Electric Funeral

      Глаза Оззи широко раскрылись, и он не отпрянул — ровно как и не ответил на поцелуй. Всю нервную систему будто парализовало, и он мог только стоять и слышать бешеный стук собственного сердца. Как со стороны. Так ведь не может быть на самом деле, верно?.. Это ведь просто сон, глупый, странный сон, такой бывает перед рассветом, когда остается всего пара минут, пока мама не разбудит тебя в школу на самом интересном месте.       Обычно люди щипают себя, чтобы доказать, что это не сон, и Оззи непременно щипанул бы себя за запястье — но рука Тони обхватила его. Сильная, такая теплая — Тони медленно взял его за руку и провел подушечкой большого пальца по линии жизни, заставив вздрогнуть от щекочущего, странного ощущения — и тогда случилось две вещи. Оззи понял, что это не сон, и Тони резко отстранился.       Он скрестил руки на груди и скорчил надменную, скучающую гримасу. — Все окей? — неуверенно спросил Оззи. — Ты не дал мне по ебалу — значит, наверное, окей, — Тони пожал плечами. И, оглянувшись по сторонам, выдохнул. — Слушай… Я… не знаю, прозвучит, наверное, как самая тупая хуйня, что я только говорил, а я чего только не высирал, но… Короче, ты мне нравишься. Правда. Только не бей. Ну или хотя бы не пепельницей. Второго раза мой еблет точно не переживет.       Тони покосился на него, но у Оззи не хватило сил даже улыбнуться: слишком сильно кружилась голова. Ноги подкашивались, и его тянуло просто рассмеяться — ведь все не может быть настолько просто. — Нравлюсь?.. Типа… Когда это началось? Тони неопределенно покачал ладонью. — Не могу точно сказать. Если честно, есть в тебе что-то… такое, что всегда лишало меня равновесия. Всегда. Раньше я думал, что ты просто-напросто меня бесишь. Такое бывает, знаешь? Типа, чувак ничего не делает, не быкует, вообще никак тебя не трогает, но стоит только кинуть на него взгляд и уже руки чешутся ему въебать, — Тони пожал плечами. — А потом… вчера… Ты знаешь, я же просто хотел пошутить, слегка так подъебать, но вдруг просто-напросто потерял контроль. Я не знаю, что в тебе такое, Осборн, но это сводит меня с ума. Я пойму, если…       Тони махнул рукой, и вдруг, в этой пронизывающей звенящей тишине, Оззи понял, что Тони жутко нервничает. Ведь все, что будет дальше, зависит не от них двоих, не от погоды, череды случайностей или чужого настроения. Все зависит только от него, от Оззи. И от того, что он скажет. Забавно, ведь в школе все было с точностью наоборот. Это Оззи косился на него на перемене, вглядывался в его сердитое лицо и по голосу, по жестам пытался догадаться, зол ли он — и если зол, можно ли пройти мимо? Не решит ли он поднять себе настроение в этот скучный школьный день, подставив Оззи подножку, чтобы он на глазах всей школы пропахал носом грязный пыльный коридор? Или, может, Тони не пойдет на урок, чтобы подстеречь его в туалете, схватить за волосы и как следует приложить лицом о кафельную стенку?       Оззи мог бы сказать об этом. Как и мог сейчас сделать ебало кирпичом — прямо как мама — развернуться и уйти. Это была бы отличная месть, подъебка длиной в десяток, а то и больше лет.       Но вместо этого он пожал плечами и улыбнулся. — Если честно, ты мне тоже.       И тогда Оззи увидел, как Тони на него смотрит: улыбаясь, открыто и по-доброму, так, что были видны ямочки на его щеках. Как тепло блестят его карие, почти черные глаза. Неудивительно, что его бывшая так не хотела с ним расставаться — когда Тони так улыбается, в груди что-то начинало трепетать, и Оззи показалось, что ради этой улыбки он готов сделать все-все на свете. — Что ж, Осборн. Это меняет дело. Я могу?.. — Да, — выдохнул Оззи.       Тони вновь оглянулся, а потом резко притянул его к себе. От Тони пахло табаком, перечной мятой и одеколоном. Теплой, большой ладонью он взял Оззи за подбородок и заставил поднять голову — так, чтобы встретиться взглядом. Прошлый раз это было скомканно, нервно и неловко до трясучки в коленях — сейчас Тони спокойно провел пальцем по подбородку, будто случайно оттянув нижнюю губу, и приблизился.       Целоваться с ним оказалось и правда восхитительно. Даже в самых странных снах Оззи не мог предвидеть, как Тони будет зарываться рукой в его волосы, прижимать к себе, как будет чувствовать языком трещину на его зубе. Чувствовать, как усы Тони немного щекочут его губу. Видеть, как подрагивают его ресницы, когда он прикрывает глаза. Пальцы Тони, все, как один, с продолговатой гитарной мозолью поперек подушечки, все еще крепко держали Оззи за подбородок, не давая отстраниться — честно говоря, Оззи хотел навсегда застрять в этом моменте. В самый счастливый миг своей жизни.       А потом Тони отстранился, и чувство взорвалось изнутри, впившись миллионами мелких острых осколков куда-то под ребра. — Определенно, что-то в этом есть, — тихо сказал он и отпустил Оззи. Он уже успел привыкнуть к тому, как пальцы Тони давят на нижнюю челюсть, и пустота — свобода — показалась жутко странной. — Пойдем? Ребята, наверное, сейчас жутко злобные сидят. — Конечно. Ты же им своими выебонами сорвал всю репетицию. — Ну, — Тони поднял бровь. — Мы же, все-таки, потенциальные рок-звезды, хоть и не первого и даже не третьего эшелона. Должен же я хоть когда-нибудь устроить рок-н-ролльный каприз и как следует развыебываться. Хотя бы для порядка. Типа, знаешь, отметить галочкой в списке достижений. — Давай ты не будешь вести себя, как рок-звезда, пока… хуй знает, пока мы не выпустим пластинку. — А ты думаешь, мы ее выпустим? — глаза Тони насмешливо заблестели. — Какой ты у нас оптимист, Осборн. — Был бы я оптимистом, то запретил бы тебе выебываться, пока мы не соберем стадион. А так я реально смотрю на мир.       Стоять с ним сейчас в этом коридоре и смеяться было так странно. А еще страннее было вернуться обратно. Терри и Билли казались сейчас такими далекими, как и тот факт, что послезавтра у них снова восьмичасовой сет, и Оззи не знал, как сейчас вернется в их комнату, ляжет на кровать и будет слушать жалобы Терри на очередную философскую хуйню, кивая в нужных местах — не знал, как же ему снова вернуться в реальность.       Тони, кажется, понял. Взгляд его изменился, и он задумчиво поджал губы, что скрылись под усами. — Слушай, ты ведь знал, на что шел, когда согласился, правда? Я поэтому редко зову леди на репетиции — настрой пропадает. В смысле, я не хочу сказать, что ты для меня как баба, потому что это не так, и… короче, ну ты понял. — Я знаю, я ведь… ты мне и правда очень нравишься.       Тони взял его за руку. Его пальцы обхватили запястье Оззи и сомкнулись. — Какие холодные, — хмыкнул Тони и нежно провел указательным пальцем по ребру ладони. Оззи почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. — Мы сейчас вернемся в комнату, окей? Я так заебался за эту неделю, что хочу упасть лицом в подушку и проваляться так до поезда домой. — Хорошо, а как же… — Никто ничего не заметит. Если ты, конечно, сам никому не скажешь, — Тони улыбнулся и потянул его за руку. — Пойдем. Все будет нормально.       От курилки до их схрона идти было всего ничего, и впервые Оззи это не радовало. Тони все еще держал его за руку, вживую, по-настоящему, теплый и улыбчивый; он открыл дверь и, улыбнувшись, пропустил его вперед. Терри в комнате не было: наверное, опять взял очередную книжку и уселся на кухне. Билли уже дремал. Сонно подняв голову, он буркнул что-то приветственное, отвернулся к стенке и тут же захрапел.       Оззи думал, что не сможет уснуть, ведь чувство требовало носиться кругами, кричать, разбить что-нибудь и совершить что-то непоправимое, чувство требовало поделиться радостью со всем огромным миром — но он погрузился в дрему, как только голова коснулась подушки. Тони стянул брюки и лег рядом. Рука его погладила Оззи по голове, растрепав волосы — он ведь делал так и раньше, но теперь это ощущалось совсем по-другому.       Все по-другому, теперь все-все будет по-другому, совсем по-другому, не как раньше, подумал Оззи и уснул. И эта мысль совершенно его не пугала.

***

      Свет пробился сквозь заляпанное мутное стекло окна, скользнул по стене, осветил невнятное темное пятно на серой от старости побелке, переместился на деревянный столбик двухъярусной кровати и остановился у Оззи на лице. Он жмурился, во сне тряхнул головой — а потом подскочил, распахнул глаза и выдохнул.       Когда у них с Тони это началось, Оззи честно надеялся, что ему перестанут сниться кошмары — но не тут-то было. Кошмары стали сниться еще чаще, а еще они приобрели пугающую реалистичность. Когда Оззи подскакивал так резко, что случайно пихал Тони в бок и будил его, он качал головой, обнимал его, гладя по лопаткам, а потом брал за руку и вел на кухню. И за чаем объяснял, что кошмары — это просто реакция на стресс. Что его мозг постоянно проигрывает в голове какие-то ебучие ситуации и пытается придумать, как же выбраться. — Как, например, наши репы перед сетами, понимаешь? — говорил он, обнимая Оззи за плечи. — Зато, если такое случится, будешь подготовлен.       Если честно, Оззи сомневался, что к встрече с Собачником в реальности можно подготовиться. Ровно как и к новой вариации повторяющихся кошмаров — того, как ребята застигают их вместе. Как у Терри округляются его и так совиные глаза, как поджимаются его губы, как на его лице проступает брезгливость и он отшатывается. Как Билли бормочет оскорбления и с дикими глазами плюет ему под ноги. Этих снов надо было ожидать, но всякий раз Оззи оказывался к ним не готов.       Он старался общаться с ребятами так же, как и раньше. Зайти на кухню, увидеть, как Терри снова уснул над пыльной книжкой, ради шутки подуть ему в ухо, растормошить и принести чашку чая. Споткнуться о носок Билла, достаточно твердый, чтобы его не меняли как минимум неделю, но недостаточно, чтобы поменять — и запульнуть носок ему прямо в лицо. Оззи знал, что ребята ничего не заметили, знал, что должен вести себя так, как раньше, но это было тяжело. Словно эта выходка Тони что-то изменила, и теперь Оззи чувствовал себя отдельно от них всех. Не таким же, как они.       Оззи уселся на кровати и запрокинул голову. Прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Перегнулся через спящего Тони и, сунув ноги в тапки, потянулся за сигаретой — как руки Тони обхватили его со спины. — Куда это мы собираемся?.. — Тони зевнул.       Растрепанный со сна, с черными мешками под глазами, с утренним запахом изо рта, всклокоченный, с торчащими усами, он казался странно домашним, и Оззи почувствовал, как постепенно успокаивается. — Покурить, — Оззи пожал плечами. — Опять твои странные сны? Не в первый раз я просыпаюсь, потому что ты со всей силы засандаливаешь локтем по боку. Это больно, знаешь ли.       Оззи пробормотал что-то, отдаленно похожее на извинения, и схватил Тони за руку. — Отпусти меня, я хочу покурить.       Но Тони, улыбнувшись, дернулся и повалил Оззи на скрипнувшую кровать. Он закатил глаза и прислушался: не услышали ли ребята?.. — Никого нет, — Тони его понял. — Мы с тобой одни.       И тогда Оззи позволил себе выдохнуть и улегся рядом, смотря на длинные ресницы Тони — так близко. После той выходки Тони им почти не удавалось побыть наедине — постоянные репетиции, концерты и поиск денег. Неделю назад у них почти получилось пройтись вдвоем — только вот Билли напросился с ними, и, слушая его дурацкие матросские шуточки, Оззи был готов его придушить.       Тони обнял его, прижав к себе, и Оззи почувствовал, как растворяется в этом тепле, в свете и ленивом утре. Теперь ему почти никогда не было холодно. Чувствуя, как Тони гладит его по голове, еще больше растрепливая волосы, Оззи ткнулся подбородком ему в плечо. Солнце светило на черную макушку Тони, заставляя его довольно жмуриться. А потом Тони перевернулся, навис над ним и случайно дернул за прядь волос. — Ты охуел?.. Больно же, — Оззи поморщился и выдернул волосы обратно. — С тобой никакой романтики, — хохотнул Тони и поцеловал его.       Просто лежать и целоваться все утро — не об этом люди мечтают, когда сочиняют всякие дурацкие фильмы? Усы Тони щекотали его под носом, волосы падали на шею, но на какое-то мгновение Оззи чувствовал себя невероятно счастливым, просто вырванным из вечной беготни и усталости — просто попавшим в странные минуты спокойствия. Он отстранился — и ощущение исчезло. — Я в туалет хочу, — сказал Оззи. — Извини. — Какой ты приземленный. А как же романтика?.. — Не, ну если ты считаешь, что обоссаться под тобой — это очень романтично, то я в деле. Только я простыню потом стирать не буду. — Все равно не пущу, — заржал Тони и навалился на него.       Они начали копошиться на кровати, смеясь. Тони чуть придавливал его, и Оззи, хватая его за руки, ощущал широкие плечи, видел его выступающий кадык, сизую щетину на щеках. Чувствовал, как Тони нависает над ним, тяжелый и огромный. — Да пусти же ты меня, долбоеб!.. — прикрикнул Оззи и ткнул пальцем его в подмышку. — Прости, — вздохнул Тони и отпустил его руку.       Когда Оззи вышел из толчка, на ходу застегивая ширинку, он увидел Тони в курилке. Тот поймал его взгляд, покосился на дверь и закатил глаза. — Билли вернулся. Ты прикинь, он даже помылся и причесался. Все спрашивал, что я тут делаю. — Ага. Жаль, что… ну… все-таки не так часто получается остаться одним. — Нашел из-за чего расстраиваться в такой солнечный день.              Тони чуть приоткрыл форточку и высунулся, вдыхая холодный зимний воздух. — Мы ведь скоро вернемся домой. Обратно в Астон. Наступит лето, я возьму тачку — отец почти ее починил — и мы возьмем много всякой вкусной хуйни и поедем кататься. Может, даже в Сандерленд или в Бристоль. Останавливаться в разных забегаловках, встречать рассвет на дороге, пахнущей мокрым асфальтом — совершенно, совершенно одни, — Тони смотрел в окно и улыбался, по-настоящему улыбался. — Иди сюда. У нас столько всего впереди, и париться из-за настоящего — просто глупо. Поменьше невротизма, Осборн.       Их пальцы переплелись, и Оззи смотрел в окно, на этот серый пейзаж, чувствовал кожей холодный зимний ветер — на секунду картина, нарисованная Тони, так ярко представилась перед глазами, что зима, Гамбург и этот клуб казались чем-то нереальным. — Мы ведь и правда скоро вернемся домой, — пробормотал Оззи. — Слишком уж это невероятно. — Скучаешь по дому?.. Тебе ведь никто не писал все это время. Может, случилось чего?.. — Не-а, — Оззи помотал головой. — Обычно люди скучают, если их кто-то ждет. А меня дома не особо ждут. Мать вот точно. — Ты же не с одной матерью-то живешь, — Тони все еще не понимал. — У тебя братья, сестры — уж они точно должны скучать. — Сразу видно, что ты один в семье. Они расстроятся, когда я приеду — небось, потратили мою заначку, сорвали все мои плакаты и боятся, что я надаю им пиздюлей. — Но вы же братья. — Да, Тони, — Оззи закатил глаза. — Именно потому, что мы братья, мы ненавидим друг друга. Честно, если брат в первый же день не сорвется на меня, я удивлюсь. — Или твой отец, — серьезно сказал Тони, упорствуя. — Я его особо не видел, только твою маму, но нутром чую, он крутой мужик. И очень тебя любит. Не любил бы — не купил тебе усилок.       Оззи просто отмахнулся. Он ведь давно забил на это. Давно свыкся с этим неприятным чувством, странной болью в районе грудины, когда почтальон, этот толстый седой хромой дядька, ни слова не понимающий по-английски, приносит пачку писем — от родителей, от друзей, от сестер и братьев, от девушки — и ребята их разбирают, улыбаются и посмеиваются, как читают, сидя на подоконнике, а он стоит, пришибленный и в одиночестве. Оззи давно на это забил — что толку париться, если ты один хер ничего не можешь изменить?       Но, если честно, Оззи как-то не учел тот факт, что ему рано или поздно придется вернуться домой. — Не переживай ты так. Это же мать, твоя мать, она тебя родила, учила тебя ходить и говорить, подтирала тебе задницу и учила ссать не мимо толчка, сидела с тобой, пока ты болел… Господь ебаный Христос, она ведь не отказалась от тебя после того, как ты отсидел — неужели ты думаешь, что из-за такой сраной мелочи она не пустит тебя за порог?.. И, — Тони выпустил дым изо рта и зевнул. — Тем более, тебе будет куда пойти. Я же здесь.       Тони наклонил голову, медленно заправил Оззи прядь волос за ухо, чтобы та снова дернулась и упала ему на глаза, потянулся к нему — и отстранился, услышав шаги. — О, вы курите? — Терри поднялся по лестнице, отчаянно и тягуче зевая. — Дайте и мне сигарету. Терпеть не могу это переходное состояние между упадком сил и притоком бодрости, идиотское плато между готовностью сдвигать горы и желанием сдиффундировать с кроватью.       Оззи надеялся, что Терри ничего не увидел. — Погоди, ты опять читал всю ночь? — Тони поднял бровь. — Братан, у нас же дел куча. Если тебя рубанет посреди вечернего сета, я тебя убью. Охуенная группа без басиста. — Во-первых, друг мой, я не читал, и если бы ты хотя бы немного интересовался моей жизнью, ты мог бы заметить, что Пруста я давно окончил, мне удалось разжиться переводом Кандинского, но сейчас я не особо хочу погружаться в интеллектуализм. Во-вторых, это уже не первый раз, когда я бодрствую дольше, чем следует, так что… — Погоди, — перебил его Оззи. — А где ты тогда был сегодня ночью?       Терри улыбнулся и закурил, прикрывая совиные от недосыпа глаза. — Мы отъезжаем послезавтра, верно? Надо будет заранее собрать вещи, чтобы не скакать подобно сайгаку, швыряя носки из стороны в сторону, когда до поезда останется полчаса. — Ты не ответил на вопрос. — Он прав, — сказал Тони и затушил бычок о пепельницу. — У нас вечерний сет и восемь сетов завтра. Видимо, этот уебок хочет напоследок выжать все, что можно. Так что не забудь собрать вещи, Осборн.       Тони хлопнул его по плечу и ушел в комнату. Оззи стоял, затягиваясь, и ежился от вдруг подувшего холодного ветра. Глупо думать, что это странное, что было между ними, кончится, едва только они вернутся домой — с чего бы вообще такая идея?       Но несмотря на то странное, Тони все еще продолжал звать его по фамилии, и это неприятно резало где-то глубоко внутри.

***

      Стояла типичная суматоха перед отъездом, когда все взвинчены и на нервах, непременно нужно все перепроверить, и даже если тебе кажется, что ты взял вообще все, уже дома ты поймешь, что, конечно же, забыл самую важную вещь. Паспорт, например. Или полароидную фотографию подружки. Или любимую пластинку. А еще всякий раз, приезжая куда-то, ты неминуемо обнаруживаешь, что в пути набрал так много всякой дряни вроде бессмысленных сувениров или дурацких, но нужных шмоток, что чемодан — или походная сумка — теперь вообще не застегивается.       Тяжелее всего, конечно, пришлось Терри, ведь среди них четверых больше всего именно он оброс вещами, по-сорочьи притаскивая в их комнатушку любые книги, которые он счел достаточно интеллектуальными. И сейчас он носился из комнаты вниз по лестнице и обратно, собирая все новые и новые безумно важные вещи. Книги, что раньше лежали на подоконнике, под кроватью, под подушкой или покрывались пылью в углу, сейчас оказались в центре такой странно пустой комнаты аккуратными стопками, перевязанными бечевкой. Билли, что уже кинул вещи в старую спортивную сумку, сидел на подоконнике и хмыкал, наблюдая за тем, как Терри пытается втиснуть в стопку еще один толстый том.       Тони зашел в комнату и присвистнул. — Гиз, ты же в курсе, что у нас ограничение по багажу?.. — Мы летим не на самолете, — Терри пожал плечами и продолжил упрямо перевязывать узел на бечевке. — Да, но у нас поезд. И до этого поезда нам надо будет идти пешком, и никто не будет нести твое барахло. Своего полно. А в поезде, ну, извини, ты едешь не один, и твоя хуйня займет весь вагон. Тебе стоило раньше об этом подумать — никто не тянул за руку покупать всю эту макулатуру. Бери только самое важное.       Глаза Терри округлились, и он схватился за голову, вцепившись в волосы. — Я не собираюсь ничего оставлять здесь, это же раритет!.. Что люмпены снизу сделают с моими книгами — пустят на растопку? Будут вырывать страницы для похода в туалет? Принесут на распродажу вместе с этими идиотскими детективами в мягких обложках? Я никуда не поеду. Либо я еду со своими книгами, либо я не еду вообще.       С этими словами он уселся на книжную стопку, выпрямившись, и скрестил руки на груди. — Гиз, — Тони закатил глаза. — Это просто смешно. Не веди себя как ребенок. Ясен хуй, мы сейчас все на нервах, но не надо закатывать скандалы. В твоем возрасте это просто глупо.       Терри проигнорировал его, смотря на угол стены, и Оззи подавил глупый смешок. Честно говоря, он не испытывал и малой доли всех этих блядских треволнений, которые заставляли их носиться с места на место, как курицам с оторванной башкой. Его вещи все еще помещались в рюкзак за плечами, и единственное, о чем он пекся — о деньгах. Деньги — он не поленился сходить в обменник и перевести марки в фунты — новыми хрустящими купюрами лежали, завернутые в трусы, на самом дне рюкзака, и он проверил их раза три или четыре. Курс, конечно, был грабительским, но все равно Оззи никогда в жизни не держал на руках столько бабла. И только об этом и пекся. — Гизер, пожалуйста, — упорствовал Тони. — У нас скоро поезд. — Слушай, — сказал Билл, потянувшись. — Тебе же необязательно тащить все эти книги на своем горбу. Отправь их по почте. На домашний адрес.       Терри развернулся к подоконнику, все еще сидя на своих блядских книгах: так, будто боялся, что их отберут. — Думаешь, это не влетит мне в копеечку, а значительная их часть не потеряется на почте? Я смотрю, ты оптимист. — Мы можем взять часть твоих книг. По чуть-чуть. Я, Тони, — Билли покосился на него и покачал головой. — Оз тоже может взять. Все же решается, не надо сраться по поводу и без. Мы все устали и все хотим домой. — Да, Гиз, мы все хотим домой, — кивнул Тони. — Тем более, большую часть книг может понести Осборн. У него и так нет вещей. А сейчас мы сходим на почту и отправим на твой адрес гигантскую посылку, окей?..       Терри настороженно кивнул и все-таки слез с книжной стопки. Переворошив книги, Тони взял самую тяжелую и кинул на кровать рядом с Оззи, а потом, хмыкнув, хлопнул его по плечу. Оззи уже раскрыл рот, собираясь издать самый возмущенный возглас, на который только был способен, как вдруг дверь распахнулась.       Они почти не видели хозяина клуба: кажется, только в первый день, когда он был приветлив, радушен и настойчиво уклонялся от вопросов, сколько же денег им заплатят. Пару раз они пытались требовать с него оплату, но всякий раз их встречала либо криво наклеенная бумажка «обед» на плотно закрытой двери, либо удивленное лицо какой-то женщины, повторяющей, что герр Гаст вышел и скоро вернется, и что требовать оплату глупо — ведь когда-то здесь бесплатно играл Джон Леннон!       На вид Гасту было не больше сорока. Светлые короткие волосы, зализанные сзади, начищенные ботинки и ярко-красные брюки клеш. Ремень с золоченой пряжкой впивался в его отвисшее брюхо, пестрая рубашка опасно натянулась — казалось, пуговицы вот-вот треснут. А еще он был поддатый, и поддатый так сильно, что в комнате резко запахло перегаром. — Уезжаете, да, ребятки? — он икнул. Пальцы с перстнями начали шарить в кармане бордового пиджака в поисках сигарет. — Вот, зашел… попрощаться. Вы, ебать, вообще молодцы, правда. Такие мелкие — а пробивные. Я бы… будь в вашем возрасте… зассал бы ехать в другую страну. Вот сколько тебе лет, пацан?       Его палец ткнулся Оззи в район солнечного сплетения, и Оззи почувствовал, как сперло дыхание. Перегар Гаста смешивался с запахом его одеколона и пота, и он едва сдерживался, чтобы не посоветовать этому пропитому деляге пойти и засунуть голову в задницу — быть может, если он спустился, вылез из кабинета и прошел аж целый пролет по лестнице, он все-таки решил заплатить?.. — Двадцать пару недель назад исполнилось, — он пожал плечами. У ребят не было лишних денег на масштабную пирушку, но они скинулись на пол-ящика пива, что вместе распили после особенно долгого сета. Не бог весть что, но все-таки Оззи было с чем сравнивать: свое восемнадцатилетие он встречал, откинувшись из тюрьмы. С родителями и без особых планов на будущее. — Серьезно? Тебе даже пятнадцати на вид не дашь, — Гаст громко заржал и подавился приступом кашля. — Ладно, парни. Нравитесь вы мне, хоть и говнились шибко на тему денег. На будущее, кстати: это рок-н-ролл. Если вы хотите много бабла — вам нужно было идти работать в банк, или на завод, или в школу, или в бизнес, или в любую подобную хуйню. Музыка и деньги — вещь… хм… несовместимая, и чем раньше вы это… поймете, тем лучше.       Он тяжело дышал, продолжая откашливаться. По широкому лбу Гаста пробежала капля пота, и он продолжил шариться по карманам пиджака. — А битлы? — спросил Оззи. — Все знают, что Леннон богат. Но он рок-н-ролльщик. — Битлз никогда не были настоящими рок-н-ролльщиками, парень, — снова заржал Гаст и, наконец, вытащил из пиджака кусок бумаги. — Вот. Кто тут у вас главный?       Тони неохотно выступил вперед, скрестив руки на груди. И Гаст, с видом, будто отдает что-то очень-очень ценное, протянул ему эту бумажку. Нарисованные от руки вензеля, чернильные пятна, имя, фамилия, бирмингемский адрес и номер телефона. Это что, какая-то визитка?.. — Это мой, скажем так, хороший знакомый в этом вашем Бирмингеме. Когда-то мы дружили, так что не думаю, что… — Гаст опять сипло закашлял. — Он всегда рад помочь новым талантам. Особенно тем, кто уже умеет держаться на сцене. Позвоните ему — может, что и выйдет. А сейчас… выходит, прощаемся. Бывайте.       Гаст отвесил шутовской поклон, развернулся на каблуках и слишком быстро для борова исчез из комнаты и поднялся по лестнице. Хлопнула дверь его кабинета, и наступила тишина — ребята ошеломленно смотрели друг на друга, забыв все препирательства. — Пацаны, — тихо и удивленно подал голос Билли. — Пацаны, вы видели? Этот пидор нам так и не заплатил!.. — Это сейчас неважно, — тихо и зло сказал Терри. — У нас и правда скоро поезд, и вы обещали, что поможете отнести книги на почту. — То есть ты предлагаешь просто так это оставить, да? — сказал Билли. — Просто стерпеть? Нихуя себе, знаешь ли. — Я ничего не предлагаю, я просто устал и поскорее хочу домой. Тем более… Что ты предлагаешь, друг мой? Подать на него в суд и сидеть здесь до самой депортации, тратя последние деньги на адвокатов? По-люмпенски подстеречь его вечером с носком, набитым песком, дабы не осталось синяков? Все это просто смешно. — Гиз прав, — вздохнул Оззи и поднялся с кровати. — Давай сюда книги. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.       Уже на улице Тони, который до этого молчал, злобно скомкал несчастную визитку и замахнулся, чтобы бросить в мусорку — и Оззи шлепнул его по руке. — Ты чего, Осборн? — Тони поднял бровь. — Я не хочу иметь ничего общего ни с этим мудаком, ни с его конченными друзьями. — Слушай, не делай глупостей. Быть может, этот Симпсон и правда записной мудак, но мы ведь еще об этом не знаем, правда? Мы всегда можем развернуться и уйти. Или развернуться, послать его нахуй и уйти. А, может, он действительно нам поможет.       Тони осторожно пожал плечами и поежился от ветра, что дул ему в шею. — Если честно, я в душе не ебу, как какой-то франтоватый мужик из Бирмингема сможет нам помочь. С чем? С организацией концертов? Я и сам неплохо справляюсь. По-моему, этот уебок просто над нами поиздевался. — Хотя бы ради меня — не выкидывай.       Сжатая ладонь Тони над мусоркой резко зависла, и тот, улыбнувшись краем рта, все-таки сунул визитку в карман куртки. А потом, оглянувшись на остальных ребят, быстро чмокнул Оззи куда-то в угол скулы, взъерошил ему волосы и, перехватив ту самую тяжелую стопку книг, ускорил шаг.       Возможно, подумалось Оззи, то, что между ними происходит, не закончится, когда они вернутся в Британию. В любом случае, их скоро ждет поезд, и думать об этом сейчас — лишь бередить нервы.

***

      Поезд прибыл в Бирмингем в восьмом часу утра. Здесь было куда холоднее, чем в Гамбурге, и Оззи, поежившись, надел один из свитеров Тони, а потом зевнул и заморгал, оглушенный звуками, запахами и вспышками. На других платформах ходили пригородные поезда, и работяги уже толпились на платформе с портфелями, запакованными завтраками и в кепках, дымили сигаретами и ждали, пока же поезд отвезет их в Бромвич, Олридж или Саттон Колфилд. Свинцовые серые облака, тяжелый смог, оставляющий на языке металлический привкус — все было одновременно родным и незнакомым.              Пока ребята возились, собирая вещи, Тони цепанул его за руку и отвел в тамбур. — Выходит, прощаемся, — выдохнул он, отводя взгляд. — В смысле, мне надо домой. И тебе тоже. — Да, я знаю, — отчего-то смотреть ему в глаза было так неловко. — Получается, до… а когда у нас следующая репа? — Пока — без понятия. Надо сначала прийти в себя, а я, если честно, хочу прийти домой, лечь в кровать и проспать часов восемнадцать. И это как минимум. Но… не думай, что то, что мы вернулись, что-то меняет, окей?       Голос Тони подскочил, и он отвернулся, застегивая куртку. — Это значит «да» или «нет»? — Это значит то, что значит, Осборн.       Тони резко дернул его на себя, держа за отворот свитера, и поцеловал, вцепившись рукой в волосы. Это было совсем не похоже на то, как он вел себя раньше: более резко, более грубо, и от неожиданности Оззи чуть не упал, схватившись рукой за что-то, подозрительно напоминающее стоп-кран. От того, что рука Тони крепко держала его за волосы, оттягивая кожу головы, было больно, от резкости стало чуть тяжелее дышать, Оззи не успевал за языком Тони, не успевал за его движениями — и постепенно он стал медленнее, мягче, рука Тони отпустила его волосы, а потом он и вовсе отстранился. — Удачно доехать до дома, Осборн, — скомканно сказал Тони и вышел из тамбура, хлопнув дверью.       Пожав плечами, Оззи застегнул плащ, взвалил на плечи рюкзак и вышел на платформу, неуклюже ступив на брусчатку. Как всегда после прибытия поезда дальнего следования, на платформе стояла толпа. Женщины в утлых выцветших платьях и наброшенных пальто высматривали мужей, в напряжении прижав руки ко рту, какой-то отец семейства, узнав жену и троих детей, улыбнулся и раскинул руки — чтобы несущиеся дети сшибли его с ног. Какая-то парочка с длинными волосами целовалась, обвив друг друга руками. Ребята выпрыгнули из вагона, с чемоданами, спортивной сумкой — Терри со своими перевязанными стопками книг — и вдруг остановились, ища кого-то взглядом, и вдруг Оззи понял, что их и правда кто-то ждет, что они не так похожи, как он думал раньше, и от этого больно кольнуло в груди.       Первым ушел Билли, пожав руки и хлопнув Оззи по плечу, и Оззи увидел его маму, сухую, маленькую женщину с таким же смешливым выражением лица. Тони что-то пробормотал, сощурив глаза — и Оззи увидел миссис Айомми. — Рада, что с вами все хорошо, — скованно улыбнулась она, и Оззи увидел синяк у нее на лице, плохо замаскированный косметикой. — Джон, я тебя даже сначала не узнала, ты так вытянулся! — Спасибо, — улыбнулся Оззи. — А как у вас дела? Как ваш магазин? — Бывало и хуже, но неплохо. Фрэнк недавно продал какую-то совершенно жуткую машину, и, ты представляешь, сынок, — миссис Айомми обернулась к Тони, — он хочет купить на кухню второй телевизор! Ума не приложу, зачем нам два телевизора в доме, видимо, хочет похвастаться перед соседями, я ему сказала, Фрэнк, это просто глупо, лучше бы хотя бы положил эти деньги в банк, черт возьми, но… — Мам, — Тони вздохнул. — Давай не здесь. Я только приехал, а ты уже грузишь меня и Осборна бытовухой. — Дай-ка я на тебя посмотрю, — миссис Айомми обняла его, и Тони не отстранился, мягко взяв ее за руку. — Такой взрослый, так похож на отца…       Стоя столбом, Оззи чувствовал себя неловко. Глазами он все еще искал своих, лелеял дурацкую надежду, что кто-то из них, хотя бы отец, встретит его, так же похлопает по плечу, и они пойдут домой — вместе — ведь он отправил телеграмму домой. Но никто так и не пришел, и смотреть на чужие чувства ему не хотелось. Он отвернулся в сторону, закурив, и увидел Терри — его отца-священника, мать и двух девушек, одной из которых он что-то беспрерывно тараторил.       Они с Терри встретились взглядами, и Терри взял рыжую девушку за руку и потащил ее к нему. — Вот, Элен, это он, тот, про кого я говорил, не смотри на то, что он выглядит идиотом, у него просто такое лицо, — затараторил он, краснея ушами. — Оззи, это Элен. — Девушка твоя? — улыбнулся Оззи. — Моя жена.       Что? Даже Тони обернулся. Вдвоем они стояли и смотрели на нее — непримечательную рыжую девчонку в круглых очках, с собранным в хвост волосами. Высокая, в берцах и накинутой рабочей куртке на свитер с юбкой, из-под которой торчали коленки в вязаных рейтузах, она казалась максимально обычной. — Подожди секунду, — Оззи выдохнул. — Ты, что, женат? Все это время ты был женат? — Ну, — Терри обвил руку рыжей девчонки и задумчиво кивнул. — Да. — А не рано тебе? — спросил Тони, кажется, на автомате подмигнув ей. — Тебе же, вроде, только этим летом исполнилось девятнадцать. — Девятнадцать? — переспросил Оззи. — Я думал, ему пятьдесят. — Эй, когда ты успел пожениться?!       Терри пожал плечами. — За пару недель до отъезда. Элен волновалась, что как только я попаду в Германию, то тут же потрачу последние пфенниги на визит в квартал красных фонарей. Аппелировать к низменным человеческим инстинктам — глупо, учитывая, что я прекрасно могу держать себя в руках. Учитывая, что мы встречаемся со времен средней школы, ее подозрения в возможной неверности оскорбляют меня, но, понимая ее волнение, я решил связать себя узами брака… чуть раньше, чем планировал. — Ты закончил? — улыбнулась Элен и хихикнула. — Он с вами тоже настолько преступно многословен, или это мой личный крест? Рада была познакомиться, Оззи, он о тебе рассказывал. — Да, тоже рад, — скомканно пробормотал Оззи и обернулся на Терри. — Почему ты нам, блядь, не сказал?! — Так вы не спрашивали. А зачем инициировать подобные разговоры, если… — жена нетерпеливо потрясла Терри за плечо, и он замялся. — Иду-иду, дорогая.       И Терри, махнув рукой, отвернулся и побежал к своим, еле волоча свои книжные стопки. Он уже не оборачивался — все его внимание теперь принадлежало только родным, отцу с матерью, сестре, и он пытался рассказать одновременно все новости, жестикулируя и улыбаясь так сильно, что казалось, его рот разойдется и треснет, от уголков губ и дальше, к черепу. Отец что-то сказал Терри, улыбнулся, обнял его и перехватил книги, и в скором времени они пошли прочь с вокзала, домой, в январьскую мерзлость.       Толпа на вокзале постепенно редела. Те, кто приехал, встретились с родными и, перехватив тяжелые сумки, выкурили сигарету и пошли домой. Те, кого никто не ждал, поспешили прочь — и постепенно на перроне, не считая охранника, остались лишь Оззи, Тони и миссис Айомми, что нетерпеливо постукивала ногой в красном сапоге по брусчатке. Все это время Оззи надеялся. Надеялся, что — вдруг — им было не наплевать, и вдруг они пришли, просто затерялись в толпе. Черт возьми, родители не ответили ни на одно его письмо, но, быть может, все-таки сменили гнев на милость? Все-таки соскучились?       Куривший тут же, на перроне, машинист зябко подул на руки, затер ногой в заляпанном грязью и маслом ботинке окурок, забрался в кабину и как следует свистнул: застучали колеса, и поезд постепенно отъехал, набирая скорость, чтобы укатиться в депо. Оззи поймал на себе нетерпеливый, уставший взгляд миссис Айомми, и опустил голову.       Никто не пришел. И не придет. — Осборн, слушай, — Тони неловко крякнул и опустил ему руку на плечо. — Не стой столбом, а то заболеешь. Иди домой. Может, они, ну, не смогли. Смену так поставили, например. — Ага, одновременно, конечно. Им просто наплевать, вот и все.       Тони покосился на мать и, взяв Оззи за плечо, отвел его в сторону, к стене из красного кирпича. — Не ссы, — тихо сказал он. — Здесь не права она. И, знаешь, в конце концов тебе бы все равно пришлось идти ей наперекор. Поступить так, как хочется, а не так, как правильно. Потому что это часть взросления. Ну, и… иначе тебе не стать кем-то.       Не зная, что ответить, Оззи кивнул. Он закурил и смотрел, как вместе с матерью Тони идет ловить автобус — и, кажется, в этот момент понял, почему ему так странно. Он вернулся немного другим человеком, прожив за эти месяцы целую жизнь — а город так и не изменился.

***

— И как, страшно было — выступать? — спросил брат.       Оззи пожал плечами и налил себе еще чаю в эмалированную кружку. Дома было тепло, жарко натоплено, и от этого его клонило в сон. От этого — и от запеченной курицы. — Первые разы — да. А потом как-то привык. Это, ну, не так уж и страшно, если смотреть не на людей, а поверх.       Оззи был немного оглушен — тем, как его встретили. Как закричал брат, увидев его, как дал подзатыльник и пожал руку. Как они по-детски носились и верещали. Как Айрис отвела его в сторону и, закатив глаза, отдала всю его заначку в книжке про Шерлока Холмса. «В следующий раз не оставляй столько бабок на видном месте, придурок, а то я окажусь не настолько порядочной и промотаю половину». Как отец — кажется, он недавно вернулся со смены и дремал в кресле перед телевизором, уронив голову на грудь — осторожно протер очки в черной роговой оправе и водрузил на длинный веснушчатый нос и, грузно и неловко ступая, обнял его. Как они, дабы отпраздновать его возвращение, решили запечь курицу — и как брат побежал в магазин.       За всем этим теплым, накатившим счастьем Оззи явно видел сердитый мамин взгляд, ее отстраненное «здравствуй» и поджатые брезгливо губы. Затолкнул это куда-то в подкорку, вместе с вопросом, готовым сорваться с языка — и наслаждался вечером. Все-таки он и правда скучал по своей семье. — А в тебя кидали бутылками? — Один раз, вроде, кинули, но я увернулся. Я иногда настолько уставал, по десять, двенадцать часов на ногах, что ничего особо не замечал. Пачку сигарет один раз кинули. Наверное, это все-таки было, типа, с хорошими побуждениями, но когда тебе такое в лоб прилетает, не из приятных.       Сестра засмеялась, и Оззи, сонный и счастливый, широко улыбнулся ей. На этом моменте все и должно было, наверное, закончиться: он бы пошел спать, а потом спал еще, еще и еще, пока окончательно бы не выспался — а потом отправился на новые репетиции. Но отец вдруг поправил очки и посмотрел на него, устало и серьезно, и улыбки стерлись. — Мы, на самом деле, кхм, очень рады, что ты вернулся домой, Джон. Но больше… не пропадай так, пожалуйста. Мы даже не знали, где ты, что с тобой, не знали, жив ли ты вообще.       Оззи почувствовал, как у него загудело в ушах. Мама еще сильнее поджала губы, и Оззи, не смотря в ее сторону, развернулся к отцу. Ножки стула противно скрипнули по дощатому полу. — Но я писал письма, пап. Я телеграфировал, как только мы приехали, занял у друзей. А потом писал, каждые три дня, потом пару раз в месяц, вы ведь мне просто не отвечали. Я… я подумал, что вы обижены на меня, прекратил писать… Черт возьми, я ведь написал, когда вернусь домой, и меня совсем никто не встретил!..       Все-таки сорвалось с кончика языка, и отец нахмурился. По-дурацки отставив мизинец, он отпил чая и прокашлялся. — Во-первых, не выражайся. Во-вторых… — он задумчиво пожевал губы. — Очень странно. Письма теряются на почте, такое бывает. Ну, одно. Может, два-три. Но чтобы все? Лилиан, ты ничего не хочешь мне сказать?..       Мама промолчала, и тут в мозгу Оззи, наконец, сложилась картина. Последний штрих встал на место, последняя нота сыграна — и он почувствовал дурацкую сердитую красную ярость. — Мама, — тихо и медленно, чеканя каждое слово, спросил он. — Ты, что, никому не показывала мои письма?.. — Я… — мама устало выдохнула и потерла переносицу. — Я надеялась, что ты вернешься домой. Ты не представляешь, как я волновалась — а тебе ведь было наплевать. — Нет, мне не было наплевать. Почему? Зачем ты это сделала? — тихо повторил Оззи. Злость бурлила в нем, и он старался не смотреть в мамину сторону. — Я надеялась, что это покажет тебе правду. Что если ты столкнешься с тем, что мы… не одобряем твою, хм, деятельность, то ты вернешься домой, но, бог ты мой, каким же ты оказался упрямым.       Не веря своим ушам, он взорвался. — Да почему? Что, что опять со мной не так? — Джон, не смей повышать голос на мать, — осадил его отец, махнув рукой, но Оззи уже было наплевать.       Три месяца. Три месяца он воображал себе невесть что, долго стоял под дверью и гипнотизировал дверную ручку, отдергивая ладонь, будто она его укусит, боялся, что лишился семьи — чтобы узнать, что все это было просто странной прихотью? Дурацким наказанием?.. За что? Почему? — Не надо меня перебивать, — вскрикнул Оззи. — Ты хотела, чтобы я начал работать, так я и начал, несмотря на то, что ты никуда не хотела меня отпускать!.. Что мне, колесом начать ходить, чтобы ты, наконец, была мною довольна?.. — Так, понятно, — пробормотала Айрис.       Она встала из-за стола, поманила за собой братьев и вышла с кухни, оставив их одних — проходя мимо, Айрис послала Оззи сочувствующий взгляд, и это чуть остудило. Отец смотрел то на него, то на маму, не зная, что сказать.       И мама, будто оплеванная, выпрямила спину и скрестила руки на груди. — Потому что то, чем ты занимаешься — это не работа, Джон, — от ее спокойного, тихого голоса по позвоночнику пробежали мурашки. Лучше бы она на него, блядь, накричала. — Работа — это мастер на заводе. Булочник. Дворник. Слесарь. Водопроводчик. То, что приносит обществу хотя бы какую-то пользу. Играться с дегенератами-дружками, жить бог знает где и питаться непонятно чем — это не работа. Я ведь знаю, как это будет — ты думаешь, я первый год живу? Лет до тридцати будешь сидеть на нашей с отцом шее, просить все больше, больше денег, а потом будешь причитать, ох, как же так, почему моя жизнь загублена? Джек, разве я не права?..       Неуверенный, мягкий кивок отца стал последней каплей. — Вообще-то я получал деньги. Я мог получить гораздо больше, если бы мы, с моими дегенератами-дружками оказались чуть понаглее. Но тех, что я получал, мне хватило бы. На много что хватило. Только вот я, ебаный кусок дурака, — мать вздрогнула, но Оззи это проигнорировал, — почему-то думал, что оставлю их для вас. Чтобы ты не плакала над счетами. Чтобы папе не пришлось закладывать дедушкину медаль. Чтобы ты, блядь, могла просто пойти в магазин и что-то себе купить. Чтобы… чтобы вы хотя бы немного мной гордились.       От этого признания загорелись щеки и что-то ударило по солнечному сплетению. Мама сидела, будто стукнутая обухом по голове, и Оззи захотелось ее обнять, извиниться, за то, что сквернословил, за то, что не слушал, за то, сколько боли и невзгод принес с самого своего рождения — но Тони был прав. Нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. В гробовом молчании он залез в рюкзак и положил на стол смятые бумажки. Двадцать пять фунтов. Две с половиной папиных зарплат. Полторы, если сверхурочно.       А потом он оделся, вышел на улицу, хлопнув дверью, и побежал, не особо разбирая, куда. Обида, злая, дурацкая, детская обида жгла глаза, и хотелось заплакать, как маленькому, а еще, чтобы кто-то его обнял — но вместо этого Оззи бежал. Бежал, пока не закололо в боку, а потом перед глазами появилось красное марево, и после этого он побежал дальше. Полицейский свистнул ему вслед, видимо, принял за воришку, но Оззи было так на это наплевать — наверное, ему хотелось бежать, пока он не свалится замертво.              Когда дыхалка совсем кончилась, Оззи остановился, тяжело дыша, и упер руки в колени. Забавно, что он оказался в парке. В том самом парке, где они с Терри гуляли раньше, пару лет назад, в том самом парке, где они с Тони смеялись над тупыми шутками, курили стрелянные сигареты и говорили о будущем. Здесь они встретились, тогда, в ту дурацкую ночь.       Снег уже почти не шел — самые снегопады у них в Астоне обычно были в первой половине декабря. Но за уборку снега платили совсем уж гроши, поэтому парк утопал в хлюпающем, сероватом от смога снеге, который уже начал подтаивать. Не хотелось завафлить джинсы, поэтому Оззи сел на спинку скамейки и, скрючившись, закурил.       Что же теперь, черт возьми, ему делать? — Привет, Осборн, — знакомый теплый голос, и Оззи дернулся, резко подняв голову. — Подвинься, я тоже сяду.       Тони снова был в своей кожаной куртке, только под ней у него был явно новый теплый вязаный свитер. Но удивило Оззи другое: его глаза. Злые и покрасневшие. — В Бирмингеме дохуя мест, чтобы случайно пересечься, но почему-то каждый блядский раз мы оказываемся именно в этом парке, — тихо сказал Оззи. — Ты не находишь это странным? Типа, мы все-таки не книжные персонажи. — Просто совпадение, — Тони пожал плечами и тоже закурил. — Что ты тут делаешь? Твои сильно ругались?.. — Вроде того. Я… оказалось, что мама…       Обида прорвалась, и Оззи рассказывал. Он снова вспомнил мамин взгляд, такой растерянный, такой непонимающий — и не смог закончить. Отвернулся, чтобы сморгнуть ком в горле, и Тони сделал вид, что этого не заметил. — Какой пиздец, — выдохнул он. — Ну, знаешь… я думаю, она отойдет. Все-таки это твоя мать, она тебя, блин… — Слушай, заткнись, пожалуйста, я не хочу больше это мусолить, — пробормотал Оззи. — Ты-то здесь что делаешь? Дома налили чай не того сорта? Ты хотел пуэр, а тебе блядского эрл грея налили? — Отец опять напился и избил маму, — тихо и сердито сказал Тони, и Оззи вмиг замолчал, чувствуя себя до невозможности тупо. Как много, оказывается, Оззи о нем не знает. — Он… он часто бухает, и когда он бухой, он лезет на маму, орет на нее, замахивается. Сейчас он почти не поднимал на нее руку, только кричал — а раньше… раньше поднимал, когда я был маленьким. Я хотел ее защитить, вставал между ними, и тогда отец пиздил и меня. Знаешь, когда это закончилось? Я никогда не рассказывал тебе, почему я вообще пошел на бокс?       Конечно, Тони ему не рассказывал. Оззи знал, что Тони боксировал, со школьных времен — тогда он хвастался об этом направо и налево, улыбаясь девчонкам с конскими хвостиками, и те зачаровано выдыхали. Оззи тогда волновало лишь одно: только чтобы Тони не решил, что он отличный кандидат на место боксерской груши. Оззи покачал головой. — Я… я просто хотел ее защитить. Мне было так мерзко, что она прикрывает голову, что она замазывает синяки перед тем, как идти на работу, а я ничего, ни-че-го не могу сделать. Всякий раз, когда я кровянил костяшки, потому что у меня, блядь, даже удар не был поставлен, я думал только о его роже, когда он наконец получит ответку, — взгляд Тони остекленел, он чеканил это, сжимая побелевшие кулаки. — И он ее получил. Мне было четырнадцать, и я влез между ними, скрутил и наконец дал ему по роже. И, представь, он заплакал. Он закричал, что я не имею права его бить, поджал хвост и убрался в свою сраную мастерскую, как маленький ребенок. После этого он ее не трогал — они только ругались. И, представь себе — он снова начал бить маму, как только я уехал. Бог знает, сколько раз он поднял руку, пока меня не было. — Почему… почему твоя мама так от него и не ушла? — глупый, наверное, вопрос. Тони зло пожал плечами. — Хуй знает, честно. Блядь, да я с тринадцати лет на гитаре играю, в шестнадцать у меня появилась своя тачка, поддержанная, конечно, да и хуй с ним — разве я не мог бы обеспечить ей жилье, чтобы ей не приходилось это терпеть? Мне насрать было бы, подумаешь, не куплю новую гитару, похуй вообще. Только она, видишь ли, его любит. Так она мне сказала полчаса назад. Она его любит, а я долбоеб и лезу в ее жизнь. Поэтому она и не подаст на развод. Вот так. — Пиздец, — выдавил Оззи. — Какой пиздец. Она… может, она просто привыкла? — Может, и привыкла, может, смирилась. Может, привыкла, что я всегда буду здесь, в Бирмингеме, чтобы защитить ее — но я ведь не вечно буду с ними жить. И когда он нажрется настолько что, блядь, убьет ее, то, может… Я не хочу это говорить, я ведь, я ведь люблю маму, — по-детски закончил он и со всей силы кинул окурок в мокрый талый снег. — И ты… пришел сюда? — Да, захотел, — он сделал неопределенный жест рукой, — проветриться. Надоело уже это все через себя пропускать. Надо потрогать траву. — Да, мне тоже.       Тони не ответил и прикрыл глаза. Говорить не хотелось, и Оззи тоже замолчал, обняв колени. Не сказать, что срани в его жизни стало меньше, вовсе нет, но ему определенно стало легче, и не только потому, что он перестал терпеть и наконец-то выговорился — с Тони проходить через это все было куда спокойнее. Рядом с ним — пусть даже с этой дурацкой неопределенностью — можно было просто посидеть и помолчать, почувствовать, как по щекам гуляет холодный январский ветер, повтыкать в талый серый снег или просто попялиться в свинцовое небо. — Спасибо, — Тони все-таки нарушил молчание. — За что? — За то, что дал выговориться. Знаешь, Осборн, это все-таки хорошо, что мы есть друг у друга.       Тони спрыгнул со скамейки, чуть проехав по снегу на скользких ботинках, и подал ему руку. — Куда ты? — Просто куда-нибудь. Пошататься по улице, зайти в какую-нибудь кафешку, жрать хочется, мочи нет, и холодно. Слишком холодно. — Выходит, расходимся? — Ну, — Тони замялся. — Да. Я бы позвал тебя, хотя бы к себе домой, правда, но не хочу, чтобы ты видел всю эту мерзость. Да и твои, наверное, волнуются.       Наверное, в другое время Оззи бы расстроился, но ему и правда полегчало. Злость ушла, и на ее место пришла пустота и усталость — и, тем более, ему правда хотелось домой. Он кивнул, оперся на руку Тони и спрыгнул, совсем не так спокойно и элегантно, но хотя бы не упал коленками в грязный снег. И на этом спасибо. — Слушай, — сказал Тони. — Я не забыл про твою днюху, если что. Ты мне просто о ней не говорил. Все думал, что тебе подарить. Ну, типа, я подумал, что дарить надо что-то полезное, то, что тебе точно пригодится, вот и… Считай, это и на Рождество тоже. — Так мы же пили пиво на Рождество, — Оззи поднял бровь. Тони отмахнулся и продолжил шарить в карманах — и вытащил губную гармошку. Вау. Надо же. — Спасибо.       Оззи обнял его и хотел уже отстраниться, но Тони не отпустил, прижимая к себе и поглаживая рукой по спине. Наверное, стоило подумать о том, что другие люди смотрят — да только в парке было пусто. Наконец, Тони мягко разомкнул объятия и подал ему руку. Вот уже точно пора домой. — Кстати, ты смотрел эту визитку? — спросил Оззи на прощание. — Нам ведь и правда не помешает хотя бы попробовать связаться с этим мужиком. — Зачем? Чтобы нас наебал на деньги очередной жирный старый мудак? Я с тринадцати лет играю по клубам, и что-то нам с пацанами не нужен был для этого менеджер. — Но ведь Астон — это не весь мир, Тони. И Бирмингем тоже. Когда-нибудь мы поедем давать концерты в ту же Германию, например. Ты хочешь еще раз оказаться в той жопе без денег? Я вот не хочу. — Ладно, — небрежно отмахнулся Тони. — Не хочу сейчас об этом думать. Позвоню. Когда-нибудь позвоню. — Не «когда-нибудь», а на днях, Тони. — Какой ты иногда зануда, — он закатил глаза. — Мне, правда, пора.              Прощавшись, Тони сжал его руку, чуть дольше, чем требуется, провел большим пальцем по тыльной стороне ладони и быстрым шагом пошел прочь, нахохлившись. Оззи устало проводил его взглядом, смотрел, как его куртка исчезает за поворотом, и подумал, как же надеется, что Тони тоже стало легче — так же сильно, как и ему.              Он открыл дверь дома тихо. Тихо, стараясь не перекричать Синатру с радиолы, разулся и поставил мокрые кеды в угол. Тихо помыл руки, тихо надел теплый свитер и уже хотел тихо подняться наверх, как увидел маму. Она сидела на кухне, задумчиво перелистывая страницы какого-то пестрого журнала, а пепельница была наполовину полная. Оззи медленно подошел, но не успел он открыть рот, как мама обернулась. — Ты, наверное, голодный? Я тебе разогрею курицу. А еще я сделала жареную картошку. Как ты любишь.       Ему захотелось по-дурацки улыбнуться: мама никогда не извинялась. Либо не хотела, либо не умела. В детстве она могла дать ему крепкий подзатыльник, такой, чтобы он заплакал, а потом молча принести порезанное яблоко к нему в комнату и положить на блюдце рядом с кроватью.       Жареная картошка сейчас казалась ему самой вкусной вещью на свете. Мама налила ему чай и легонько сжала плечо, а потом закуталась в шаль и пошла в спальню. — Мам, — тихо позвал ее Оззи. — Мам, скажи, ты гордишься мной?       И она ушла, ничего ему не ответив.