Бойся исполнения желаний

— Сенджу совсем рядом, Мадара-сама, — раздавался тревожный голос кланового сенсора. Насчет того, какой из него был сенсор, Изуне хотелось снисходительно хмыкнуть, но она не хмыкала. Опять Сенджу… Она их мон уже даже видеть не может! Вот если она сейчас опять в плен попадет, она просто!.. Просто что-нибудь сделает. Нечто такое, чтобы в следующий раз ее Сенджу за километр обходили. (Но, вероятнее всего, ее, во-первых, не в плен возьмут, а убьют, а во-вторых, убьют после выходки, если не «смотрите «во-первых».) — Их больше, чем нас. Отступаем, пока не поздно, или?..       Дед казался отмороженным. Впрочем, как всегда. Но это все-таки был дед, так что к чему был этот вопрос, Изуна искренне не понимала. — Нападаем, — холодно приказал Мадара, и весь отряд тут же подобрался. Кинув взгляд на нее (а она вся такая маленькая, трепетная, все еще в доспехах не по размеру), переводит на… — Ючи. Охраняй ее.       Мадара явно не сомневается в том, что не может проиграть. Он, наверное, даже не сомневается, что с их стороны никто не пострадает. Во всяком случае, если бы был риск кому-то пострадать, дед ведь не потащил бы их в драку, верно? Изуна не хочет знать ответ. Но так или иначе, о ее безопасности он заботится, и от этого щемит в сердце. А еще щемит…       Тревога.       Сейчас они будут убивать Сенджу. Веселуха. Ей бы радоваться: ее обидчиков накажут!.. Но Изуна не радовалась и радоваться не собиралась. Не важно, что Сенджу, важно, что когда-то они могли бы стать союзниками. Изуна старалась успокоиться, принять мысль, что, сколько ни старайся, вряд ли ей все-таки удастся остановить кровопролитие. Попытка не пытка, конечно, но она сейчас не в том положении, чтобы спасать других — себя бы спасти. Вот только от этой мысли спокойнее не становилось. В ней всю жизнь была убежденность, что Учиха, Хьюга, Сенджу, Нара, Яманака — это все друзья. Друзья, которые никогда не поднимут друг на друга куная. Даже в Конохе ее времени все было не так радужно, но вера не ломалась. Тогда эту веру было ничем не сломить.       Тогда.       От все накатывающего осознания, что скоро свои будут убивать своих (лишь в ее глазах), убеждение рушилось. В ее вере в крепкость их связей и сплоченность появился надлом. «Один за всех и все за одного», «только чужак может быть угрозой»? Так выглядит мир в розовых очках. Но здесь розовые очки… считаются чем-то, так скажем, экстравагантным. Окружающие вертели пальцем у виска на ее убеждения, и Изуна, ломаясь под незримым давлением, сама выходила из иллюзий. В новом, созданном ею будущем все будет лучше, чем было. Но будет ли это мир мечты? Разве что если снова надеть очки. А пока…       Если кто-то предложит мир, я поддержу! Обязательно поддержу! — прокручивала Изуна в голове одну мысль и нервничала от сомнения: — Но будет ли кто-то его предлагать? В истории из ярых миролюбцев только Хаширама-сама, но если среди Сенджу будет он, то это, наверное, еще хуже.       Предлагая мир, убивать Хаширама-сама не прекращал. Добро с кулаками. Миротворческие намерения он транслировал отнюдь не каждую битву. И хотя Изуна, конечно, хотела верить, что одна ее дружелюбная улыбка пробудит в нем желание предложить мир сразу, все-таки были сомнения. А что, если он не станет предлагать? Что тогда будет? Мадара с Шодайме подерутся, но даже в случае ничьи будет много жертв. О масштабах их сражений легенды складывали.       У этой стычки может быть много исходов. Но главный вопрос: что делать, если мир не предложит никто? Что делать, если некого будет поддерживать?       Учиха шли тихо, словно в засаду. Изуна была уверена, что Сенджу делают так же. Среди них не ощущалось никого с силой хотя бы в половину дедовой. Призрачная возможность встретить там Хашираму все исчезала, и от того становилось легче и тяжелее одновременно. Едва ли среди Сенджу найдется тот, кто захочет сыграть его роль. Но ведь Хаширама-сама был не единственным миротворцем. Не все еще потеряно! Инициатива же не обязательно должна исходить от Сенджу. Если сегодня Учиха проявят благородство… Это будет знак: «мы не против мира».       Мадара-сама пока не в лучшем состоянии, так что сам не додумается, но тут уж Изуна ему поможет. Это самовольно переговоры вести она права не имеет, а вот подпихивать Главу в сторону коммуникаций ей никто не запретит. (Даже сам Глава.) — Отоо-сама, — вырвавшись вперед, Изуна быстро поравнялась с Мадарой. Тот просканировал ее косым взглядом, но на том все. — Отоо-сама, а вот мы сейчас с Сенджу будем драться?       На идиотские вопросы Мадара обычно предпочитал не отвечать. Когда спрашивали другие. — Да.       Изуне же Глава отвечал всегда, хоть из-за такого диалога на них и косились странно. От нее опять кто-то раздражался… Плевать. «Кто-то» — не Мадара, и сил остановить бойню не имеет, а значит и не так важен. — А почему мы будем с ними драться? Мы как-то конкурируем из-за миссии? Они защищают того, кого нам надо убить? — вот так, максимально простые и доходчивые вопросы. Зачем убивать там, где убивать нет нужды? Это ведь глупо! И Мадара сейчас поймет всю глупость ситуации… — Мы конкурируем с их кланом, — сказал как отрезал Глава и уткнулся пустым, с тлеющим огоньком ненависти, в даль, где скрывались Сенджу. — Если не сейчас, то потом будут мешать. Однажды им закажут защиту нашей цели или убийство нашего подзащитного.       Ну, примерно так и происходило. Если кто-то наймет Учиха — противоположная сторона наймет Сенджу, это непреложное правило. И такая глупость. Не всегда победить Учиха может только Сенджу, но подобные заказы и провоцировали кровавую войну между кланами. — Но ведь пока они ничего нам не сделали, — предположила Изуна, в этом, по правде, не уверенная. Кто знает, может окажется, что к конкретным Сенджу из вражеского отряда у конкретных Учиха из ее отряда есть личные счеты. Мир тесен, знаете ли. — Не придет один, придет другой. Зачем делать что-то заранее? Зачем убивать без причины?       Мадара тормозит резко. За ним останавливается и весь отряд, и Изуна спиной сквозь доспехи чувствует красноречивые взгляды соклановцев. Соклановцы ее не смущают, но… Лицо Главы темнеет, воздух оседает в легких. — Причина, — почти рычит демоническим тоном, — есть. Не нападем мы — нападут на нас.       Причина… Изуна понимает. Конечно, у Мадары есть причина ненавидеть Сенджу и желать им смерти. Девушка прикусывает губу и чуть не опускает взгляд. Только вот причина есть у всех, и так можно ненавидеть, убивать и умирать бесконечно. Это цикл. Разорвать его способны не все, но ведь дед!.. — Ты уверен? — осторожно коснувшись руки Мадары, Изуна, спустя мгновение осмелев, сжимает ее своей. На этом Мадаре эти трюки не работали… На нем вообще ничего не работало, кажется. Но Изуна пыталась достучаться до него. — Ото-сан? Ты уверен, что они нападут, если даже их не провоцировать? А вдруг они не станут? Вдруг? Может, мы просто пройдем мимо друг друга, раз причин сражаться сейчас у нас нет. — Маловероятно, — за ними наблюдали. Учиха пускали смешки, наблюдая за ее попытками повлиять на решение Главы сражаться. Неудивительно… Мадара казался непреклонным. Так и она будет упрямой! Вот только… Глядя на деда, Изуна сама начинала сомневаться. Казалось бы, что сложного: просто не трогайте Сенджу, пока они не тронут вас, — однако дед злился и хотел выместить злость на Сенджу.       Но объект его ненависти — один конкретный человек. Остальные же не виноваты! Обычные Сенджу гораздо слабее Тобирамы, у них нет и шанса против Мадары. Это… несправедливо.       Слабых нужно защищать, — думает с негодованием Изуна и решается.       Дед манипуляции ненавидел. Дед манипуляции видел насквозь. Это все в будущем, ныне — в прошлом, но был еще один нюанс: дед на манипуляции велся. Может, поведется и молодой Мадара. — Отоо-сан, — подрагивающие губы и слезящиеся глаза в этом времени никого не трогали, поэтому все, что позволила себе Изуна, это лишь намек на них. Опустила грудь, цепляясь обеими руками за его ладонь. Взгляд Мадары тут же потяжелел. Ну вот! Вот же!.. — Но ты ведь один легко можешь победить их всех, даже если у нас не будет эффекта неожиданности? Ведь правда же, да? Ты же сильный? Самый сильный, то-сан?       Более действенную манипуляцию для Учиха и придумать будет сложно. Где вы видели Учиха, способного язык повернуть, чтобы признать, что он недостаточно силен? Особенно, если это не так. Чтобы признать поражение, разница в силах должна быть катастрофической. Но сильнейший в мире шиноби — Хаширама — и тот был не настолько сильнее Мадары.       Изуна давила на гордость, а еще — на благородство. Мадара был ослеплен своей яростью, но по своей природе был очень благородным человеком. Нападать на тех, кто перед ним беспомощен, было не в его принципах, когда дело касалось желаний, а не обязанностей. По его же рассказам, он ждал, пока враги нападут на него, чтобы с чистой совестью напасть в ответ, поэтому такая агрессия — ненормальна для него.       А глаз, кстати, колола гордая слеза. Ну как же филигранно она обошла формальности! От «Отоо-сама» до аж «то-сана!.. Вот это прогресс! Да они становятся ближе! Быть может, когда-нибудь станут, как… Вот только Мадара на всю эту наглость даже не дернулся. Ему… плевать, как она зовет его? От этого становилось больно. Безразличие хуже ненависти. Лучше бы он ее ненавидел. С ненавистью хоть что-то можно сделать, найти способ перевернуть медаль. С безразличием же не сделаешь ничего, потому что безразличие — это отсутствие чего-либо.       В своей жизни Изуна, пожалуй, практически никогда не сталкивалась с равнодушием. У людей она всегда вызывала хоть какие-то эмоции, чаще всего положительные, и всегда — яркие. Игнорировать ее успешно сумел до этого только один человек… И от повтора ситуации, от действующих лиц, безразличие деда к ее чувствам задевало только сильнее.       Выслушав ее, Мадара замер в сомнении. Очнулся-таки?.. Пока Глава стоял, весь отряд застрял тоже. И лица соклановцев… Большей частью, они были недовольны ею. Они вообще всегда ею недовольны. Но некоторые… смотрели с опаской.       Вы типа сейчас думаете, какая я злостная манипуляторша? — обратилась к Учиха мысленно Изуна. Не выдержав ухмыльнулась, а после и вовсе фыркнула от смеха. Думаете, ее это заденет? Да щаз! — Мва-ха-ха, это вы еще не видели, как я со своим дедом общаюсь!       Раньше даже мысленно заявить, что она вьет из великого Учиха Мадары веревки, было опасно. Великий Учиха Мадара покорно велся на ее просящие рожицы, но очень на этот счет бунтовал. Гордость его страдала, понимаете ли. Однако сейчас, на контрасте, Изуна уже признавала это с гордостью: да, вила. Тот дедушка очень ее любил… Но теперь это только горькие воспоминания. — Не важно, кто кинет первый кунай, — сказал наконец Мадара и корпусом развернулся обратно к лесу, от нее, — исход все равно один. В этот раз Учиха не будут нападать, пока Сенджу не бросят в нас кунай. Если же они не проявят агрессии, мы тоже не будем. Но они проявят, Цуки.       Последние слова звучали, как проклятье, но ой-ей-ей, как страшно!.. Больше надо верить в людей, больше. На взгляд Изуны звучало это замечательно! Она просто уже представляла это: они стоят враг напротив врага, Сенджу не рискуют напасть первыми (клан любви ведь! Ну и как вообще можно дергаться лишний раз, когда твой противник — Учиха Мадара?), ждут атаки… Но атаки нет, ведь Глава верен своему слову, а его власть сильна. А потом они разойдутся, и Сенджу доложат обо всем своему Главе — Хашираме-сама. Тот, разумеется, увидит в этом шанс, и потом все чаще Учиха и Сенджу будут просто проходить мимо друг друга («друг друга», поняли?), пока наконец Хаширама-сама однажды не предложит вновь мир, а Мадара-сама впервые согласится. И заживут все долго и счастливо!.. А для этого всего-то!..       Так, стоп. А что, если среди Сенджу все-таки найдется идиот, который все испортит? Это что же, весь миролюбский настрой Мадары за просто так пропадет?!       Теоретически, Сенджу дышать не должны первыми, молясь, чтобы Мадара их не убил. Практически, всегда находился какой-нибудь отчаянный, которому горы по колено и на потенциальный мир покласть. Швырнуть кунай? Да это же первое, что шиноби делают, когда слышат шум из кустов! Не смешно! — Нет-нет, то-сан, это нечестно! — возмутилась Изуна, цепляясь за руку предка покрепче, ибо пока она не отпустила, с места он не двинется. А то прыгнет, ее за собой утащит, а она такая слабенькая покалечится. Кощунство же? Кощунство. С кровинушкой Изуны-джи на взгляд Мадары так поступать нельзя. — Они же точно его бросят. Это просто рефлекс! Давай по-другому!       Соклановцы продолжали завидовать… Ну, то есть, смотреть зло и шептаться о том, какая она наглая. А чем завидовать, попробовали сначала бы так же. Дедушка так-то весь мир любит, даже как-то чрезмерно. Никто же не говорил, что для того, чтобы строить глазки и о чем-то его просить, надо обязательно быть маленькой милой девочкой. Любимый дедушкин человек — это вообще-то взрослый мужчина (Изуна-джи), так что чего завидовать — непонятно. — Как «по-другому»? — склонил голову Мадара в намеке на… насмешку? Насмешка это же эмоции! Ура! — До первого ранения? Стоять столбом, пока осознанно не попытаются убить?       Что за странный тон… — Да! Именно, — активно закивала Изуна. — Рефлекс — это просто рефлекс. Если Сенджу поймут, что мы не нападаем, и все равно попытаются убить, то, конечно, надо защищаться. Но если не нападут, это ведь хорошо?       Губы Мадары дрогнули в улыбке. Девушка не знала, какую эмоцию он вкладывает в эту улыбку, слишком та была слаба. Не поймешь, снисходительность ли, грусть или радость. Не так уж важно, потому что самое главное здесь: он улыбнулся ей. Такая редкость. — Это нереально, — произнес тяжело Мадара, — а ждать ранения — идиотизм. Но хорошо. Все слышали?! Первыми не нападаем! Указ к действию — первая серьезная атака!       Учиха таким решением были недовольны. Подставляться ради какой-то проверки им не улыбалось, да еще и терять при этом свое преимущество (едва ли Сенджу не заметили их на подходе, но они реально в это верили). Но ради мира можно и потерпеть.       Изуна улыбалась. Не такие уж великие выходили требования к вражескому клану, чтобы шанса избежать битвы не было. Да она дала им билет в жизнь! Для того, чтобы выжить в безвыходной, казалось бы, ситуации, этим Сенджу нужно только не делать ни-че-го. И у них даже есть поблажка: первый полетевший кунай Мадара согласился простить. Изуна верила в лучшее и пребывала в этой вере до самого конца. Вот только…       Мадара оказался прав. И она в своих худших предположениях — тоже. И даже древние были правы: хуже врага может быть только союзник-идиот.       Союз кланов — это обоюдное движение. Что когда Сенджу идут на мировую, что когда Учиха стоят столбом, спрятав оружие, — все это одинаково бессмысленно, пока вторая сторона мира не желает. Силой одного всех дружить не заставишь.       Это Изуна поняла, когда волосы пробило лезвие. Ухо резанул свист, и кожу обожгло болью.       По щеке текла кровь. А после…       После в крови утонула вся поляна. Для своей первой атаки Сенджу выбрали не ту.

***

      Изуна стояла на рыхлой земле, проваливаясь сандалиями, в которые все равно лилась кровь. Рядом с ее ногами лежал остывающий труп Сенджу, из горла которого так и хлестало, когда его только-только убили. Изуна смотрела вниз, и в ее взгляде не было ни-че-го.       Пустота поселилась в ней с первых же мгновений. Изуна не боялась, ей просто было все рав-но. Должно быть, со стороны она выглядела жутко, когда молча, с тем же отсутствующим выражением лица наблюдала за бойней, разразившейся, казалось, из-за нее. Как и собиралась, она даже пальца не подняла в сторону Сенджу, не напала. Защищаться было просто не от кого. Каждый, приблизившийся к ней, долетал до нее разве что кровью.       Это было так глупо, что почти не смешно. Чтобы избежать этого, им просто нужно было уподобиться ей. Поцарапать «погребальную урну» Учиха Изуны… Спятили? Вот и получили. На Учиха Мадару с ужасом и тошнотой смотрели даже собственные соклановцы: тронуть химе все боялись и так, лишь веря своему Главе на слово… Но теперь все видели наглядно, что будет с тем, кто прольет ее кровь.       Изуна не делала ни-че-го в этой битве. Но уродливыми трупами рядом с ней падали даже те, кто просто пробегал мимо.       Хлюп… хлюп…       Задумчиво помявшись на мокрых сандалиях и услышав мерзкое хлюпанье крови в них, Изуна резко повернула голову к своим. Учиха были ранены тоже. Мадара их не защитил. Мадара только убивал, а его защита пала тяжким бременем лишь на нее одну. Мадара…       Деду становилось все хуже. Сердце сжималось в ужасе от того, чем это может кончиться. И еще жутче было от собственного бессилия: все попытки Изуны не то что пользы не приносили, они приносили вред. Чем ближе она становилась к нему, тем дороже и ценнее казалась ему и тем отчаяннее и яростнее он ее защищал. Вот только защищал от чего, от кого? Ото всех. Его не успокаивала даже продемонстрированная ей сила. (Ведь Изуна-джи был сильнее и все равно мертв.) — У-у-угх… — когда единственный тяжелораненый вдруг застонал от боли, Изуна вздрогнула и вынырнула из своих мыслей. В этом сражении Сенджу пали все до единого. Из Учиха же умер один, трое было легко ранено и один… Тот самый Учиха, что взял на себя роль повара в походе, корчился в муках. На его животе разрасталась жуткая рана. С таким ранением без ирьенина… не живут.       Внутри было некомфортно. Он так страдает. От одного взгляда на раненого казалось, что ее у нее самой сейчас кровь пойдет. Но Изуна лишь сочувствовала соклановцу, а не боялась за него. Взгляд только падал украдкой на труп Учиха, который сжимал в руках другой соклановец. Кажется, они были друзьями. В глазах друга покойного горел трехтомойный шаринган.       Изуна смотрела на Мадару с надеждой. Плохой ирьенин не смог бы помочь Повару, но дед ведь часто ее лечил. Ее ранки обычно были небольшими и несерьезными, но бывали и относительно сложные случаи вроде травм головы, для которых уже требовались опыт и знания, и со всем этим дед справлялся так, словно решал задачку для первоклассника. Уверенность в том, что Повар, какой бы вредный ни был, выживет, горела в ней.       Пока на очередном стоне, жалобном скулеже с просьбой добить быстро, Изуна вдруг подумала:       А когда… Когда дедушка научился лечить? Умеет ли он это сейчас?       Мадара стоял в стороне, не делая ничего, и когда он двинулся в сторону раненого, его единственная помощь заключалась в том… — Просто… а-а-агх… убейте… прошу… — шептал слабеющим голосом Повар. В его глазах никакой надежды не было. И когда Изуна это поняла, в ее собственных надежда тоже начала тухнуть. Нет. — Мадара-сама…       Дед стоял над раненым с косой от своего гунбая наперевес. Никаких сомнений на его лице не было.       Нет. Нет!.. — Нет, то-сан, не надо! — закричала она, преодолевая дистанцию, вцепляясь в Мадару. Тот даже не дрогнул под напором. Перед ними лежал живой еще человек, не безнадежно раненый или больной. — Его же еще можно спасти!       Таких раненых в Конохе всегда спасали. Да, его даже нельзя перемещать, а ирьенин не поставит его сразу на ноги, но он же сможет выжить! Если только!.. Только!.. — Он умрет, — отрезал Мадара, и никто не возразил. Даже сам раненый. — До клана слишком далеко, не донести. — Можно найти ирьенина! — настаивала Изуна. — Не из клана, они же должны где-то быть! Тут же есть какой-нибудь город, правда? Или запечатать его, и донести так!       В голове была уйма вариантов, они все казались такими обыденными. Не можешь вылечить сам — найди того, кто сможет. В городах полно разных шиноби, и лекаря найти несложно. Нет лекаря или времени — запечатай товарища в специальный свиток, он выиграет время! Варианты есть!..       Вернее, были. «Будут»… Не так важна форма. Потому что здесь… — В каких городах? Какой свиток? — огрызнулся кто-то из соклановцев, а Мадара подтвердил его тон мрачным взглядом.       Здесь в городах было мало бесклановых шиноби. Клановые же чужих не лечили. Только не Учиха.       Здесь запечатывающие свитки были неслыханной роскошью, особенно для тех, кто враждует с союзниками Узумаки.       Здесь… — Вариантов нет, — спокойно произнес Глава и присел над Поваром. Тот лишь вновь шепнул: «Убейте…». — Ты хочешь что-то сказать, Куджи?       Так его звали Куджи…       Это имя уже медленно выжигалось в памяти клеймом. — Скажите… жене, что… люблю ее… — прохрипел Куджи. Глаза его заслезились. — И… детям… тоже… люблю… Все, Мадара-сама…       Кровь брызнула полукругом. Мадара резал, не жалея и не колеблясь. У Изуны подкосились ноги и она повисла на локте Главы. Она еще никогда не видела, чтобы соклановцы умирали от рук своих же.       Ее все же пригвоздило к земле — руки ослабли. Колени утопали в ее мягкости, сырели. Изуна в ужасе и полной растерянности бегала по окружению, пока ее взгляд не поднялся в небо. Облака заслонили солнце.

***

      Дышать всегда было так тяжело?..       Каждый вздох давался с усилием. Мадара сжимал волосы, шкрябал ногтями кожу головы, и не чувствовал боли. Он чувствовал, что медленно сходит с ума. На руках была кровь, много крови, но на то, что та после засохнет и слепит волосы, ему было так же плевать, как и на здравый смысл во время этого боя.       Он убил их. Убил всех Сенджу в отряде. Стычки между их кланами были обыденностью, но стычки — не резня. Горячая жажда мести юнцов не то же самое, что холодная ярость всего клана. Даже Хаширама, должно быть, возненавидит его и вмиг забудет обо всех своих глупых предложениях. Сенджу точно ответят, но как? И готов ли клан?       Дело тут вовсе не в убийстве. Мира никто не объявлял, а первыми напали даже не Учиха. Вот только поле битвы… бойни выглядело именно как место резни. Кровавой и беспощадной. Только некоторые Сенджу были убиты одним ударом в горло, а большинство кусками лежали в траве. Траве, блестящей красным.       Собственные соклановцы начинали трястись, стоило ему посмотреть на них. Мадара не смотрел.       Мадара… точно сходил с ума. В одиночестве, почти осознанно и безвозвратно. Ему опротивела всякая жизнь. Своя, чужая — любая, кроме, разве что…       Цуки была единственной, кто не боялся его. Единственной, кто смотрел в ответ, не прятал взгляд, не шарахался от него, как от прокаженного. Мадара мог бы быть благодарен ей, возможно, симпатизировал, если бы только воспринимал ее как отдельную личность. При виде ее лица Мадара Цуки не замечал. Сам понимал это, но все равно продолжал воспринимать ее тело как реликвию, последнее, что осталось от Изуны. Как то, что, исчезнув, заберет у него брата навсегда. Изуна уже мертв, но Мадара не отпускал его. Если умрет и Цуки, он действительно останется один.       Погребальный сосуд. Как урна для праха. Вот чем была для него Цуки. Казалось бы, от брата только пепел остался, его больше нет. Но мерещится, словно тот не ушел до конца, словно остался с ним рядом, пусть и в такой форме. Не важно, что при этом говорит и чувствует сама «урна», ее задача — просто хранить пепел. А любого, кто решится даже поцарапать ее, должна ждать расплата.       На щеке Цуки ныне алел порез. Из него короткой струйкой вытекла кровь, ярко выделяясь на светлой коже.       Но для него это была не кровь живого человека, Цуки. Мадара ощущал панику, воспринимая кровь девушки как прах, высыпающийся сквозь трещину сосуда. Живой человек не умрет от царапины, но если пепел из урны высыпется и разнесется ветром, он потеряет Изуну совсем. Полностью. От брата не останется ничего, кроме неосязаемых, безвозвратно пропадающих со временем воспоминаний.       Справедливо ли такое отношение к Цуки? Нет. Но Мадара ничего не мог с собой поделать, и потому лишь оправдывался мыслью, что без такого отношения девчонка была бы давно мертва. Ведь он единственный, кто защищает ее.       Мадара сходил с ума. Ему противна жизнь, любая, кроме жизни сосуда Изуны, и особенно — жизни Сенджу. Поэтому, тот, кто тронет Цуки, умрет. Сенджу — тоже — умрут. И он сам, наверное… умрет.       Он уже мертв внутри.

***

      Феодал не принял их с распростертыми объятиями. Этот старикашка стоял далеко, когда открывались ворота, но, напрягши зрение, Изуна разглядела его лицо. Он боялся. Само обсуждение условий контракта тоже было неуютным. Изуна была там, сидела рядом с Мадарой, улыбалась изо всех сил и иногда принималась щебетать обо всем, что видела, лишь бы разбавить атмосферу. Только это не помогало. Мадара с того самого столкновения с Сенджу оставался мрачен и тих.       Говоря откровенно, Изуна прекрасно понимала феодала. Мадара выглядел жутко и так (недосып, знаете ли, не украшает), а теперь от него еще и разило кровью на метра полтора. Пф, мыться в реке перед тем, как идти к потенциальному заказчику? Это для слабаков. В общем, на месте феодала Изуна тоже не горела бы желанием общаться с Учиха (остальные соклановцы вроде спали, сколько надо, и воняли только потом, но отчего-то выглядели не дружелюбнее своего Главы) и с радостью заключила бы контракт с более общительными и чистоплотными Сенджу. Вот только была загвоздка.       Сенджу не пришли.       И когда Изуна об этом узнала, ее единственная мысль была: «твою мать».       Что это могло означать? Во-первых, это значило, что тот отряд, который Мадара порешил, вероятно, и был послами от Сенджу. А во-вторых, это значило, что кто-нибудь важный в этом отряде да был. Беда? Да это катастрофа!       Изуна не очень шарила за такие ситуации. В ее время с уничтожением вражеских отрядов было много нюансов. А во времена Сенгоку Джидай… По ее впечатлениям, тут можно было резать всех и вся, только стоило опасаться последствий. Это значит что? Это значит, на клан надвигается буря… Учиха проигрывали эту войну, и, видя состояние Мадары, Изуна начинала сомневаться, что история повторится и Коноха будет создана на равных условиях. Какое равенство, когда у Сенджу такой перевес?!       У Сенджу были Хаширама, Тобирама и куча союзников, включая, к слову, Узумаки. У Учиха же был только Мадара, не имеющий мотивации ни для чего, кроме мести. Он явно не в состоянии был защищать клан. Если ее тоже отправят на войну (а ее отправят), он будет рядом с ней, и что тогда?! Да это конец! Он с катушек съедет раньше, чем она успеет сказать «мир».       У Изуны на этот счет было очень дурное предчувствие. И, разумеется, оно сбылось.       Сенджу больше не тянули время, их давление на клан усилилось стократно. Лечебница в селении переполнилась, для раненых пришлось выделить еще пару домов. Раненые и искалеченные прибывали со страшной скоростью. Но еще быстрее наполнялось кладбище. Недовольство Главой росло среди Учиха, но из-за ситуации никто не высказывал его. Пока.       Хрупкое перемирие, воцарившееся негласно после смерти Изуны-джи, разрушилось одним днем. В этой суматохе, в этом кровавом аду, Изуна успевала понимать только одно: это ее вина. Она не удержала мир.