение от этого всего. Ну… Смех выходит больше истерический. — Я не сдержал обещание. Я ничего не сдержал, вообще ничего. Схуяли я вообще заслужил твоего доверия? Что же я сделал такого, сука, — усевшись на пятки, он слабо ощущает, как из кармана пальто в снег вываливается телефон, но поднимать не тянется. Только закрывает лицо уже обеими руками, потирая его ото лба к подбородку, и шмыгает. — Я не знаю. Я уже не понимаю. В лесу впереди него чернеют голые деревья и покрытые шапками из снега сосны и ели; из дупла высовывается пушистая белка, больше не рыжая, а какая-то серая, и прыгает с одного места на другое, ловко забираясь наверх. После того, как он открывает глаза и пару минут смотрит на этот лес, Арс пытается проморгаться, осматриваясь вокруг так, будто бы здесь впервые. Суёт мобильник в карман, вытирается рукавом и снова смотрит на чужой чёрно-белый портрет. В горле ком и глаза снова слезятся: нет, так не пойдёт. Надо успокоиться хоть как-нибудь, каким угодно способом. Молча поднявшись с места и отряхнув штаны, уже промокшие так, что теперь из них можно поливать герань, как из лейки, Попов поднимает глаза к небу. Руки заледенели, а уши он не чувствует и подавно. Странное ощущение. Будто бы стало легче. Может, ему этого всё это время не хватало? Выплакаться и выговориться Антону, смотрящему на него с улыбкой. Единственная проблема, что с памятника. И что это его вина, что с памятника. Но всё равно легче. — Хотя, знаешь, ты бы наверное простил. Ты же простил, что я уехал, что я так себя вел. Как дебил. Почему только я не понял, что так не всегда будет? Почему раньше не додумался. Почему так всё? Это что-то из русского ебланизма, или я такой один? «Что имеем не храним, потерявши — плачем», так говорят? — будто кто-то может услышать, шепчет он и тяжело вздыхает, облизав солёные губы. От ощущения самого себя противно. — Я… Я что-нибудь придумаю. Исправить уже, конечно, ничего нельзя… Может, найду способ посадить этого урода, если меня вообще спросят. Я не уверен. Но я постараюсь. Только… только прости, пожалуйста. Прости.