Бойся исполнения желаний

— Мадара уже съехал с катушек! — выплюнул чей-то голос, и за голосом раздался звон. Пустой горшок, вылетев с крыльца, разбился и осколками разметался по двору. — Тише, тише! — вторил ему другой голос, женский. Добавил строже: — Не говори о Мадаре-сама так, вдруг кто… А!..       Мужчина и женщина, оба — Учиха, оба — ее соседи, резко повернулись в сторону девочки, с ужасом сверля ее взглядом. Изуна молчала. И, так и не сказав ничего, сама развернулась и ушла.

***

      Тенденция винить ее во всех грехах набирала обороты, но Изуна старалась не думать об этом. Не обращать внимания, что кровью и потом найденных «друзей» становится все меньше и меньше. Меньше — рядом, и меньше — в живых.       В противостоянии с Сенджу все было… плохо. Лечебницы переполнены, на кладбище давно уже не роют отдельных могил, сбрасывая трупы в общую яму или сжигая. Близился голод: поставка продовольствия задерживалась уже на неделю, да и вообще ее объем, как Изуна подслушала однажды, сильно сократился в последние месяцы. Ючи хорошо о ней заботился, но при распределении (как она, опять же, слышала) ее личная доля была очень невелика. Ну а что? Не шиноби (и не важно, берут ли с собой на бой), ребенок (и не важно, что нужно расти), чужачка (и плевать, что тоже человек). Знал ли об этом Мадара и если знал, то был ли возмущен, Изуна не знала и не желала знать. Она, объективно, меньше всех заслужила, да и… Ей, опять же, объективно, не так уж сложно сбегать в лес, наесться там ягод-грибов, поймать рыбу в реке и притащить домой. Уж в этом она не будет Ючи и клану обузой. А риса на обед не так уж много надо, он вообще в этой песне лишь гарнир.       Учиха проигрывали, и это невозможно было отрицать. В истории клана было много тяжелых времен, но кто их застал? Живущим сейчас казалось, что именно на них жизнь клана оборвется. И, что страшнее, Изуне тоже так казалось… В рядах появились перебежчики, предатели, те, кто сдавался Сенджу, предоставлял им информацию. Изуна бы радовалась: есть контакт! Вот только эти люди, предатели, не хотели союза, не хотели мира. Они просто хотели сохранить свою жизнь. А на жизни тех, кого они оставили за спиной, им было плевать.       Из-за учащающихся случаев предательства, в селении царила атмосфера недоверия, все поглядывали друг на друга с подозрением, и — ой, ну конечно — кто же мог быть в этом мире подозрительней нее? Кто-то говорил об этом прямо, громко. Кто-то нашептывал Главе, старейшинам, тому же Ючи, призывая быть внимательнее. Кто-то лишь смотрел презрительным взглядом и запрещал детьми с нею общаться. И лишь кто-то, совсем-совсем редко, продолжал общаться с ней, несмотря ни на что. — Сильнее бей! — раздавался на всю округу мальчишеский крик. — Что ты как девчонка?! Бить надо!.. Так!       Спарринг-партнер юного бойца отлетел к дереву, едва не сбив собой спокойно сидящую и наблюдающую за боями Изуну. Проигравший, схватившись за крепко треснутый затылок, поморщился. Изуна, таки навернувшись с бревна и шлепнувшись попой на землю, развернулась в сторону пострадавшего соклановца и обеспокоенно сощурилась. Хотелось выразить свою поддержку, утешить, но… Мальчишки и в ее времени такое бы не оценили (ведь хочется быть круты-ы-ыми в ее глазах), а уж сейчас это и вовсе восприняли бы как оскорбление. — Мне кажется, на этом стоит закончить, — проговорила тихо, обернувшись на победителя, девушка. — Да, Кадо-кун?       Кадо-кун неопределенно фыркнул. — Наверное, — кинул, не глядя на поверженного противника, но обратился, определенно, к нему: — Ты сильно башкой треснулся… Продолжать будет глупо. Остановимся на том, что у нас ничья.       Никакой ничьей, разумеется, не было. Но Кадо-кун сам по себе был добрым парнем, потому и продолжал общаться с ней. Чего не скажешь о его оппоненте… Приняв натянутую «ничью», тот вскоре покинул их. Изуна вернулась попой на бревно, холодея от мысли, что на светло-зеленой одежде следы земли будут смотреться весьма красочно и ярко. Кадо, постояв какое-то время на отдалении, сел рядом.       Упускать редкую возможность поболтать Изуна не собиралась. — Я считаю, это была не ничья, — улыбнулась хитро. — Ты хорошо держался, и удары наносишь быстрые, но при этом сильные. Круто!       Похвалить соклановца ей никогда не жалко. От похвалы и сорняк расцветет, не то что ее любимые цветочки. Кадо, однако, хвост распушать и приосаниваться горделиво не спешит. — Видел твой бой на спаррингах, — вспоминает он вдруг события далекой уж давности. — Ты хорошо дерешься. Может быть… даже лучше меня. Того, с кем ты сражалась, я бы не победил. Да и… Я слышал о том, как ты спарринговалась с Главой. Ты ведь смогла его задеть. Почему ты никогда не спаррингуешься с нами?       Вопрос, который она никогда не хотела бы слышать. — Н-ну… — лживая улыбка сидит на лице, как приклеенная. А что она должна сказать? Что не демонстрирует свою силу, потому что ей и так не доверяют? Потому что объяснения, откуда у нее вообще сила есть и где она так натренировалась, до сих пор нет? И потому что демонстрация не принесла бы ничего, кроме подозрений, потому что допускать ее к сражениям Мадара по-прежнему боится? — Я просто… не люблю сражения? Меня все равно к ним не допускают. Если поранюсь, отец будет беспокоиться.       Да, вот и она — весомая причина. Едва ли, в самом деле, ее сможет покалечить кто-то из ее друзей: «гениальные» ровесники с подозрительной принцессой не водятся, а среднячки ей не ровня. Но даже царапину получить страшно после того, что стало с отрядом Сенджу.       Ответ ее Кадо не удовлетворяет. Парень хмурится, почти злится. — «Не любишь сражения»?!.. — встает резко, поднимая голос. Изуна вздрагивает и, замявшись, тоже встает. Отходит на пару шагов. — Да ты хоть понимаешь?!.. Агх… Обладая такой силой… и просто сидя без дела, ты обрекаешь на смерть стольких наших! Мы и так терпим поражение за поражением, а ты… Хотя ты, наверное, не так привязана к клану. Глупо просить тебя жертвовать собой ради него.       «Не так привязана»? Смешно. Она — принцесса, и она, пожалуй, любит свой клан больше, чем кто-либо. Но… — Я хотела бы стать частью нашего… твоего клана, — сказала спокойно, на контрасте — тихо Изуна, отводя взгляд в сторону домов. Домов, где до сих пор живут чужие ей люди. — Но он меня своей не считает. Старейшины может и были бы не прочь кинуть меня в гущу боев, чтобы я принесла пользу, пусть даже погибнув. (Они, ха-ха, считают, что я погибну.) Но Глава вообще меня к боям не допускает. Ведь если я снова поранюсь… Ты не видел того боя с Сенджу. Той бойни. Так что…       Она нашла себе оправдания. Поранится — дед съедет с катушек и всех перебьет (предположительно, врагов, но кто знает.), а если в бой и пустят, запихнут в самую мясорубку. А она, на самом деле… Изуна была единственной, кто понимал, что не только в этом дело. И, может быть, вообще в другом. Она, быть может, при должном старании и слабых противниках, вообще не поранится. А может быть, легкие свои ранки сможет преподнести так, что Мадара и не колыхнется. И от «мясорубки» ее есть кому оградить (да и не то чтобы она ее не переживет). Но… От того, что она защищает себя от Сенджу, пользы клану ноль. Ему было бы даже полезней, не сумей она защититься и помри: на один голодный рот меньше, пусть даже она уже и рассуждала, что не так-то много ей надо. Чтобы быть полезной, Сенджу нужно убивать. А она, наверное, так и не сможет поднять на них руку. Максимум, на что она способна, это защищать других, прикрывать, но даже это, пока угрозы жизни нет, ей сделать сложно. Потому что если не спасает, значит — помогает в убийстве.       Так что Кадо, в конечном счете, прав. В том, что происходит, в том, насколько все плохо, есть здоровая часть ее вины. И речь не только о бездействии в отношении Сенджу…       Какие были потери в том варианте прошлого, в котором не было ее? Изуна в упор не помнила, да и не знала, какие потери теперь, чтобы было что сравнивать. Но если сейчас все стало хуже прежнего, то у этого может быть лишь одна причина — она. Мадара согласился на мир там, но здесь, из-за нее, его раны не заживают. Даже не покрываются коркой. Она пыталась исправить это, конечно, она пыталась: если дед не может дойти до мысли о мире сам, доведет она!.. Вот только ее помощь нахрен ему была не нужна. И мир, разумеется, тоже. — …И там, в моем будущем, все было хорошо! Поначалу может и были конфликты, недоверие, но вскоре все привыкли и начали жить счастливо и дружно! У меня много друзей из Сенджу, а Сенджу-химе — один из самых дорогих мне людей!       Дед, слушая ее распинания, сверлил ее тяжелым взглядом и ничего не говорил. Ничего. А когда сказал, сердце разбилось вдребезги. — Твоего будущего больше нет, — голос его был сух и холоден, жесток. — Даже если там удалось заключить удачный союз, думаешь, ситуация одна и та же? Равноправного союза с Сенджу нам не видать. Остается бой.       Тревожные воспоминания сжимали сердце. Она пыталась. Пыталась! Но… Но если Мадара прав, если действительно теперь все куда хуже (хотя там тоже говорили, что ситуация казалась безвыходной!..) и если, в таком положении, и правда невозможен равноправный союз… То и счастливого конца у этой истории не будет?.. По ее вине. — Извини, — голос Кадо становится соломинкой, спасшей ее из океана тяжелых размышлений. Повисает неловкая тишина. После такого разговора… останутся ли они друзьями? — И еще… мне, наверное, уже пора. Пока, Цуки.       Парень, неловко и несколько поспешно, покидает полигон. Изуна, глядя ему вслед, склоняет голову набок. — Пока.

***

— …Ирьенины ведь давно уже не справляются. Под лечение уже третий дом выделили, но толку? Я… видела, на кладбище. Там больше не роют отдельных могил. А иногда и вообще — не роют, просто жгут, — собственный тон уже казался Изуне обвинительным. Она лишь констатировала, но кому? Главе, человеку, несущему ответственность за все. — Словом, все… плохо?       Лицо Мадары оставалось неподвижно. Выслушав ее речь, он сказал лишь: — И?       Изуне не хотелось здесь быть. Здесь — среди умирающих тел, среди стонов, ощущая терпкий запах лекарств, смешанный с запахом крови и гнили. Она лишь хотела прогуляться с Ючи, но Ючи — влюбленный, но, возможно, не осознающий этого — не мог не зайти к Чике-сан. Они принесли ей обед, про который все медики в клане последнее время напрочь забывали: один раз перекусил — и хватит. Но ведь чакра не вырабатывается, если тело истощено. Смешно. Ирьенины, а такого не знают. (Шутка почему-то не казалась смешной.)       Пока голубки ворковали, шептались о чем-то своем, посматривая друг на друга блестящими глазами, Изуна сидела в стороне. Человек рядом с ней, больной, лежал мертвенно-бледный даже дышал с трудом, при этом не приходя в себя. Могла ли она сделать что-то для него? Если даже медики от него отвернулись сейчас? Не зная, что предпринять, химе лишь гладила осторожно холодную руку, думая, что, очнувшись, больной и за это не сказал бы ей «спасибо». Она не та, от кого готовы принять поддержку, и ничего с этим в ближайшее время не поделать.       Голову разрывали различные тревожные думы. Учиха смотрела, смотрела на соклановцев: то на страдающих в агонии от ран, то на счастливо переговаривающихся вполголоса. Сердце покалывало. Ючи…       Чику-сама в будущем она знала. Старейшина, заведующая медициной в их клане, помогающая Танако-ба с генетическими расчетами для заключения удачных браков. Но никакого Ючи рядом с ней не было. И вообще, насколько Изуна знала, Чика-сама была одинока: ни мужа, живого или мертвого, ни детей, ни внуков, даже питомцев — ни-ко-го. На логически возникающий вопрос, куда же делся Ючи, был такой же логичный и легкий ответ: он умер.       Раньше Изуна наполнилась бы решимостью. Она здесь, а значит, будущее изменится! Вот только теперь стало понятно, что единственное, что она способна сделать для будущего, это сделать его еще хуже, чем оно было. Скажем, убить вместо одного Ючи и Чику-сан вместе с ним. Вот это Спасительница! Браво!       Девушка поджала губы и, не выдержав, уткнулась лицом в колени. Все становится только хуже… И даже если формально кровавую резню устроил дед, поставщиков продовольствия переманивают Сенджу, а дезертиров и вовсе никто к предательству не склонял, первопричина, бабочка, запустившая ураган, — она. Как тут не чувствовать себя виноватой? И она даже ничего, ничего, совсем ничего не может сделать!.. Ведь так?       Из любой ситуации есть выход. Он есть, но где же он? Какой? И чего она в самом деле хочет? Мира, чтобы все были счастливы и здоровы? Или чтобы был жив и счастлив лишь ее клан? У всего есть цена. Чтобы спасти клан, нужно пожертвовать жизнями всех его врагов, рискнуть рассудком (ведь он не может смотреть на ее раны) деда и его авторитетом и… и навсегда отказаться от шанса, от малейшей возможности исполнить желание, приведшее ее сюда. Изуне казалось, она уже отказалась, но сопротивление, возникающее в сердце от этой мысли, смутно подсказывало, что это не так.       Такова цена будущего клана. Но она и близко не похожа на тех, кто живет в этом времени. Для ее нынешних соклановцев, клан — это все, вся вселенная, весь мир и единственное, что стоит защищать. И даже если кто-то допускает мысль, что и чужой может быть союзником, это и близко не похоже на то, как воспринимает другие кланы она. Для Изуны клан — самая дорогая часть Конохи, но — лишь часть. И как можно говорить о счастье и о мире, если вокруг — лишь клан, она не понимала. «Спасти лишь клан» — ее сознание не понимало, как это можно назвать счастливым концом. Вот только «мир»…       Какая должна быть жертва, какими должны быть ее действия, чтобы заключить союз, Изуна не знала. Клан уже не так уж против мира или, во всяком случае, перемирия. Но ни один Учиха не согласится быть побежденным. Неравный союз — это поражение в войне, длившейся бесчисленное количество поколений. Учиха проигрывают, и Сенджу нет никакой выгоды останавливаться сейчас, когда они так близки к победе.       Может быть, Шодайме согласился бы на равные условия?.. — невольно возникало в голове. Изуна отводила взгляд. — Да, Хаширама-сама добрый, он бы мог… Вот только он не один. То-сан… Нидайме не согласится. И старейшины Сенджу наверняка тоже: им-то какой смысл уступать? Даже чтобы сократить потери… Ради того, чтобы (в их понимании), однажды Учиха восстановили свою мощь и снова стали опасны?       Потеря Изуны-джи здорово пошатнула баланс. И даже если на поле боя выйдет она… Ее удел — среднячки, условные чуунины, слабые джонины. Сильный противник — равно «опасность», «опасность» превращается в страх Мадары потерять и ее, страх мешает ему сражаться против Хаширамы-сама. Итог? Всем только хуже. Да и говоря о сильном противнике… Изуна-джи мог противостоять Нидайме. Она — не сможет, и дело не в том, что он ее отец. Просто она ему не ровня. Не так сильна физически, совершенно неопытна в боях (в противовес его боевому опыту), и близко не так сообразительна и умна… Даже по чакре она чуть-чуть, но отстает, так что и она ей не поможет.       Да и, сумей она сдержать Тобираму, это уже не поможет. Если бы дед и Хаширама-сама, она и Нидайме сводили друг друга на нет… Учиха уже осталось меньше, чем Сенджу. Они истощены, напуганы, подточены примером дезертиров. Это лишь оттягивает неизбежное.       Не светит нам равный союз… Никак. А может и неравный сойдет? — воспаленный мозг скрипел в поисках решения. Учиха бы возмутились. И пусть. Лишь бы живы, лишь бы здоровы. — Я знаю: это будет сродни кровососу, который сначала высасывает отравленную кровь, тем самым спасая тебя, а потом медленно убивает… Но ведь это даст время, да?       Тобирама умный. И старейшины Сенджу умные. А у Учиха не будет права требовать равенства. Не так уж сложно им будет придумать такие условия (незаметные для доброго Шодайме-сама), которые вогнали бы клан в еще большую зависимость, уничтожили бы любой шанс восстановиться. И все-таки это лучше, чем слечь всем кланом под мечом Сенджу. А условия… Она тоже умная. И даже если Мадара-джи будет не в состоянии анализировать договор, она сама все просканирует и скорректирует так, чтобы это не обернулось слишком большой трагедией. Как-нибудь. Лишь бы наступил мир.       Но проблема заключалась в том, что это не в ее власти. Она даже не наследница. Да и формальный ее статус химе ничего-то в самом деле не значит. Не захочет Мадара — ничего не будет. Не захотят старейшины и клан — и он ничего не сделает.       Изуна всегда была другой. «Достойная смерть лучше собачьей жизни» — принцип большинства людей в этом мире, но для нее — нет. Потому что собака может стать волком, если будет жива, а труп (что собачий, что волчий) рано или поздно станет землей. А еще люди — не животные, и нет на самом деле таких понятий как «достойная смерть», «собачья жизнь». Дело в точке зрения. Инузука, вот, за «собачью жизнь» вообще бы в морду прописали. Потому что нечего собак оскорблять!       В любом случае, ее просто никто не поймет. Десятки поколений кровавых битв. Равных битв. Чтобы в итоге проиграть и покориться. У нее, как химе, любящей свой клан и гордящейся им, свербело к груди. Другим Учиха, должно быть, и вовсе не хотелось жить от такой мысли. И даже если она скажет им, что, даже проиграй они сейчас, даже сдайся или заключи договор на рабских условиях, для нее они останутся самыми лучшими и сильными, над ней просто посмеются. И Учиха, в характерной своей гордости, никогда не согласятся на такой союз. — Я никогда не обреку Учиха на жизнь под гнетом Сенджу, — черные глаза сверкнули алым. — Да какая уже разница, какие условия?! Договор… договор ведь всегда можно изменить! — голос сипел, а зрение мутнело, потому что накрывало осознание — ее не слышат, Мадара непреклонен. — Когда восстановимся, просто все перепишем! А так… Ведь если продолжить так… Все просто умрут. — И пусть. Лучше достойная смерть, чем такая жизнь.       Какая-то гордость… Так бояться легкого ущемления!.. Изуна стискивала зубы, кусала губы и все сильнее сжимала холодную руку. Она ведь… Она ведь сама никогда не была свободной: химе из старой главной ветви, невольная соперница детям нового Главы, бастард — всегда и везде немного лишняя!.. И ничего! Прекрасно ей жилось, и даже если иногда бывало грустно, она не теряла надежды. Ведь все в этой жизни можно изменить! А они!.. Они!.. Холод руки больного перекликался с холодом, обволакивающим ее внутренности от мысли о будущем клана. И громко бьющееся сердце…       Тук-тук. Тук-тук.       …отклика не находило. Изуна побледнела. Подскочив на месте, она бросилась проверять: грудь и запястья, шею, дыхание. — Ч-Чика-сан!.. — голос дрожал и гаснул. Ирьенин тут же отвлеклась от разговора с Ючи. Изуну трясло. — Там н-нет!.. Пульса нет! И дыхания тоже!.. Он…       Ее соклановец умер. И этот человек, незнакомый, несчастный, казался олицетворением клана, пульс которого тоже медленно угасает в ее руках.

***

      Надевать на себя эти доспехи — тяжелые, пошарпанные в битвах (не ею), несущие в себе остаточный след ее родного деда и все еще большие для нее, стало привычным. Изуна больше не чувствовала себя глупо в них, но неизменно ощущала странный дискомфорт. Ребенок (как ни смотри) в доспехах. Взрослых, что лишь подчеркивает сюр. Но сам этот образ — словно символ этой эпохи.       Изуна привыкла считать себя взрослой, однако именно здесь, в походах, охраняемая Ючи, оберегаемая Главой от битв, она ощущала себя ребенком. Но все еще в доспехах, да. И все еще на поле боя. Вот только таких привилегий удостаивалась лишь она. И эти доспехи… На кой черт они ей? Было бы лучше, отдай их Мадара тому, кто сражается, кто может быть ранен. Пусть не взрослому, которому они впору, но другому ребенку. Пусть и Священные Доспехи Изуны-джи, и что? Для ребенка жалко? Не жалко. Только «детей» здесь нет. Есть лишь воины, и не важно, сколько им лет.       Изуна отказалась бы от них, в этой битве — точно. Но Мадаре спокойнее, когда она в них, и пока он спокоен — он собран. Обычно она стоит в стороне, изредка отмахиваясь от тех, кто пробирался к ней, стоящей на отдалении, и не огребал от Ючи (или, если уж совсем не повезет, не был размазан Мадарой в тонкую красную лепешку), и подбрасывая кунаи в сторону тех, кто угрожал жизням ее соклановцев. Она обычно — лишь наблюдатель, но в этот раз доспехи и правда могут ей пригодиться.       Потому что в этой битве будет участвовать Шодайме. Хаширама-сама. В сражениях, где участвуют Главы кланов, всегда много людей, много опасных противников. Это крупномасштабные битвы, в которых участвуют практически все. Поэтому Изуна предпочла бы отдать свой доспех другому, тому, кого он защитит. Стой она в сторонке, и отдала бы, но… Хаширама-сама. Он будет где-то в самом центре, верно? Чтобы туда пробиться, параллельно сражаясь с Сенджу…       Замерев посреди дороги, Изуна тут же получила тычок в спину от замыкающего Ючи. — Не останавливайся, — шепнул ей он и кинул взгляд на впереди идущих соклановцев. Все и так на взводе. Но Изуна, даже с тычками, то и дело замедляла шаг, ошарашенная одной простой мыслью.       Ей ведь вовсе… не обязательно биться. И незачем «пробиваться», достаточно просто «проскользнуть». Она быстрая. И довольно ловкая. И, если уж припрет, вполне сильная, а в случае серьезного боя эти доспехи не по размеру будут только мешать. К тому же, если она сможет поговорить с Шодайме, чистые руки будут лишь плюсом, так?! Нельзя предстать перед ним, с руками, запачканными кровью его соклановцев.       А раз доспехи ей не нужны… Есть человек, которому она хотела бы их отдать.       Если, конечно, Мадара разрешит. А он не разрешит, он ее такой ки придавит… Но она будет настойчива! (И что ей от его ки? До своего уровня в будущем он все равно еще не дорос, ха-ха.)       Когда она, воспрянув духом, бодрым козликом скачет к центру похода, туда, где Мадара, Ючи смеряет ее умоляющим («Не надо, только не это!») взглядом, а соклановцы, мимо которых она проносится, — напряженными. Потому что все уже знают, чем такие телодвижения с ее стороны заканчиваются. — Ото-сан! — пискнула жизнерадостно Изуна, едва сдерживая довольную улыбку. Получалось так себе, и в этой мрачной атмосфере она одна светилась, как лампочка. Мадара (после того разговора неделю назад) ничего ей не сказал, но замедлился. Склонил немного голову. Все, конечно же, молились, чтобы она не ляпнула чего-то, доведшего бы Главу до бешенства, но молились они ками, а надо — ей. — Ото-сан, а можно я доспехи Кадо-куну отдам?!       Замедлившийся Мадара после такой просьбы застыл столбом. Едва не врезаясь друг в друга, остановились и другие. Естественным образом вокруг них освободилось пространство. Ючи телепортировался поближе. Кадо-кун побледнел.       Все это длилось лишь секунду, не больше, а в следующий миг поляну приложило такой ки, что кто-то попадал на землю. Изуна приосанилась. Мадара, смерив ее тяжелым, алым (от стынущей в жилах крови, не иначе) от шарингана взглядом, практически прорычал: — Нет, — это, пожалуй, было жутко. И даже немного страшно. Но если дрогнет, если отведет взгляд, никто ее слушать не будет. Ни Шодайме, ни тем более Мадара. В этой ситуации права она и только она (и не важно, так это или нет). — Эти доспехи я дал тебе, чтобы они защищали тебя. А ты хочешь отдать их… — Меня защищает Ючи, — перебила «отца» беспечным тоном и развела руками. — В битвах я не участвую, мне эти доспехи еще ни разу не пригодились. От мелких атак я сама себя защитить могу, а случись что серьезное — они только мешаться будут. Они мне большие… А Кадо… Кадо-кун старше и крупнее меня, ему они будут впору, и он участвует в сражении. Ему нужнее. Можно отдать?       Ее слова, хоть были натянуто беззаботны, имели смысл. Взгляды окружающих на нее изменились. И, когда она говорит так, когда, действительно, ей доспехи ни к чему, а кому-то — нужнее, отказать при всех Мадара не мож… — А от крупных — нет, — сказал, как отрезал. — Случись что серьезное, с этим будет разбираться Ючи. Не смей в это лезть. Я запрещаю тебе отдавать доспехи кому-либо. Они твои.       Произнеся это в гробовой тишине, дед резко развернулся и продолжил путь…       Хм, слабо, — подумала Изуна, хмыкнув. Если бы с ней можно было справиться строгим тоном и капелькой ки, ее дед бы старость провел в мире и спокойствии. (Но он провел свою старость с ней, и это с миром и спокойствием ничего общего не имеет.) — Если они мои, — откликнулась девушка тихо, зная, что ее и так прекрасно слышат. Ючи замотал головой, жестами показывая ей кресты. Мадара замер. — Тогда я отдам их кому-нибудь так, чтобы ты не видел.       «Ой-й, ебанутая», — прозвучало где-то чуть слышно. Репутация ее в клане вновь рухнула до уровня местной сумасшедшей. В воздухе повис кислый запах страха, но чего боялись остальные, Изуна не понимала. Ведь не на них же злятся. — Предупреждаю, чтобы ты потом не слишком злился, — улыбнулась с виду спокойно, на деле — малость нервно. — Не волнуйся, ото-сан, даже если на меня нападут, доспехи мне не нужны. Я увернусь.       «И сама по морде дам», но это уже излишне. Когда Мадара, стоящий неподвижно и напряженно молчащий, вдруг сворачивает ки, это уже предвещает что-то нехорошее. Потому что ничего, мгновенно его успокоившего бы, Изуна не делала (не плакала, не обнимала, не строила глазки его спине). Она хорошо знает деда, а он с течением времени не шибко-то меняется. И именно поэтому, стоит его мышцам напрячься, как Изуна сразу активирует шаринган.       Правильно делает. Резко повернувшийся и бросившийся в ее сторону Мадара худо-бедно воспринимается глазом с додзюцу. Она даже успевает оценить силу удара, и понять, что… — А от такого увернуться сможешь?! — рычит в полете Глава, прежде чем ударить.       Блок. — Такое и заблокировать могу, — отвечает спокойно Изуна, деактивируя шаринган и смотря прямо в глаза деду. Склоняет голову набок. Подумав, опускает взгляд. — Если бы ты ударил в полную силу… Я бы не выдержала. Попробовала бы увернуться, но с твоей скоростью, наверное, бы не смогла. Наверное, я бы отлетела и мне сломало бы пару костей. В худшем случае. Когда чакрой усиляюсь, мной можно камни дробить. Но я бы не умерла.       Дедушку, смотрящего на нее потерянно и болезненно, хотелось обнять. А ненужных свидетелей их разговора — прогнать куда подальше. Но ни того, ни другого Изуна сейчас сделать не могла. Давить на больные мозоли деда… Конечно, она этого не хотела. Но этот разговор должен был состояться. — Ото-сан… В мире вообще очень мало людей, похожих на тебя, — во всех смыслах, если честно. — Дядя погиб, сражаясь с Тобирамой Сенджу. Но я не собираюсь его искать. Честно.       Про Шодайме речи не было!       Мадара все еще ничего не говорит. И даже не вздыхает тяжко. Лишь смотрит так, словно ему больно… Его глаза всегда сухие, но, глядя в них, Изуне хочется плакать. За него. И глаза колет. — Доспех отдам, — выпаливает девушка и сжимает руки в кулаки. Если он сейчас надавит… Она больше не выдержит. Может и к черту эти доспехи: если она сделает все быстро, Кадо никто не поранит. Да и жил же он как-то раньше!       Дедушка, однако, не давит. Только кидает взгляд на ее сопровождающего… — Ючи… — произносит многозначительно. Ючи чуть заметно кивает.       Поделиться доспехом он не даст, слишком предан и не так сумасброден. Но ей, в конце концов, и так нужно скрыться от его глаз. Просто смоется вместе с доспехом и вручит по пути тому, кто не испугается Главы больше, чем врагов. Настроение немного портится от этой сцены, но ее решимость не угасает.       В этой войне она ничего не может сделать для победы Учиха. И убедить Мадару заключить мир она не смогла. Из всех Сенджу лишь Шодайме согласился бы на равноправный союз в условиях, когда силы, очевидно, не равны. А раз так, то у нее наконец-то появился план.       Если, конечно, конструкцию вроде «броситься в ноги Шодайме и умолять его заставить всех несогласных заключить идеальный мир» можно так назвать. План был немного непродуманный, наверное, потому что появился буквально за пять минут до выхода, но, ха-ха, может, и так сойдет? И кому нужна эта продуманность! Возникшие проблемы можно и на месте решить… наверное.       В этой войне она ничего не может сделать для мира. Но Хаширама может все. Он известен как Бог Шиноби. Пусть и с натяжкой, ее ведь тоже ниндзя можно назвать? А значит, если хорошенько ему помолиться… Он все решит, да?