On the edge of insanity

Нет зверя настолько дикого, чтобы он не отзывался на ласку.

С Сиэлем было по-другому. Совсем по-другому. Себастьян не знает, можно ли сравнить те связи, которые у него были до Сиэля, с его привязанностью к Фантомхайву. Это помешательство, это самое настоящее, по мнению Себастьяна, сумасшествие. Михаэлис выглядит сам для себя возбуждённым: вечно блестящие глаза и взбалмошность. Это никогда не было ему свойственно. Но появился Сиэль. Сделал по-другому, переиначил. И даже неясно было, что именно он сотворил, но результат налицо. Себастьян Михаэлис бегает за Фантомхайвом по пятам, словно бы собачка на поводке. И его это устраивает. Его удивительно устраивает находиться во власти другого человека. Впрочем, в этом есть и практическая польза. Себастьян не захлебнётся в свободе, неожиданно ему открывшейся. Он не станет устраивать ежевечерние кутежи по барам, не будет участником одной из маргинальных группировок, которых в Санкт-Петербурге пруд пруди, он не сможет стать отбросом общества. Не сказать, что Себастьян огорчён. У него есть возможность сделать кое-что намного более рискованное: поиграть в любовь с Сиэлем Фантомхайвом, сидящим у него на коленях. Себастьян медленно проводит носом по линии от шеи, наслаждаясь видом вчерашнего засоса. Сиэль мажет эти синяки йодом, чтобы быстрее заживали. От его шеи веет лёгким запахом именно этого йода, напоминающего о море, или чае. Приятный запах. Лучший запах. Желанный и родной запах. Кончик алого языка мимолётно касается своего творения на чужой шее. — Только попробуй. Прошлые ещё не зажили. Себастьян прекрасно помнит, что несколько ниже, уже под футболкой, у Фантомхайва красуются два фиолетовых бутона, поставленные в районе двух дней назад. Бледная кожа манит. Но её хозяин говорит, что пока что её трогать не нужно. Значит, Себастьян послушается. Сегодня почему-то особенно хочется слушаться. Настроение такое. Настроение, чтобы касаться, чтобы чувствовать момент, чтобы любить на полную катушку, настроение, чтобы вдыхать полной грудью. Настроение быть. Закрывать глаза, чувствовать, как тёплые импульсы разливаются по всему телу, знать, кто этому причиной и быть безгранично радостным. Бесконечно. Беспредельно. И опускаться с этого сотого неба бешеных чувств и блестящих глаз не хочется, да и не стоит. Просто не стоит… Просто потому, что в этом нет ни грамма смысла, когда на коленях сидит человек, к чьей душе ты привязал себя канатами. Сиэль здесь. Сиэль в один момент стал воплощением живости, стал люминесцентной лампой, которая одновременно режет глаза и восхищает. И это поразительно прекрасно. Это идеалистическая гармония меж двух людей. Это ужас, дающий напиться любовью и надеждой на истинное спокойствие. Себастьян с удовольствием выпивает предложенный яд. И Себастьян знает, крепко знает, что даже если они однажды расстанутся, даже если станут кем-то совершенно чужим друг другу, даже если жизнь сложится совсем по-другому, он будет помнить своего Сиэля. Мирно засыпающего и разрывающегося на части. Уверенного в себе и до невозможности спокойного. Знающего, чего он хочет, и нарочно томно стонущего. Себастьян хочет присвоить этого человека, привязать к себе стальными цепями, стать для него Абсолютом, но в то же время он знает, что привязать к себе вольного кота — просто преступление. Он не настолько жесток. И Себастьяну неожиданно сильно хочется курить. Он тянется одной рукой к карману. — Мы уже говорили об этом. — Один раз, Сиэль. Посмотри, какой момент. Прямо перед носом Фантомхайва, всё ещё сидящего на коленях у Себастьяна, полыхает огонёк зажигалки. Это неожиданно становится чем-то завораживающим и волшебным. Необычным. У Сиэля появляется возможность посмотреть на огонь одно лишнее мгновение. Но этого вполне достаточно, чтобы увидеть оранжевое живое основание и жёлтые полыхающие края аккуратного огненного столбика. Намного быстрее Себастьян поджигает сигарету, которую держит в своих тонких пальцах и делает затяжку. Самодовольно. Как будто бы он здесь хозяин. Как будто бы это действительно было так хоть когда-то. Себастьяну нравится тешить себя иллюзиями, но пора бы переставать. Он вытаскивает сигарету изо рта и выпускает красивую струю дыма. На неё неловко падают робкие лучи солнца. Легко. Эфемерно. И удивительно волшебно. Дым оседает в комнате. Себастьян не успевает даже стряхнуть пепел, как губы Фантомхайва накрывают его. Столь же легко и эфемерно. Михаэлис еле успевает отвести руку с сигаретой в сторону и обхватить Сиэля за талию. Языки сплетаются в ненасытном поцелуе, как будто бы это уже стало для них чем-то обычным. Чем-то, что уже не вызывало бабочек в животе. Щёлкает замок. Кто-то входит в дверь. Они отрываются друг от друга. Признаться, нехотя. Себастьян тушит окурок в пепельнице. Позже, может, докурит. Но Фантомхайв с колен слезать не собирается. Себастьян, впрочем, не против, ведь… — Себастьян, это я, ты ведь дома? — голос своей подруги детства он бы вряд ли с кем-то спутал. Да и никто кроме неё заглянуть не мог бы. В этот момент Себастьян страшно жалеет о том, что дал ей ключи от квартиры. Но.. че-е-ерт его дери! Им хочется играть. Им обоим хочется по-юношески горячо наступить на эти грабли, им хочется быть пойманными, им хочется читать поражения в её глазах, понимать, что причиной этому лишь они. Только они. Майя опускает пакет на стул в прихожей и направляется прямиком в его комнату, не услышав ответа. Себастьян это знает. Себастьян слишком хорошо её знает. Себастьян, не долго думая, снова впивается в губы Фантомхайва. Он делает это уверенно, со всей пылкостью и силой, которые в нём внезапно появились. Закрытая дверь открывается с тягучим скрипом. Поистине отвратительным скрипом. После него слышится девичий вскрик. Скорее всего, от удивления. Не каждый день видишь лучшего друга, в которого влюблена, на коленях с парнем, который учится в той же школе. Сиэль жизнеутверждающе прокусывает нижнюю губу Михаэлиса. Явно в отместку за неожиданный поцелуй, когда Сиэль не успел набрать воздуха в лёгкие. Аквамариновый глаз улыбается напротив. Себастьян чувствует себя абсолютным победителем. И действительно, почему победитель не он? У него в руках любимый человек, он абсолютно свободен, он красив, уверен в себе, он выигрывает. Себастьян в последнее время смакует каждую свою победу, разбирает её по частям и рассматривает, словно драгоценные камни. Себастьян носит камешки с достоинством, высоко подняв голову. Он хочет быть кем-то, кто может быть достойным его Сиэля, кем-то, кто на самом деле сможет удержать его подле себя. А ещё Себастьян Михаэлис хочет надеть галстук и курить чопорный чапман. Обескураживать одним своим видом. Себастьян Михаэлис хочет быть! Торжественно и громко, он провозглашает это в своей голове, смотря прямо в карие глаза девушки напротив. Её зрачки расширены от удивления, она часто дышит, ноздри расширяются. Маленькие, аккуратные, красивенькие. Какие и должны быть у такой, как она. Прилежной, покладистой. Правильной, что прям тошнит. Последней, кого бы Себастьян хотел затащить в постель. Не его поля ягода. Она слишком высоко для него. Для таракана из коммуналки, сына преступника, возомнившего о себе, что имеет чувство собственного достоинства. Он наслаждается видом, всё ещё придерживая Сиэля за талию, наслаждаясь ощущением родной тяжести на своих коленях. Себастьян смакует удовольствие. Себастьян уверен, что он свободен. Уверен, что он выиграл. Девушка заглядывает ему прямо в глаза, стараясь отыскать там извинение или сожаление, но она вмиг понимает, что не найдёт там ничего из того, что хочет найти. Только триумф. Только сладкое чувство удавшейся шалости. Они свободны, молоды и до безумия влюблены друг в друга. Входная дверь утвердительно хлопает. Майя здесь вряд ли появиться в ближайшее время по своей воле. *** — Сиэль, не хочу тебя расстраивать, но у нас кончилось даже печенье, — Клодия смотрит в верхний ящик, пытаясь найти взглядом что-нибудь сладкое. Но Сиэль вчера собственноручно прикончил последнюю шоколадку в доме, так что сладкого к чаю действительно не было. Надо было сходить за ним в магазин или, что ещё лучше, в булочную.. взять парочку яблочных пирожков. Было бы неплохо. Вот только идти Сиэлю не хотелось совершенно. Но что поделать, уговор с Клодией есть уговор. Она хотела что-то рассказать Себастьяну. Да уж, тайны мадридского двора. Михаэлис сидит рядом с Сиэлем на высокой табуретке за чем-то вроде барной стойки на кухне. Сегодня Себастьян в приподнятом настроении, это видно по то и дело мелькающей на губах улыбке, по огонькам в глазах. Сиэль только за расстояние до трамвайной остановки, куда вышел встретить Себастьяна, успел получить два смачных поцелуя. — Ну, тогда сбегаю в булочную, куплю чего-нибудь, — Сиэль вскакивает из-за стола. — Я тогда с тобой, — говорит Себастьян, порываясь встать с высокого стула. Сиэль не может не обращать внимания на его мышцы, на всю поджарую фигуру, на то, какие у него природно плавные движения, словно у хищного кота, словно у существа, которое заставили жить среди людей. Но место его вовсе не здесь. — Сиди смирно, скоро вернусь, — останавливает Сиэль лёгким толчком в грудь ладонью. У Себастьяна грудь почти идеальная: не слишком широкая и не слишком узкая, подтянутая, действительно красивая. Сиэль вспоминает о том, как они впервые занялись сексом на столе. Как быстро Себастьян стягивал футболку, чуть не порвав её вовсе. Совершенно не те мысли упорно лезут в голову. За пирожками. И точка. Сиэль стремительно выходит из комнаты, только тапочки пару раз шаркнули по полу. Он быстро накидывает плащ прямо на домашнюю одежду, наверняка влезает в свои старые потрёпанные кроссовки. Дверь хлопает настолько же быстро, насколько Сиэль выходил из комнаты. Он был тороплив. Наверняка поторопился настолько, что забыл завязать шнурки. Себастьян замечал это не раз. В спешке Фантомхайв мог совершенно забыть об элементарных вещах. Но.. куда он так торопится? Неужели за пирожками с яблоками? Это бред. Есть другая причина. Намного более глубокая. И об этой причине Себастьян не догадывается. Ясно только то, что Сиэль хотел оставить его наедине с Клодией. Следовательно, эти двое сговорились ещё утром, до его прихода. И знает только сам чёрт, зачем Михаэлису оставаться рядом с Клодией. Зачем Сиэль оставил его рядом с Клодией? Почему он делал это настолько упорно? И ещё. В доме Фантомхайвов никогда не заканчивается сладкое. Сиэль до этого не доводит. Так какова же настоящая причина? Себастьян перекидывает ногу на ногу, складывает руки в замок. Им движет любопытство. И желание знать. Потому что Фантомхайвы со сговорами не шутят. Потому что он тоже не намерен шутить. Да и вообще, с Фантомхайвами шутить опасно. Клодия садится напротив. Она размешивает чайной ложкой сахар в чашке. Пустой чай. Без закуски. Они поднимают головы одновременно и сталкиваются взглядами, словно два бульдозера, неспособных разойтись. У Клодии совершенно другой взгляд, нежели у Сиэля. У неё в глазах уже приобретённая мудрость, понимание жизни и смешинки над непониманием других. У неё в глазах прямо застыла фраза “А ларчик-то просто открывался”. “А жизнь проста-то, словно дважды два, оболтусы”. Эта мудрость в глазах успокаивает, но насмешка в то же время настораживает. Потому что Себастьян боится узнать, что тайна жизни не за семью замками, а за первой же дверью, не закрытой на замок. Легче тешить себя сложными и непонятными схемами, в которых никогда не разберёшься. Но эту дверь Себастьяну готовы были любезно приоткрыть вне зависимости от того, хочет ли он сам этого или нет. И у него нет форы сопротивляться. Потому трёт большие пальцы друг о друга и героически выдерживает взгляд мудрых глаз: препарирующий, изучающий, раскладывающий на косточки. Клодия начинает без прелюдий. Наверное, смилостивилась. Сколько ещё можно его мучить. — У каждого действия должен быть мотив, а у моего — тем более. Я знала твою мать, Себастьян. Лилиан была одной из моих лучших студенток, — женщина смотрит на Себастьяна в упор. Ему не сбежать. И вдруг Себастьяну этот факт кажется настолько очевидным. Нет, правда, разве согласилась бы его устроить по доброте душевной в университет такая женщина? У неё всегда есть цель, у неё всегда есть мотив, и в этом они с Сиэлем схожи, как никто другой. А ещё в том, что о своих мотивах они почти никогда не говорят. Себастьян может считать себя почти привилегированным человеком, потому что он удостоился услышать об их планах. Но с другой стороны, эти мотивы напрямую связаны с его матерью. Он имел полное право узнать раньше. Гораздо раньше. Ещё в феврале или в марте, когда Сиэль впервые привёл его к себе. Но сейчас всё становится кристально ясно: вот почему Клодия неожиданно раздобрела, дала футболку… Вот оно как, оказывается. — Почему раньше не сказали? — Ты не был готов. Работа, брат, отец, экзамены, Сиэль, в конце концов. Тебя было не вырвать из этого замкнутого круга. Сейчас представилась отличная возможность, вот я ею и пользуюсь. Нельзя дальше оттягивать. — А Сиэля почему отослали? — Себастьян спрашивал сразу все. Перед, как он ожидал, долгим рассказом, хотелось дотошно разузнать все детали организации этого разговора. Разговора с ним. Организации без его участия. Как будто бабочка под сачком. Поднимут сачок или нет — другой вопрос. — Это наш с тобой разговор. Если захочешь, расскажешь ему позже. — И он согласился уйти? Не верю. — Не веришь в его убеждённость в том, что ты всё ему расскажешь? — Клодия усмехается. Себастьян тоже. Почти синхронно. Он качает головой и запускает пятерню в волосы. Поправляет. Снова смотрит в глаза женщине. Вот они какие на самом деле бестии. Хотя нет, это было бы слишком унизительно назвать Клодию просто бестией. Она самая натуральная сволочь. — Я готов слушать. — Рада слышать, — глубокий вздох, — итак, начинаю. — Себастьян напрягся. — Когда я увидела тебя ещё на улице, с этими идиотскими листовками, я поняла, что ты её сын. После того, как я узнала твою фамилию, то сомнений не осталось. Вы просто жутко похожи. Волосы, глаза, кожа, даже телосложение. Лилиан была, как кошка, Себастьян. Гибкая, свободолюбивая, гордая. Да, я определённо ценила твою мать как человека. Её научные работы и успехи в университете подавали большие надежды, она вполне могла устроиться в какой-нибудь МИД и вообще ни о чём не думать. Но ты же знаешь, как это бывает, да и кто-нибудь из родителей тебе наверняка рассказал, Себастьян. Лилиан была на третьем курсе. Яркая, талантливая, её трудно было не заметить. Ухажёров толпы, но ни одного серьёзного. Мы с ней даже над этим посмеивались, Себастьян, — она смотрит в чашку с недопитым чаем, предаётся воспоминаниям. — Изменилось всё, когда на третьем курсе, после новогодних каникул, её начал подвозить какой-то мачо. Ей-богу, в тот день, когда я застала их с поличным с утра пораньше, то в тот же день она оказалась на ковре у меня в кабинете. Рассказала, кто это и что он из себя представляет. Закончилась эта романтическая история тем, что посреди четвёртого курса она ходила уже обрюхаченная. И я была недовольна. Ты знаешь, что твой отец был личностью, уважаемой в подполье Петербурга, где он только не был замечен. Ребёнок от него — последнее, что ей было нужно. Я почти уговорила её на аборт, но в итоге она отказалась. Лилиан Михаэлис успела окончить университет и тут же загубить свою карьеру: выйти замуж и родить. На свадьбу я была приглашена, но не пошла. Эта ситуация совершенно не вписывалась в мои планы на её жизнь, как бы эгоистично не звучало. В целом, меня не устроило то, что она не оправдала мои надежды. К сожалению, я это понимала всегда. — В последний раз мы виделись в магазине у университета. Она туда приходила за кофе. За кофе пришла она и тогда. Вместе со своим сыном. Пятилетним мальчиком по имени Себастьян, которое превосходно бы сочеталось с её польско-немецкой фамилией, но никак не с фамилией Киров. Я вижу в тебе её, Себастьян. Она была мне почти как дочь. Я не знаю, почему так привязалась к ней. Но тем не менее, меньшее, что я могу сделать для её сына — устроить его в университет и помочь не быть сосланным куда-то вроде Афгана. Деньги ты бы не принял. Ты такой же гордый, как и она. И этим вы жутко похожи с Сиэлем. Именно поэтому я не была против ваших взаимоотношений. Просто потому, что ты её сын, Себастьян. Она встаёт и подходит к окну, трёт указательным подбородок. Они побеспокоили тот клубок змей, который залёг глубоко внутри и не должен быть потревожен. Побеспокоенные змеи, как известно, жалят больнее всего. Им обоим нужно закурить. Просто катастрофически нужно закурить. Себастьян уже хочет встать, чтобы пойти и взять из куртки пачку “Астры” , как Клодия стаскивает с холодильника пачку "JPS". Дорогая штука. Вытаскивает парочку, наугад, протягивает Себастьяну, берёт зажигалку около газовой плиты и закуривает. Прямо так, на кухне. Разве что окно открывает. Было бы кощунством отказываться. Себастьян прикуривает от той же зажигалки. Первую затяжку делает так, что, кажется, лёгкие все наполнились сигаретным дымом просто до отказа. Клодия опирается о столешницу. Она была из тех женщин, которые даже с сигарой выглядели бы гармонично. Себастьян так и остаётся сидеть на стуле. Почти неподвижно. Этот рассказ объясняет многое. Почему она не против их связи с Сиэлем, почему хочет помочь. Почему она так уверена в нём. На тысяча и одно “почему” нашлись ответы. Вполне логичные и вразумительные. Себастьян стряхивает пепел в раковину. Подходит и опирается о столешницу рядом с Клодией. Они не говорят. Стоят всё так же молча. Рассказали друг другу уже всё и даже больше, чем нужно. Слов не осталось. Только понимание. И, на удивление, понимание приятное. Понятное, кристально чистое. Так проходит минуты две, может, три. Первой бросает бычок в мусорное ведро Клодия, но допивать чай не спешит. Стоит рядом с Себастьяном, который всё ещё не добрался до фильтра. Неожиданно для самой себя гладит его по голове, перебирая тёмные пряди. Себастьян впервые за столько лет чувствует мамино присутствие. Руку не отталкивает. *** Сиэль вернулся как ни в чём не бывало, будто бы Себастьян ничего не понял про заговор, и вообще всё, что его волнует, — пирожки с яблоками. Держал лицо до последнего. Просто идеальный разведчик. Себастьян с Клодией переглядывались и посмеивались над ним одними взглядами, но, впрочем, Сиэлю не было дано команды о том, что можно раскрываться, а потому он держится. Себастьян только рад посмеяться над этой, несомненно, мнимой невозмутимостью. Клодия ушла через полчаса после прихода Сиэля на какую-то важную встречу, как, в общем, и всегда. Себастьян был уверен, что Фантомхайв тут же накинется с вопросами, но просчитался. Сиэль ведёт его в гостиную, усаживает на диван, а сам плавной походкой подходит к проигрывателю и ставит пластинку “The Doors” После, столь же вальяжно садится на диван рядом с Себастьяном с совершенно расслабленным видом. Себастьян ждёт, пока он устроит голову у него на груди и начинает перебирать сизые волосы. О да, Сиэль готовится получить ответы на все свои вопросы в самом развёрнутом виде, а потому ластится, как только может. Знает же, что Михаэлис просто физически не сможет ему отказать. Себастьян запрокидывает голову и смотрит на люстру с переливающимися в закатных лучах солнца из окон позади хрусталиками. Готовится начать разговор. Дать команду старт. На счёт три. — Сиэль? — раз. — Да? — два. — Начинай свой допрос, я готов, — три. Сиэль тихо усмехается и ложится на его колени. Он хочет смотреть Себастьяну в глаза. Вот же сволочь. Но Себастьян привык. — Если ты не хочешь, то можешь не рассказывать. Я, конечно, сволочь, но не настолько. — Сиэль смотрит ему в глаза очень внимательно, всматривается в море коньяка, которое сегодня выглядит удивительно живым. Совершенно не настолько равнодушным, как в их первую встречу, совершенно не настолько блестяще и возбуждённо, как во время их первого раза, совершенно не с нежной обречённостью, как тогда, когда Себастьян впервые увидел его спящим. Нет. Совершенно по-иному. И эта разница греет что-то там внутри. Заставляет даже, что удивительно, получить удовольствие от того, насколько близко эта эмоция к радости, насколько она чиста и не затуманена. Себастьян смотрит на Сиэля, как на старого, но по сей день горячо любимого супруга. Или супругу. Себастьян вообще не знает, что было бы с его жизнью, если бы в ней неожиданно не возник Фантомхайв — спасительная капля дождя посреди сухого серого неба и некоторых вспышек молний. Себастьян расскажет. Потому что не может не рассказать. — Расскажу, успокойся, — говорит успокоиться скорее себе, чем лежащему на его коленях Сиэлю. Он и без того спокоен. Он и без того уже заранее знает ответ Себастьяна. Не знает только то, сколько времени ему потребуется, чтобы собраться с мыслями. Не зря Клодия была уверена, что он всё расскажет Сиэлю. Ох, не зря. — Только обещай не обсуждать это с ней. — Честное пионерское, Себастьян, — ехидно усмехается, но взгляд серьёзен. — Хорошо. Впрочем, то, что рассказала Клодия, многое объясняет. Она общалась с моей матерью. Мы жутко похожи, я тебе говорил... — Себастьян прикрывает глаза и выдыхает. Слова неожиданно застревают в горле. Он продолжает гладить Сиэля по голове. Нежно. Обводит пальцами контур его тонкой шеи, проводит по выступающей венке. Сиэль приподнимает брови в немой просьбе продолжать. Продолжай, Себастьян, про-дол-жай. И он рассказывает. Слова вылетают из глотки сами, Себастьян их совершенно не контролирует, не боится сказать лишнего, он вообще ничего не боится. Даже выложить то, что осело глубоко в сердце, на самых его запылённых глубинах, потому как Сиэль имеет право знать. Себастьян просто продолжает гладить его по волосам. Музыка плавная, почти неслышная, убаюкивающая, голоса вокалистов плавные и неторопливые. Сиэль удачно выбрал пластинки. Очень удачно. Хоть и взял первую попавшуюся, Себастьян уверен. Сиэлю просто крайне везёт в последнее время. Было почти как тогда, на набережной, ощущения схожи, но они уже намного более тёплые. Там был порывистый ветер, невозможный моросящий снег, тёмное пальто и серая река. Тут всё гораздо более уютно. Уютно. Себастьян падает в объятия уюта квартиры, книг, музыки, робких закатных лучей из окна. Он и сам удивлён: чувствовать обволакивающий уют было удивительно и давно уже непривычно. Он даже этому не сопротивлялся. И курить тоже не тянуло совершенно. Одно удивление наслаивается на другое, и внутри разливается целой рекой неподдельный восторг существующей действительности. Нечто сродни осознанию, но вовсе не так болезненно, просто немного учащается пульс. Себастьян чувствует себя сегодня так, как не чувствовал долгие годы. Себастьян чувствует себя дома. После окончания долгого рассказа, Сиэль снова смотрит в карие глаза. Взгляд у Сиэля какой-то космический, внеземной, действительно утягивающий на самое дно не только его души, но и собственной тоже. Он будто бы видит всё и даже немного больше. Даже то, что спрятано за ширмой из тысячи масок силы и безмерной воли. И Себастьян готов позволить Сиэлю увидеть всё, чего тот пожелает. Абсолютно всё. Потому что он отдаёт Сиэлю себя в свободное распоряжение без раздумий. Пусть делает что угодно, только бы делал. Только бы продолжал быть рядом. Только бы продолжал смотреть Себастьяну в глаза… Только бы. Почти как помешанный. Но помешанный никогда не против своего помешательства. В таком случае, можно ещё поспорить, кто и на ком помешался. — Вот что такое, оказывается. А я уж думал, что Клодия на старости лет сдаёт позиции, раз дарит футболки парням с улицы, — по-доброму усмехается. И как-то очень понимающе. Сиэль сгибает ноги в коленях. — Постой. Она же первая надоумила твою мать на аборт, только потом уже твой отец… И?.. — Это история её и моей матери. Не моя, Сиэль. Винить кого-то сейчас было бы глупо, — ловит снисходительный и подозревающий взгляд снизу, заправляет Сиэлю чёлку за ухо. — Я не прощаю. Я принимаю. И оставляю это в прошлом. Это та вещь, которую не нужно обдумывать. Обдумывание ни к чему не приведёт. Я доволен тем, что имею сейчас. Более чем, Сиэль, доволен. — Себастьян усмехается как-то горько и гулко, почти что горестно, но всё же не настолько. Сиэль упирается рукой в матрац позади, садится рядом с Михаэлисом и смотрит ему в глаза. Снова и опять. Не может не смотреть. Наслаждается чужими двумя прекрасными зеркалами души, восполняет недостающее. Себастьян нежно притягивает его к себе за подбородок, целует медленно, неторопливо, сминая губы. Облизывает нижнюю губу и отстраняется, притягивая ближе к себе. Кожа всё такая же фарфоровая, а тело — субтильное. Прекрасное. Мягко проводит языком по чужим белым и ровным зубам. Мягкость. Безграничное растворение в другом. И в конечном итоге остаётся лишь только одна всеобъемлющая нежность, из которой рождается доселе невиданная, вездесущая любовь.