Electric Funeral

      Глупо было с его стороны думать, что он сможет легко заснуть — да и заснет ли он сегодня вообще? Курить больше не хотелось, да и нечего: за все это дурацкое ночное бдение Оззи умудрился оставить без сигарет даже Тони. «Пусть считает это моральной компенсацией», — просочилась мысль через сплетения тупой головной боли.       Глаза горели, любой шум долбил по ушам, грозясь лопнуть барабанные перепонки, — но Оззи старался, Оззи честно старался, да все бестолку: ничего не выходило. Ведь сон — это переключатель в новый день, а завтра его ничего хорошего не ждет. Ведь теперь Тони точно догадался, он точно все понял. Чтобы ничего не понять сейчас, надо быть совсем дураком — из серии тех, кто не в состоянии ходить и говорить одновременно. А Тони не такой, Тони башковитый — странно, что он не догадался раньше.       Или же он догадался? Мысль показалась Оззи настолько дикой, что сердце заколотилось, отдавая гулом где-то под ребрами, и он быстро и мелко задышал, отчаянно ловя ртом пыльный, душный воздух. Он догадался, догадался с самого начала, и все это, все взгляды, то, как они лежали вместе на полу в сладкой травяной дымке, — это все одна большая шутка. Издевка.       Может, Тони просто решил подшутить над ним? А как дело зашло слишком далеко, испугался и пошел на попятный. Недаром в комнату он не пришел — за всю эту ночь, за всю эту чертову бесконечную ночь.       Сонливость только-только начала одолевать Оззи, погружая его в забывчивую безмятежность, — но эта мысль разогнала кровь, как и последние проблески возможности хоть немного отдохнуть, перезагрузить мозг, заставив его лежать и лежать, тупо уставившись в стенку, покрашенную густой зеленой краской. Наверное, если эту краску поколупать, под ней обнаружится еще один слой, а под ним еще один, и еще — как вековые кольца на дереве. Оззи задумчиво прислонился лбом к этой холодной стене и прикрыл глаза. Стоило бы подготовиться к новому дню, придумать оправдание, отмазку — но голову заполняла лишь мертвая, сосущая пустота.       Что вообще говорить лучшему другу, который называл тебя младшим братом, а потом вы миловались у окошка подобно сладкой парочке?.. Это была просто дурацкая шутка? Братан, просто забей? Просто ничего не говорить? Как вообще смотреть ему в глаза? Перед мысленным взором всплыла та самая фотография из маминого альбома с вырезанной головой. Интересно, а его дядя думал о таких вещах, когда стал жить с мужчиной?       Или его дяде было наплевать, и он жил, не задаваясь вопросами, жил так, как ему захочется, не метался постоянно то в одну, то в другую сторону, трясясь, что про него плохо подумают? Видимо, он и правда любил этого мужчину, раз выбрал его вместо семьи.       Оззи представил, как мама, поджав губы, берет проржавевшие ножницы и методично, с каким-то яростным инквизиторским остервенением режет их семейную фотографию. Вырезает его лицо со всех семейных портретов: белый кулечек с синей лентой из родильного дома, пухлого серьезного годовалого ребенка на руках у старшей сестры, щербато улыбающегося ребенка, его лицо в костюме со школьного альбома, его лицо на семейных праздниках — он исчезнет отовсюду. Папа будет держать на руках смеющийся черный провал, Джин зачем-то будет пытаться строить пустоте рожки — а все потому, что Оззи не смог справиться с этим чертовым чувством. Перед глазами мелькнули порезанные битловские плакаты, и ему стало пиздецки смешно.       Смех разрывал его грудь изнутри, наливался тяжелым комком, и Оззи дернулся. Сначала он тихо хихикал, зажав рот руками, но смех становился сильнее, громче, и в полной темноте он истерически расхохотался — смех рвался из него, заставляя выгибаться грудную клетку и выворачиваться суставы. На верхнем ярусе кровати кто-то зашевелился, послышалось недовольное бормотание, и Оззи наконец успокоился и притворился спящим.       Когда рассвет стал таким ярким, что солнечный свет пробился даже через шторы, Оззи понял, что отсиживаться уже попросту нет смысла. Голова болела так сильно, что складывалось впечатление, будто внутри поселился карлик с отбойным молотком. Ребята все еще спали: по крайней мере, Билли так храпел, что их двухэтажная кровать сотрясалась, держась на честном слове.       Тони все еще не было. — Глупо думать, что это из-за меня, — тихо пробормотал Оззи. В утренней тишине звук собственного голоса показался странно чужим. — Может, он отошел поссать.       Или ему, человеку, что даже в рабочие дни встает не раньше восьми, а по выходным готов и вовсе не вылезать из-под одеяла, вдруг что-то взбрело в голову, и он решил прошвырнуться по улице. Посмотреть на ползущих по улицам немецких работяг. Посмотреть на рассвет. В шесть-то часов утра.       Завернув в толчок, Оззи как следует плеснул воды в лицо и встретился глазами с отражением. Он определенно стал старше — ну, хотя бы на вид. Щеки впали, в мешки под глазами можно было спрятать половину королевской сокровищницы, а воронье гнездо на голове придавало ему вид психа, которому только топора не хватает. Еще бы щетина начала расти — и тогда ему точно начнут продавать пиво без паспорта, а люди не будут спрашивать, где его родители, не потерялся ли он и что он делает так поздно ночью один на улице.       Оззи раздраженно отвернулся и, задрав футболку, промокнул лицо. Как, интересно, он вообще понравился девчонке с таким-то видом? Наверняка она пригласила его из жалости. Или у нее минус шесть. «Или она извращенка, и у нее фетиш на убогих», — мысль в голове раздалась голосом Тони, и Оззи поежился.       На улице пахло утром, людей не было, и на чистой светлой улице разлилась спокойная, вязкая тишина. Курить не хотелось, да и нечего, и Оззи просто уселся на грязные ступеньки, привалившись спиной к холодной стене, и прикрыл глаза. По спине пробежал мелкий холодок: шло начало декабря, Оззи уже начал подмерзать, несмотря на то, что Тони одолжил ему свой домашний свитер. Но холод его порадовал: чувствуя мурашки на спине, он ощущал себя живым. — Доброе утро, — на плечо ему легла тяжелая рука, и Оззи вздрогнул и обернулся. Тони стоял рядом с ним. Умытый, причесанный, выбритый, в своей неизменной кожаной куртке, в начищенных американских ботинках — даже и не поймешь, что он эту ночь не спал. — П-привет, — все вылетело из головы, Оззи так и не поднимался, опустив взгляд.       Больше всего на свете он боялся сейчас поднять глаза и увидеть, как Тони его осуждает. Как брезгливо приподнимается его верхняя губа, теряясь в черных усах, как холодно смотрят его глаза. И как он отшатывается и уходит. — Какой сегодня рассвет красивый, не скажи, а? Я все гадал, за каким хером ты подскакиваешь ни свет ни заря, думал, тебе просто заняться нечем, а сегодня вышел и думаю, какая же красота, мать ее. И народу нихуя, — Тони осторожно присел рядом на заплеванные ступеньки. Снял куртку и набросил ему на плечи. — На, а то простудишься, а у нас сетов хуева туча. — С-спасибо. А ты, э-э… Где был всю ночь?       Тони отвел глаза, продолжая улыбаться. Пальцы его правой руки — без самодельных протезов они казались неестественно короткими — нервно забарабанили по колену в черных потертых джинсах. — Слушай, — Оззи нахмурился. — То, что вчера… Короче, забей, ладно? Было — и было. Ты мне так сам вчера и сказал, помнишь? — Да, я так и сказал. Я… — Тони вдруг как-то тяжело, устало и беспомощно вздохнул. — Я не знаю, просто не мог заснуть, думал о всякой хуйне. Марго вспомнил, опять же. Решил сбегать в магаз — там, на другой стороне улицы, есть круглосуточный, хотя бы на пару пфеннигов что-нибудь пожевать и успокоиться, да только немного загулялся. Забей. Я тебя не избегал, честно. — Правда?.. — с плеч будто гора свалилась. Стало даже смешно. — Ну, ебать, мне землю начать жрать, что ли, чтобы ты мне поверил? Честно. Я сам это предложил, и вообще… Просто… Да ладно, — вдруг он нахмурился. — Неважно уже. Все равно ты сегодня идешь на свиданку, так что расслабься. Выкини вчерашнюю хуйню из головы, посмейся с той леди, поцелуй ее. Покайфуй. И не думай об этом. Может, тебе вообще перепадет. А если примешь душ и причешешься, перепадет точно, я таких леди знаю.       Тони улыбнулся, и улыбнулся как-то криво: казалось, будто его лицо свело судорогой. Что-то с ним было не так, что-то было явно не так. За все время, что Оззи его знал (или думал, что знал), Тони был разным. Он мог быть ершистым и сердитым, сыпать ядовитыми хохмами или просто так, по приколу, поддразнивать. Мог быть грустным и отстраненным — и тогда к нему стоило просто подойти и посидеть вместе, молча, чтобы словить благодарный взгляд. Мог быть веселым, мог быть многословным, мог просто подойти и в шутку потрепать Оззи по голове — но таким странным Тони не был никогда. Он мелко сыпал словами, жутко нервничал и как будто убеждал даже не Оззи, а самого себя. Что с ним сегодня такое?.. Тони всегда представлялся Оззи неким монолитом. Они ведь были противоположностями — суетливый и спокойный, открытый и замкнутый, невнимательный и собранный, разрозненный и цельный. Девственник и ебырь-террорист. Неудачник и гитарный бог. А теперь отчего-то уверенность Тони посыпалась асфальтовой крошкой, и Оззи вдруг осознал, что Тони очень волнуется. Ему, что, правда настолько противно? Оззи ведь даже не… — Что — неважно? — нахмурился он.       Казалось, что Тони отчаянно хотел ему что-то сказать. Оззи знал этот взгляд: он появлялся, когда Тони долго корпел над каким-то риффом, когда у него в голове рождалась песня, когда он принимал важные решения. Грудь его широко вздымалась, отчего неизменная пропахшая сигаретами кожанка опасно натягивалась на плечах, кулаки сжались — он поджал губы, будто собирался с силами… и отмахнулся. Сдулся. — Я же говорю, Осборн. Забей. Правда. Повеселись с этой леди. Ты хороший парень и ты, как никто, это заслужил. Можешь даже взять мой одеколон, он в чемодане.       И Тони отвернулся. Слегка ссутулившись, он смотрел невидящим взглядом на раннее солнце, покуривая сигарету. Солнце будто пропитывало его, от кожаной куртки и до черных кудрей, и почему-то в этот момент он казался Оззи домашним и как никогда родным.       Ему хотелось подбежать и обнять Тони. Ткнуться носом в эту чертову кожанку, провести пальцем по скуле, растрепать волосы и прижаться к нему сильнее всех на свете. Чтобы их не смог разнять даже домкрат — из числа тех, которым поднимают груженые фуры. И сказать три важных слова — плевать, что будет потом.       Только вот Оззи обещал. Он обещал этой девчонке, что прогуляется с ней, обещал себе, что никогда, никому и не под каким предлогом не даст Тони понять, что у него есть чувство. Может быть, потом, когда будет подходящий момент, и они с Тони оба будут одиноки.       А пока Оззи кивнул его широкой спине, не зная, увидит — не увидит. И, докурив сигарету, отправился назад в тепло.

***

— Ребята, не надо. Зачем вы так?..       Оззи стоял посреди их базы, затравленно озираясь. Все были в сборе, что на выходных случалось довольно редко. Терри сидел на подоконнике, Билли стоял в проходе, загораживая дверь, Тони сидел на кровати — так, чтобы их лица были совсем рядом.       И все они сидели неподвижно, просто смотря на него. И их лица не выражали ничего, кроме сдержанной брезгливости: так смотрят на мокрицу или какое-нибудь особо гадкое насекомое. Так его мама смотрела на попрошаек с протянутой стальной кружкой, когда они с маленьким Оззи выходили из церкви с воскресной службы.       Но что он такого сделал ребятам? За что они так его ненавидят? — Как ты мог, — Билли смачно сплюнул себе под ноги. — Брат, я же тебе верил, мы же с тобой спали в одной кровати! На мне теперь из-за тебя тоже эта зараза! — Самое главное, что ты никому не сказал. Если бы ты сказал с самого начала, мы бы постарались тебе помочь, помогли бы выжечь эту заразу — но ты молчал, потому что нет ничего проще, чем сунуть голову в песок и сделать вид, что ничего не происходит. Прямо как американское правительство, верно?.. — Терри, что ты такое говоришь, — Оззи обернулся на Тони, отчаянно ища поддержки, но натолкнулся на его мертвый, снулый взгляд и все понял. Осознание обрушилось на него, как чугунная, воющая бомба с «Мессершмитта».       Они знают. Они все знают. Они догадались — неважно, как. Может, по его взглядам, по его поведению, по бог знает чему. — А ты думал, что сможешь просто так безнаказанно обжиматься с нашим гитаристом, Оз? — Билли тихо хмыкнул, будто удивленный этой неведомой наглостью. — Вчера ночью мне не спалось, и я решил выйти покурить. И я все видел. Мы все видели. — Я... — А не надо ничего объяснять, — покачал головой Билли. Старый добрый Билли, который всегда его поддерживал, который всегда был готов хлопнуть по плечу и отдать последний глоток пива. Только вот теперь его добрые серо-голубые глаза горели мертвенным, злобным огнем, а борода топорщилась, придавая ему вид одержимого. — До того, как Тони тебя встретил, он был абсолютно нормальным парнем. Он хотел жениться на Маргарет — а ведь из-за тебя он ее бросил! Это ты разрушил их отношения! Это из-за тебя его потянуло на мужиков!.. Какую же змею мы пригрели на груди! — В самом деле, — нахмурился Тони. — Разве я не взял тебя в группу? Разве я не закрывал глаза на то, что ты поешь хуже, чем моя пьяная бабка? Ты поехал с нами в Германию, ты удовлетворил свое блядское эго, о чем, сука, еще можно мечтать, особенно такому неудачнику? Нет, тебе было мало, и ты захотел еще и меня. Когда ты уже наиграешься? — Ребята, ребята, успокойтесь, я…       Оззи пытался подобрать слова, пытался сказать хоть что-то, но язык не слушался его — как не слушались и ноги. А они ничего не говорили, лишь смотрели, и взгляд пригвождал его к полу, как грешника, самого настоящего грешника.       Терри спрыгнул с подоконника и медленно подошел к нему, чеканя шаг — почему-то он был в сутане священника, а на шее у него висел тяжелый золоченый крест. — Ты ведь знаешь, Осборн, мой отец — священник. Я дорого заплатил за свое увлечение музыкой — думаешь, почему я упоминаю только мамочку? Но, знаешь, мой старик, конечно, иногда перегибает палку, особенно в отношении Плутарха и Аристотеля, а еще в контексте Бадди Холли, но в одном, поверь, он был прав. Ты и подобные тебе — мерзость на теле человечества, нечисть. А знаешь, как предки моего отца боролись с нечистью? Они выжигали ее каленым железом.       Лицо Терри напоминало тяжелую восковую маску, запавшие глаза с ненавистью смотрели из-под кустистых бровей — инквизитор в тяжелых сапогах с железными шпорами. Под ногами что-то захрустело, и Оззи увидел кучу хвороста, наваленного второпях. Терри все смотрел на него с омерзением, наклонив голову набок, и в его руках блеснула бензиновая зажигалка. — Что вы хотите со мной сделать, — Оззи выдохнул и понял, что не может пошевелиться. — За что? За то, что я не могу изменить? Вы думаете, я не старался? — Значит, ты старался недостаточно, — Билли пожал плечами. — Мне жаль, бро, правда. Ты был хорошим другом, и если бы не вся твоя мерзость, я бы за тебя вступился. — Тони! Тони, скажи им, скажи, что это все неправда! Пожалуйста! — взгляд стал мутным, и Оззи сморгнул. — Пожалуйста, помоги мне, ты же… Помоги мне!       Но Тони грустно посмотрел на него и отвел взгляд, будто ему было невыносимо тяжело. А потом грузно поднялся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. А Терри все продолжал и продолжал вертеть бензиновой зажигалкой, щелкая железным поцарапанным колесиком, и с каждым щелчком он становился все выше и выше: наконец, его лохматый затылок коснулся потолка, и на плечи сутаны посыпалась грязная серая побелка.       А потом Терри улыбнулся, и его зубы росли в три ряда. — Ты серьезно думал, что я буду тратить на тебя бензин и хворост? Не заслужил, друг мой. Ты ведь знаешь, что все женщины, которых казнила Инквизиция, иногда даже не были настоящими ведьмами? На них доносили люди, в основном те, которым они помогали — лечили хвори, заговаривали больные зубы, выхаживали умирающих от оспы или холеры детей, и, хоть это и было ведьмовство, оно помогало людям, и потому инквизиторы надеялись, что после смерти Господь все-таки заберет этих ведьм в рай, где они будут врачевать уже под рукой Господа — поэтому их и сжигали на костре, ведь огонь очищает. Ты этого недостоин — была бы моя воля, я недрогнувшей рукой отправил бы тебя в ад, друг мой, но у меня нет таких преференций. Однако, — Терри дернул уголком рта, — есть у него. Заходи, друг мой. Я все приготовил.       Оззи повернул голову в сторону окна и увидел голову Собачника. Его черный цилиндр сползал на тяжелые плывущие надбровные дуги, а в левой щеке виднелся гниловатый нарост. Что-то зашевелилось, и Собачник ткнул в рану толстым заскорузлым пальцем, чтобы вытащить белесого жирного слепого червя и отправить в рот. Червяной сок прыснул и осел на стекле кроваво-желтой кашицей.       Рот Собачника открылся, и Оззи услышал его голос: удивительно тонкий, холодный и бесплотный — будто не было совсем этого стекла. — Спасибо, что сохранили его для меня, ребята. Он мой. Обещаю, что переломаю ему все кости. — Начни с кадыка, — подмигнул Билли и вышел из комнаты.       Фиолетовые толстые губы Собачника изогнулись в глумливой улыбке, и Терри открыл окно.       Оззи вздрогнул и сел на кровати, широко распахнув глаза. Сердце бешено колотилось, и ему показалось, что его бьет озноб. Голова снова начала раскалываться, а в глаза бил солнечный свет: кажется, он задремал. Прилег всего на пару минут — и отрубился. — О, ты проснулся, — послышался голос Терри, как всегда, спокойный и отрывистый, и Оззи усиленно затряс головой, отгоняя дурацкий кошмар. — Никогда не видел, чтобы ты спал после десяти утра, всякий раз, стоит мне только вырваться из соленого моря и афинских дворцов, которые населяют мое подсознание — и ты всегда бодрствуешь, будто штык, а сегодня прямо что-то из ряда вон выходящее, честно говоря, я уже думал, стоит ли тебя будить или нет. А то вдруг окажется, что ты ставишь научный эксперимент по смещению фаз сна и, как настоящий ученый-энтузиаст, использовал себя в качестве подопытного, а я возьму и собью тебе все данные, и с моей стороны это было бы очень некрасиво, но, к счастью, ты встал сам, поэтому позволю себе небольшую вольность и скажу, что ты бы поторапливался, а то опоздаешь на свидание. — Свидание? — Оззи поднял бровь. После обыденных ночных кошмаров будни и рутина всегда казалась какой-то ненастоящей и совсем далекой. — Ну, да, — Терри смутился и принялся теребить ворот старого пушистого полосатого свитера. — С девушкой, помнишь? По крайней мере, ты вчера так громко и многословно распространялся об этом, что даже мне удалось запомнить, во сколько у тебя свидание.       А, точно. Свидание. Голова все еще болела, и Оззи, прикрыв глаза и прислонившись к стене, принялся массировать виски.       Может, ну к черту это свидание, в самом деле? Она ведь — на первый взгляд, конечно — добрая и хорошая девушка, которой он так понравился, и разочаровывать ее будет так по-скотски. А еще более скотским служит тот факт, что Оззи через нее пытается доказать сам себе, что чувства не существует. Как будто пытается вымарать из себя эту мерзость, воспользовавшись ей — что ж, в таком случае он и правда заслужил того, что ему приснилось. Заслужил Собачника.       Надо ей все объяснить, думал Оззи, умываясь ледяной водой. Надо ей все объяснить и сказать, что он повел себя некрасиво, недостойно настоящего мужчины, думал Оззи, яростно плеща в лицо водой, пока пальцы не покраснели, а зубы не заломило от холода — только тогда к нему вернулась ясность мышления. Надо непременно добавить, что она очень красивая, к тому же, раз учится в университете, то еще и очень умная, так что ей еще повезет и все будет хорошо.       С этими мыслями Оззи уже рылся в чемодане Тони, пытаясь выудить оттуда свою же рубашку, как вдруг увидел Билли. Тот, кажется, тоже не терял времени в этот внезапный выходной — наполовину пустая бутылка пива блеснула в его руке. — О, Оз, ты проснулся, — Билли хлопнул его по плечу. — Если честно, я сначала подумал, что ты умер, и сильно расстроился, потому что прикинул, сколько будет стоить везти твой трупак обратно на острова, чтобы отдать твоей мамке, и вышла сумма — точь-в-точь все наши заработки, сложенные вместе. Так что я рад, что ты жив. — Иди ты, — Оззи прыснул и ткнул его кулаком в плечо. Билли, как всегда, улыбчивый, приветливый и немного попахивающий, не имел ничего общего с этим дурацким сном. Настроение окончательно поднялось. — А где все, кстати?       Билли почесал затылок, будто не очень прилежный школец. — Гиз вроде бы свалил в кино. Там опять показывают какую-то заумную шизу, которую еще надо смотреть с субтитрами, поэтому он потряс с нас всех мелочь и умотал. Небось, придет только вечером, скорее всего, обкуренный. А Тони на свидании. Прикинь, ему сегодня не спалось, так он свалил в магаз за пивом, выходил, говорит, всего на пять минут — а в итоге практически всю ночь пропиздел с местной продавщицей. Вот он и свалил с ней прошвырнуться. Как это у него, интересно, получается? Я здесь почти три месяца и никого не склеил. Не, была, правда, одна девчонка, но почему-то у меня было ощущение, что она дала мне из жалости. А ты как думаешь, Оз, почему мне так не везет с женщинами?..       Оззи скептически посмотрел на футболку Билли, которую он не менял уже недели три. На его черные, все в пятнах от масла, жира, какой-то уличной грязи джинсы, на его нечесанные волосы, которые он собирал в дурацкий хвостик за спиной, на его всклокоченную бороду, похожую на растрепанное перо — в ней застряли крошки от сырных чипсов, кажется, недельной давности — и пожал плечами. — Не знаю, брат, наверное, они просто не в состоянии оценить твой богатый внутренний мир… так, стоп. Где-где Тони?..       Билли недоуменно посмотрел на него и щелкнул пальцами прямо у носа. — Ты не проснулся еще, что ли? Я же сказал, он умотал на свиданку. Ты чего? Что-то не так, Оз?.. — Да нет, просто спросил, — Оззи широко улыбнулся. — Ладно. Я пошел, а то скоро опоздаю на свиданку. — Даже у тебя, — Билли тяжело вздохнул. — Даже ты кого-то подцепил. Такими темпами я скоро окончательно расстроюсь и стану отшельником.       Но Оззи его уже не слышал: в поисках этой рубашки он вышвыривал вещи из сраного чемодана, сердито кидая то на кровать, то на подоконник, то на пол. Под руку попадался лишь бесполезный хлам. Бритва в пластиковом контейнере, какая-то срань вроде губки для ботинок, запасное нижнее белье, носки в аккуратно сложенном пакете, пачка гондонов — от этой пачки непонятная ярость внутри разгорелась еще сильнее.       Старая замызганная футболка полетела на пол. А ведь стоял такой грустный. «Иди, развлекись с ней». Туда же отправился и свитер с потными разводами под мышками. На кой черт строить из себя непонятно что, ради чего? Чтобы Оззи почувствовал вину за то, что гуляет с девочкой? Чтобы гулял только он один? Ботинки со стуком полетели под кровать.       Черт вообще знает, что Тони от него хочет, и если так, то пусть идет он нахуй со своими причудами. Наконец выудив прилично выглядящую рубашку, Оззи причесался, сгреб разбросанные по всей комнате вещи, кинул в чемодан одним большим комком и, еле-еле закрыв, от всей души его пнул — чтобы потом, матерясь во всю глотку, запрыгать, держась за ногу.       Билли наблюдал за ним с удивлением на лице. — Друг, ты чего? Не с той ноги встал? — Вроде того, — Оззи пожал плечами и пулей выскочил из комнаты, случайно хлопнув дверью.       Ну и наплевать на Тони. Сегодня его день, и Оззи никому не даст его испортить.

***

      Честно говоря, Оззи думал, что облажается. Он ведь все-таки не бог весть какой красавец, у него дурацкое чувство юмора, а при виде красивой девушки он начинает мямлить и путаться в словах. Но, встретившись с Дагмар, он с удивлением понял, что та ждала их встречи чуть ли не сильнее, чем он.       Она уже стояла на ступеньках, ведущих в клуб, и смолила сигарету, поглядывая на часы на руке — пластиковые, простенькие. До назначенной встречи оставалось пять минут, но вдруг Оззи понял, что она и правда волнуется, что он не придет.       Она, безумно красивая, с этими красивыми белесыми волосами, в черном пальто, в сапогах со стучащими острыми каблуками, с накрашенными тонкими губами — волновалась, что такой придурок, как Оззи, просто возьмет и не придет. И это было чертовски странно. — М, привет, — Оззи всего на секунду почувствовал себя ужасно неловко: до того, как она расплылась в улыбке и обняла его.       Волосы Дагмар коснулись его шеи, от нее пахло духами, и Оззи твердо выбросил из головы всю эту утреннюю срань и подал ей руку.       Он опасался, что им попросту будет не о чем разговаривать: кто, в конце концов, она, и кто он. У Оззи были такие свидания: темы иссякали, и они просто шли по улице и молчали, и это молчание постепенно становилось настолько неловким, что он физически ощущал, как сейчас под ногами развернется бездна и утащит его в ад стыда.       Но впервые за много лет Оззи вдруг осознал, что уже второй час гуляет с девушкой, и они безостановочно тараторят, перебивая друг друга. Дагмар понравились его дурацкие истории про детство, про их старую школу, про то, как они с Тони мотались то туда, то сюда — про воровство он решил не упоминать. Она рассказывала ему про своих кузенов, которые сейчас переехали в ГДР, про отца, про университет, в котором сейчас учится — да, умники в представлении Оззи выглядели явно не так.       По крайней мере, в представлении Оззи умники не смеялись на всю улицу над шутками про говно, да так, что на них оборачивались благочестивые бюргеры, и не тащились от Битлз настолько, что готовы были не спать всю ночь, дежуря около отеля ради автографа Пола МакКартни. — Вообще, так клево, что я живу там, где они играли, когда о них еще особо никто не знал, — сказала она, хлопая ресницами. — Поверить не могу, что они тоже ходили по этой улице, тщетно искали денег хотя бы на проезд обратно, курили и ругались, как черти. — Да, в это и правда невозможно поверить. Может, ты даже пересекалась с Джоном Ленноном в гастрономе, — Оззи ткнул пальцем в замызганный магаз, ближайший круглосуточный продуктовый на три-четыре квартала. — Отжала у него последнюю бутылку молока. — Вполне возможно, — Дагмар поймала свое отражение в витрине и чему-то улыбнулась. А потом показала отражению язык. — Правда, мне тогда было тринадцать, и все, что меня интересовало — позовет ли меня в кино Отто из параллели.       Как всегда, когда тебе хорошо и ты хочешь растянуть момент подольше, время, мразь такая, будто специально начинает лететь быстрее: казалось, они гуляли всего ничего, но уже начинало темнеть, и по всей улице медленно начали зажигаться фонари. Начал падать снег, и в свете фонарей он завораживающе блестел, заставляя Оззи застынуть с открытым ртом, будто маленького ребенка. — Вроде, я тебе показала, что здесь у нас интересного, — Дагмар улыбнулась, а из ее рта вышло небольшое облачко пара. — Правда, в порт мы не пойдем, там зимой жуть как холодно, ветрено и противно. А еще очень много пьяных моряков, которые на сезон лишились работы и сидят в доках, не зная, чем себя занять. И на улицу красных фонарей мы тоже не пойдем — вот еще, мешать проституткам работать. Можем зайти ко мне.       Как правило, обстановка говорит о человеке многое. И логично — он живет здесь, наполняет комнату или дом вещами. Наполняет дом собой. Плакат на стене, определенный мягкий старый диван, половички, картины, книги… Да даже цвет зубной щетки. Поэтому дома богачей такие одинаковые, пустые и безликие — они там почти не живут. Когда они зашли в квартиру — все это время почему-то держась за руки — Оззи оглянулся и, чувствуя себя крайне неловко, присел на розовый пуфик в прихожей. У него дома всегда было сыро, душно и многолюдно, и Оззи, приходя домой к друзьям или одноклассникам, всегда чувствовал себя каким-то бедным приживалой, что приехал с фермы к богатым родственникам, сжимая до белизны в костяшках старенький подшитый чемоданчик.       Здесь Оззи, правда, нравилось. Свет в коридоре был уютно-желтый. В коридоре пахло благовониями: терпкими, но не бьющими в нос. Полосатый половичок на входе, такой пушистый, даже жалко вытирать ноги в грязных стоптанных кедах. Шкаф-стенка по всему коридору, помнится, мама Оззи всегда о таком мечтала, а в шкафу, за плотным желтым стеклом, уйма пальто, курток и прочего тряпья. Тумбочка со старинным зеркалом, на котором помадой написано «Франц Кафка». Умильная желтая записочка рядом со списком телефонов. На тумбочке — прорва вещей: старый зонтик с ломаными спицами, вывалянный берет серого, невзрачного цвета, носовые платки… И, разумеется, пачка с двумя-тремя сигаретами и целое кладбище разномастных зажигалок. Дешевенькие одноразовые, что в итоге прослужат пару месяцев, и дорогущие кремниевые, что покупаются на полгода, но ломаются спустя пару дней. Розовые, красные, черные, синие. — Жалко выбрасывать, иногда бывает, что их перемыкает и они выдают залп отличного огня. А так все время кажется, что деньги на ветер, — сказала Дагмар. — Ты раздевайся, а плащ кидай… Да вот, крючок. Чувствуй себя, как дома. А я пока пойду поставлю чайник: что-то замерзла. — А где твои родители, кстати? Я думал, ты снимаешь, — Оззи покосился на фотокарточку усатого мужчины в очках, что висела на зеркале. Мужчина был в черном пальто, и фотокарточка была как-то по-дурацки обрезана, из-за чего казалось, что у мужчины комично большая голова. — А, они… — Дагмар пожала плечами. — Моя мама, она, типа, серьезный профессор, и недавно ей дали место декана в Гамбургском университете, и квартиру в студенческом квартале в придачу. Так что теперь они с отцом и братьями живут там, а здесь живу я. Но они иногда наведываются. Они меня, понимаешь, проверяют, чтобы я училась и не водила мальчиков. — Но ты все равно их водишь? — Какой же ты догадливый, я бы даже не подумала. — Да я вообще башковитый. Может, еще до чего-нибудь так додумаюсь, меня и твоя мама к себе в университет возьмет. Ректором.       Дагмар снова рассмеялась. Оззи нравилось, что она смеется не так, как большинство девушек у них в Британии: никакого хихиканья в кулачок, мол, а это и не я вовсе. Она смеялась во весь голос, но смех у нее был искренний и заливистый, и на эти мгновения Оззи чувствовал себя будто комиком на сцене. И это, знаете ли, поднимало самооценку.       Чай скоро закончился, и Дагмар снова поставила чайник, а потом снова, и еще раз: Оззи казалось, что за этот вечер он выпил больше чая, чем за всю свою жизнь (а он все-таки британец!). Темы для разговора кончались тоже, и за смешками проступала неловкость.       Судя по тому, как Дагмар на него смотрела, как сидела рядом, придвигаясь все ближе и ближе, как бы невзначай касаясь его бедра своим, как брала его руки в свои — она ждала от Оззи чего-то. Какого-то шага. «Тебе точно перепадет», рассмеялся Тони у него в голове, и Оззи вздрогнул, надеясь, что не покраснел. Как, черт возьми, вообще можно говорить об этом так спокойно, будто ставя в голове мысленную пометку, где-то между репетицией в час и пятичасовым чаем? Да и как, блядь, вообще можно об этом попросить, не выглядя полным дураком? Слушай, ты ничего, я вот не фонтан, но у тебя, кажется, какая-то беда со вкусом в мужчинах, поэтому ты, наверное, не против, если мы потрахаемся? Слушай, можно я тебе засажу?..       Оззи старался не показывать паники и просто улыбался — так, наверное, ей будет казаться, что все в порядке. Рука Дагмар каким-то образом оказалась в его, и Оззи смотрел на синий лак на ее ногтях. — Давай, что ли, музыку послушаем, — она потянулась, и футболка чуть задралась, ненадолго оголив живот. — В тишине просто так скучно сидеть. — Давай, — улыбнулся Оззи, обрадованный тому, что эти странные неловкие полчаса, наконец, закончились. — Может, битлов?       Дагмар излишне резко встала. Покачиваясь на носках, она подошла к шкафу и задумчиво посмотрела на стопку пластинок рядом с проигрывателем, заложив руки за спиной. А потом покачала головой. — Не то настроение. Может, Pink Floyd? У меня как раз есть их первая пластинка. Сейчас ее нигде нельзя найти, все раскупили. — С этим чокнутым и его гномами на велосипедах? — Оззи прыснул.       На мгновение Дагмар очень сердито на него посмотрела, и Оззи заставил себя заткнуться: может, музыка этого чокнутого и правда ей нравилась. Девчонки, все-таки, такие странные — Оззи никогда не понимал этого «настроения». Лично он мог слушать битлов в любое время суток и в любом настроении — это была такая музыка, с которой всегда по пути. Поддержат, когда тебе грустно, когда ты хандришь из-за очередной бестолковой влюбленности, утешат из-за неудач, разделят твою радость — и, что самое главное, всегда дадут надежду. Ведь если Джон Леннон, сын матроса из Ливерпуля, смог стать музыкантом, что мешает сделать это Джону Осборну, сыну рабочего из Астона?.. — Да, — Дагмар посерьезнела. — А он уже официально чокнутый. Ты не слышал? Он окончательно сошел с ума, и его выгнали. У них теперь другой фронтмен. — Хуево. А из-за чего он чокнулся?.. — Ребята из Pink Floyd говорили, из-за перегрузок. Типа, чувак играл в группе, давал концерты по всей Британии — и учился в универе. Говорят, он прямо из Америки, как только сошел с самолета, поскакал защищать свой диплом. Но, по мне, он просто жрал дохерища ЛСД, вот и все. — А ЛСД можно пережрать? — раньше Оззи хотел попробовать кислоту, но потом он как-то увидел Терри, что закинулся и лежал прямо на полу, раскинувшись звездочкой. Волосы его все были в пыли и серой грязи, водолазка задралась, ворот, кажется, вот-вот был готов его задушить, а его любимые щегольские брюки и вовсе из зеленого приобрели какой-то мерзкий коричневатый цвет, но Терри этого не замечал, глупо улыбаясь и смотря остановившимися глазами в мармеладное розовое никуда. И Оззи это так напугало, что он запретил себе даже думать в эту сторону. — По-моему, даже одной дозы там хватает на то, чтобы прогарцевать до Луны и обратно. — Любую наркоту можно пережрать, — Дагмар покачала головой, серьезная, будто мировая судья. — Я даже траву не хочу пробовать: не хочу стать наркоманкой, которая за дозу сделает что угодно. — А мне понравилась трава, — так странно было болтать о таком с девчонкой, да еще и в тоне светской беседы. — Типа, я постоянно напряжен, а под травой ловится такой расслабон, такое умиротворение, что я готов шабить снова и снова.       Дагмар вдруг нахмурилась. Было странно видеть, как посреди ее лба появилась серьезная складка, как вздыбились брови — учитывая, что до этого она спокойно улыбалась, будто утонченная леди. — Слушай, — она вздохнула. — Я не ханжа, окей? Я дымлю, как паровоз, неделю после сессии меня невозможно увидеть трезвой, а еще как-то я так сильно нажралась водкой с Отто, что он держал меня за волосы, пока я выплескивала на брусчатку содержимое своего желудка. А еще я не то чтобы шибко умная, но вот что я знаю точно. Наркота не доведет тебя до добра. Любая. Лучше завяжи сейчас, пока не стало слишком поздно.       Оззи почувствовал, как кровь прилила к щекам. С чего эта девчонка вообще решила, что может отчитывать его, как ребенка, и давать советы? Тоже, мамочка. На секунду, буквально на мгновение, Оззи подумал, что должен поставить ее на место: небрежно развалиться на диване, демонстративно зевнуть и закатить глаза. Да ладно тебе, не будь занудой, все творческие люди так расслабляются. Ты же обожаешь битловский Rubber Soul, разве не очевидно, что они писали его под травой и психоделиками? Не будь ханжой и просто дай людям спокойно расслабиться.       Но так, наверное, сказал бы Тони, и при этом выглядел бы так уверенно, так спокойно, что любая девчонка бы заткнулась — а не как дурак, обиженный на то, что его пристыдили. Все это время Оззи чувствовал себя дураком не так часто, как обычно — просто потому, что и правда был собой, а не пытался косить под кого-то. Может, и сейчас ему стоит просто побыть собой?.. — Ты, наверное, права, но мне нравится этот эффект. Я подумаю над этим, правда.       И она вновь улыбнулась, взяла в руки эту дурацкую психоделическую пластинку, записанную детками из университета, аккуратно положила на проигрыватель, включила и, смотря, как игла медленно начинает бежать по черному блестящему почти не поцарапанному винилу, крутанулась, держа руки над собой — совсем как фигурка на музыкальной шкатулке. — Подвинься, — Дагмар рассмеялась и, в шутку пихнув его, легла рядом на диване, а потом достала пачку сигарет с одногорбым верблюдом. — Люблю курить под них. Будешь?       Этот сумасшедший Барретт все разливался о галактиках и путешествию по Солнечной системе, в комнате пахло табачным дымом, и Дагмар лежала у Оззи практически на груди, такая маленькая, такая теплая — у него давно ни с кем не было такой близости. Разве что с Тони — но ведь это совсем не считается, наверное. Оззи слушал льющийся из проигрывателя голос и думал о том, что ему никогда не понравятся Pink Floyd.       Интересно, а на этой записи Барретт уже сошел с ума? Он пришел на репетицию в грязном пальто, растрепанный и в одном носке, и им всем пришлось привязать его руки к гитаре, а шею к микрофону, чтобы он не подумал сбежать? Или он всегда был чокнутым?.. Каково это вообще — быть сумасшедшим? Может, с Барреттом одной ясной ночью заговорила луна, а на подоконник спустилась летающая тарелка с инопланетянами? Или же он просто жил в своем мире и в какой-то момент просто отказался оттуда выходить?       Или, сказал ехидный голос Тони у него в голове, он просто медленно катился по наклонной, видя знак из своего мира в каждом опадающем листке осенью, и башка у него просто взяла и взорвалась незаметно для него самого. Сумасшедшие не осознают, что они сумасшедшие.       От этих мыслей Оззи стало жутко, и он поспешил отвернуться от умильных теплых каштанового цвета обоев, на которые он пялился все это время — и столкнулся с Дагмар носом. Ее лицо было совсем близко, и бледно-голубые, такие же, как у самого Оззи, глаза казались почти черными из-за расширившихся зрачков.       Оззи не отодвигался от нее, несмотря на то, как бешено колотилось его сердце, не отодвигалась и Дагмар — время как будто застыло. Наверное, уже пора, подумал Оззи и поцеловал ее.       В голове проносились советы Тони, и Оззи механически следовал им, стараясь не думать о том, как глупо он выглядит со стороны. Целоваться с девчонкой было совсем по-другому — более нежно, более невинно, и Оззи чувствовал, что делает что-то абсолютно правильное и вечное. Маленькая рука Дагмар обхватила его запястье и просунула себе под серую футболку — да, о таком Тони его не предупреждал. Женская грудь на ощупь была совсем не такая, как он себе представлял: мягкая, теплая и при этом крепкая. И вовсе не похожая на пару воздушных шариков, торчащих в разные стороны (так обычно женщин рисовали в тетрадях его озабоченные одноклассники в средней школе). Словно уже зная, что делать, Оззи, продолжая ее целовать, просунул вторую руку под футболку и погладил твердый сосок большим пальцем, а потом сжал — Дагмар охнула и отстранилась, разорвав поцелуй. — Господи, — щеки ее горели, — у вас в Британии, что, в школе такие штуки проходят? Где ты научился так круто целоваться?..       Оззи прикрыл глаза. О, знаешь, меня этому научил мой лучший друг сегодня ночью. Вообще, он часто говорит мне, что я ему как младший брат, и, если разобраться, в этом есть что-то инцестное, но в такие дебри я лезть не хочу — такой ответ тебя устроит? — Ну, — он нерешительно улыбнулся. — У меня в Британии было очень много классных девчонок. — Надо же, — глаза у Дагмар заблестели. — А я думала, что ты мне наврал, на самом деле. Маленький совет на будущее, любимец женщин: когда пытаешься форсить, не надувай щеки и не выпячивай грудь. Выглядит очень неестественно.       Но то, что она говорила, было сейчас вовсе неважно, совсем неважно: словно в полусне, Оззи наблюдал, как она привстает и снимает футболку, смотрел на ее тонкую белую кожу, на синие вены совсем рядом с ключицами, на торчащие коричневые соски, на родинку рядом с пупком. Жадно смотрел и не мог наглядеться.       Когда Дагмар сняла джинсы, а потом и трусы, какие-то хлопчатые, розовые и совершенно глупые, и потянулась к нему, торжествующе улыбаясь, он зажмурился и принялся представлять себе Билли в грязной потной футболке с торчащей колом бородой — не хотелось бы кончить прямо в трусы, как школьник.       Дрожащими руками Оззи разорвал пластиковую шуршащую упаковку гондона, а потом обнял ее, навалившись всем телом — от возбуждения у него почти отказали мозги, и все, о чем он сейчас думал — только бы не сделать ей больно. Только бы ничего не перепутать.       Дагмар обхватывала его ногами, ее ногти с синим лаком впивались ему в спину, а сама она, изгибаясь, будто кошка на раскаленной крыше, что-то шептала на немецком ему в ухо — или же это был английский, просто кровь так сильно стучала в висках, что он ничего, абсолютно ничего не понимал. Мир сузился до чего-то теплого, мягкого и красного — а потом взорвался яркими красками, и Оззи стало так хорошо, как он не ощущал никогда.       Господи Боже, хотя бы ради этого стоило ехать в Германию. — Все хорошо? — спросил Оззи, как только Дагмар устроилась рядом с ним. — Я тебе не сделал больно?.. — Ты первый мужчина, который спрашивает у меня об этом, — она хмыкнула и затянулась сигаретой. — Это вы, британцы, все такие вежливые, или только ты? — Понятия не имею, я вроде как не трахался с мужчинами, — ответил Оззи и рассмеялся. После секса на него накатило полнейшее вязкое теплое спокойствие, куда лучше, чем под травой. Хотелось обнять ее, девушку, что подарила ему этот опыт, девушку, благодаря которой ему теперь не надо будет прятать глаза и съезжать с темы.       Постепенно истома прошла, и накатывала неловкость, которая свойственна практически всем людям после полового акта — пьеса сыграна, зрители аплодируют, так чего ради продолжать разыгрывать эту комедию?.. Они ведь практически ничего не знают друг о друге, кроме имен и набора веселых историй из жизни — и этого хватило для того, чтобы переспать, но что потом делать дальше?       Было чертовски странно смотреть на женщину, с которой вы еще полчаса назад были одним целым, как сиамские близнецы — и понимать, что ты ничего о ней не знаешь. Дагмар это тоже, кажется, чувствовала — и курила, стряхивая пепел в чашку из-под чая. Она отвернулась, чуть ссутулившись, и Оззи наблюдал за ее спиной, все еще думая, что не видел ничего красивее и желаннее. — Мы ведь еще пересечемся, правда? — с надеждой спросил он. — Мы с ребятами в Гамбурге до конца декабря. Еще уйма времени. — Ох, у меня в конце декабря как раз начинается промежуточная сессия в универе, — Дагмар закусила губу. А потом улыбнулась. — Но мы найдем время. По крайней мере, я постараюсь.       Ее тон был слишком веселым для правды, и тут Оззи понял, что это было. Встреча на одну ночь. Просто развлечение взрослых людей — познакомились, повеселились и разошлись. Наверное, это не неправильно: все-таки именно так развлекаются взрослые люди, не обремененные серьезными отношениями, и ничего такого уж страшного в этом нет. Тони вот постоянно ходит с девчонками на свидания, причем многих из них он не помнит даже по имени, называя «блондиночками», «той, в красной блузке», «та, что любит комиксы», «в красивых очках» и, в крайнем случае, «милой леди». И Оззи скорее отрезал бы себе язык, чем посмел бы даже в мыслях назвать его плохим человеком.       Просто, кажется, Оззи еще не вырос и правда верит в любовь на всю жизнь (и, в особенности, в чувство). И от этой странной неправильности у него вдруг заболело солнечное сплетение.

***

      Снова проснувшись от странноватого, душного и тяжелого кошмара, сперва Оззи даже не понял, где находится. Каштановые обои давили на него, в груди стало очень тяжело, и он сжал кулаки, тщетно хватая ртом воздух — только бы сейчас не разрыдаться, как маленькая девочка. Осторожно встав и на всякий случай натянув джинсы, Оззи на ощупь вышел из спальни и направился на кухню — после таких кошмаров всегда спасала кружка чая или хотя бы глоток ледяной с вечера воды.       Оззи осторожно шел по коридору, темному и гулкому, стараясь ничего не уронить, и ощущал пальцем виниловые обои на стене; в окно светила луна, и ему показалось, что он слышал какую-то возню в шкафу с пальто. Наверное, показалось — или кто-то и правда хихикнул в темноте, визгливо и совершенно не по-человечески?.. — Да не, это тупо, — пробормотал он под нос. Звук собственного голоса успокаивал.       Это ведь и правда тупо. Ему ведь уже давно не пять лет, чтобы думать, что Собачник прячется под маминой рабочей курткой в шкафу, чтобы схватить его за жопу, пока он писает. От этой мысли Оззи стало смешно, и он прыснул, закрыв рот рукой, чтобы не разбудить спящую Дагмар.       В самом деле, это максимально тупо. Он будущая рок-звезда, и ему не пристало…       По полу, совсем рядом с его ступней, будто пробежали маленькие ножки.       Включив свет в прихожей, теплый и совсем не страшный — надо же, как быстро пальцы нашарили выключатель — Оззи, вооружившись зонтиком, подкрался к шкафу, стараясь ступать как можно тише, и распахнул со всей силы.       Чтобы вытаращить глаза и, как полнейший придурок, застыть в недоумении посреди коридора в чужой квартире ночью.       Нет, там не было Собачника, притаившегося в шкафной темноте с тростью и гвоздодером. Там был самый настоящий нацистский мундир. Не веря своим глазам, Оззи осторожно провел пальцем по вышитой черной свастике в белом кругу. Красная повязка на левом плече, уже выцветшая от времени, но все еще пугающе-черная ткань, значок на воротнике — и даже, черт, блядь, возьми, тяжелый офицерский ремень с железной бляхой.       Так вот почему фотография ее отца так странно обрезана, подумалось Оззи, и ему стало до жути смешно. Вот как это, оказывается, просто — спрятать скелет прошлой жизни в шкафу и снова стать добропорядочным бюргером. Или, может, ее отец как раз и спрятал этот мундир здесь — потому что стыдился. — В любом случае, — Оззи тихо выдохнул. — Это не мое дело. И рыться в чужих вещах я тоже не собираюсь.       Но мундир притягивал. Как завороженный, Оззи смотрел на черную свастику, и в его голове шумели «Мессершмитты», обстреливая Лондон, Астон, люди в панике бежали в бомбоубежища, прячась под землю, будто морлоки — и он почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Штуки со времен войны всегда приводили его в странное, непонятное возбуждение.       «Это глупо. Это уже не игрушки. При бомбежке погибла почти вся папина семья».       С каким-то злым весельем Оззи снял мундир с вешалки и облачился. Кажется, отец Дагмар был куда плотнее его — мундир висел в плечах, будто обноски, а ремень и вовсе не хотел плотно прилегать к телу, как на тех самых фотографиях — пришлось бы пробивать как минимум три дырки. Кое-как справившись с ремнем, Оззи подошел к зеркалу в прихожей и, пялясь на свое отражение через помадные записи, вытянул нижнюю челюсть вперед, будто бабуин. Выглядело это настолько по-дурацки, что он не удержался и прыснул. А потом оглянулся по сторонам и, натянув на лицо улыбку дебила (не хватало только слюны в уголке рта), зиганул.       От абсурда Оззи вставляло все больше и больше — определенно, и ради этого тоже стоило ехать в Германию. Он ходил по коридору туда-обратно, вышел на балкон покурить, с шумом спустил воду в унитазе и, выйдя на кухню, в залитом лунном свете пил ледяную воду из умильного стеклянного кувшина. — Все эсесовцы — дегенераты, раз верили в такую чушь, — сказал он собственному отражению в окне. — Но форма у них очень стильная.       А потом скорчил особенно мерзкую рожу и расхохотался. Отсмеявшись, Оззи выдохнул и выпил еще воды из кувшина. Пора было завязывать: совсем скоро Дагмар может проснуться, и ей об этом знать вовсе необязательно. Во-первых, она подарила ему то, что он еще долго не сможет забыть. Во-вторых, Оззи шарился по чужим шкафам.       В-третьих, каждый человек имеет право на маленькие секреты. Пусть даже и не самые приятные.       С этими мыслями Оззи вышел в коридор — вообще, надо было снять этот дурацкий мундир еще на кухне, но его так вставляли подобные, темные штуки, что он не смог отказать себе в удовольствии поносить его еще немного. Еще раз усмехнувшись, он расстегнул ремень, выпрямился, чтобы снять эту странную обновку, маскарад из другой эпохи — и столкнулся взглядом с Дагмар.       Растрепанная со сна, в одной только серой футболке, она стояла, опираясь рукой о стену, и недовольно щурилась от света. Она неуверенно улыбнулась Оззи. Ее взгляд скользнул по его встрепанным волосам, по шее с алеющим засосом, остановился на свастике — и ее глаза округлились. Кажется, она пришла в ярость. — Ты-ы… Ты-ы… Да как ты вообще…       Оззи показалось, что сейчас у нее начнется сердечный приступ: Дагмар хватала ртом воздух, что-то бормоча, она побледнела и осела на пол. Это была плохая идея, плохая-плохая идея, очень плохая, черт возьми, идея, и Оззи бросился к ней, подхватывая под мышки. Он хотел помочь ей подняться, но вдруг ее рука, что до этого была такая мягкая, нежная и податливая, вдруг стала жестче и напряженнее — как будто тяжелый каучуковый шланг у папы на заводе. — Прости, я не хотел, я… — Не хотел — что? Рыться у меня в шкафу? — она продышалась, и на место испуга пришла ярость. — А ты роешься в шкафу у каждой девушки, у которой проводишь ночь? Я так полагаю, мне нужно проверить кошелек, да? И ценности в секретере? — Я не вор! — воскликнул Оззи, покраснев от стыда и злости. — И вообще, если ты так переживаешь, что твой папа наци, могла бы и поглубже спрятать этот хуев мундир, знаешь ли! Или тебе по кайфу этот скелет в сраном шкафу? — Я сотни раз водила парней и поумнее тебя домой, только вот, знаешь ли, никто не додумался шариться в моих вещах!.. — она раскраснелась, стоя в коридоре и широко расставив ноги. Волосы ее будто встали дыбом от гнева, и сейчас Дагмар напоминала средневековую ведьму, непримиримую и суровую. Ее губы сжались в тоненькую ниточку, и, приняв решение, она вдруг успокоилась и выдохнула. — Знаешь, что? Я думала, ты нормальный парень, а ты просто конченный придурок. Вали-ка ты отсюда.       Все оправдания, которые Оззи готовил у себя в голове, вдруг бесследно исчезли. На языке вертелось лишь что-то вроде «знаю, это прозвучит пиздец как тупо, но мне с детства снятся кошмары». Не веря тому, что только что услышал, он поднял бровь. — Серьезно? В смысле, сейчас пять утра. Ты выгонишь меня ночью, в чужой стране, лишь потому, что я случайно вскрыл твой семейный секретик?! — Ну, раз у тебя хватило ума лезть туда, куда не просят, то и на улице ты не пропадешь, — она зло улыбнулась. — Могу дать мундир папы, если боишься, что не примут за своего. Так же вы, британцы, думаете, правда? Что мы здесь все нацисты? — Это-то здесь причем, — Оззи закатил глаза. — Серьезно, я не хотел, это вышло случайно. Не надо меня выгонять, давай…       Дагмар потрясла головой и, скрестив руки на груди, села на пуфик в прихожей. — Давай. Собирайся и вали отсюда. Не заставляй меня звонить копам и выгонять тебя силой. — Истеричка, — выдохнул Оззи с обидой и злостью. А потом смачно выругался: в голову ему прилетело что-то, смутно напоминающее его же ботинок.       Когда он, наконец, обулся и уже стоял на пороге, взъерошенный и слабо понимающий, что происходит, он поднял на Дагмар взгляд. — Слушай, может быть, мы правда поговорим, и…       Она прошипела что-то на немецком и со всей силы толкнула его руками в грудь. С громким гулом дверь захлопнулась, врезав ему по носу. Зашипев от боли, Оззи сполз на пол, поджав колени к груди и держась ладонями за нос — тот стремительно начал опухать. Ярость начала подниматься в груди, надуваться, как красный шарик с ярмарки, казалось, еще немного — и тот лопнет, и тогда Оззи окончательно выйдет из себя и сделает что-то очень, очень нехорошее.       Хотелось заорать, наговорить ей всяких гадостей, а потом кого-нибудь хорошенько отдубасить (лишь за то, что самая лучшая ночь в его жизни обернулась таким отвратительным утром) — но Оззи отвел душу тем, что со всей силы пнул стену лестничной площадки, покрашенную отвратительной зеленой краской, а потом долго прыгал, баюкая ушибленную ногу — и чудом не оступился и не покатился по грязной пыльной лестнице.       На улице было еще совсем темно, хоть и горели фонари, снег падал маленькими белыми крупинками, и Оззи, зябко поежившись, ссутулился, сунул руки в карманы пальто и побрел в сторону клуба.       По крайней мере, мрачно подумал он, теперь у Тони будет меньше поводов зубоскальничать.

***

      Оззи боялся, что ребята будут задавать вопросы, но, слава Богу, они были заняты совершенно другим. Едва только они проснулись и увидели его сидящим на подоконнике, Терри сразу расцвел и замахал руками. Мешки под его глазами стали еще черней, чем было вчера, но глаза горели ярким, одержимым огнем. — Я так рад, что ты вернулся сейчас, а не к вечеру, теперь у нас есть время, чтобы отрепетировать новую песню! — Терри взволнованно всплеснул руками. — Новую песню?.. — Ага, — Тони сел на кровати и с удовольствием потянулся. — Пока ты бегал за девчонками, Осборн, Терри сходил в кино, и что-то его там настолько впечатлило, что он всю ночь перекраивал какой-то свой старенький текст. Я даже слышал, как он ругался сквозь зубы. Что-то на латыни, вроде… — На греческом, но это сейчас совсем не важно, друг мой, — Терри лишь отмахнулся.       Схватив толстую красную книгу из внушительной стопки таких же, лежащих в углу на подоконнике, Терри открыл ее на заглавной странице и вытащил монструозный листок бумаги, исписанный его жутким почерком. — Вообще, я задумал эту песню еще давно, когда ходил к отцу на службы, но раньше он был куда более примитивен, я бы сказал, банален, такая, знаешь, экзальтированная консумация собственного неустойчивого эго — все ведь пишут тексты в основном про себя — но это, это совершенно другое, я эмансипировал персонажа, сделав нарратив куда более… — Гиз, я не понял ни слова, — Оззи устало улыбнулся. — Если твой текст сыплет такой же заумью, то ты будешь очень разочарован: половину этой хуйни я просто не смогу выговорить.       Прищурившись, он принялся разбирать текст, шепча слова про себя — так было куда проще сконцентрироваться. Девушка, что встречается с парнем, а потом оказывается, что парня зовут Люцифер? Что такое, интересно, Терри вчера смотрел?.. — Мне нравится, — сказал Оззи, прищурив глаза. Его мнения, как всегда, никто не спрашивал, но смолчать было бы совсем глупо. — Я не думал, что ты пишешь песни про любовь, Гиз, но эта обманка в конце выглядит клево. Правда. Наконец-то у нас все больше и больше своего материала, а не этой хипповской срани. А как ты ее, кстати, назвал?.. — Вот с этим, признаться, у меня заминка, — Терри потупился. — Обычно названия всегда приходят ко мне сами, из подсознания. И обычно они всегда удачные, а в этот раз, право, даже не знаю… Хочу, чтобы было что-то не про любовь, а также без этих всех woman, girl et cetera. Этих woman, girl и baby в каждой песне пруд пруди, а после того, как Джимми Пейдж с группой выпустили пластинку, на которой Плант произнес baby сорок шесть раз в одной песне — я считал — то называть песню чем-то таким будет просто звенящей пошлостью. Я считаю, что в названии должна быть загадка. Что-то вроде головоломки, ключ к которой можно будет подкинуть меж зашифрованных слов…       Оззи закатил глаза. Тони, зевая, поймал его взгляд и улыбнулся ему, пожав плечами, и от этой улыбки у него что-то сладко екнуло в груди. «И такая дребедень — целый день». — По-моему, ты слишком мудришь, — сказал Оззи. — Давай ее уже хоть как-то назовем, хотя бы… ну, да хоть в честь бороды Билла. Больно уж она дебильная. — Эй, она не дебильная, я ее отращиваю! — недовольно крикнул Билли с верхнего яруса кровати, а потом рассмеялся.       Следом ухмыльнулся Тони, но Терри стоял, задумчиво теребя рукой встрепанные усы. — Nib? — еще раз задумчиво протянул он. — А что, неплохо звучит, на самом деле. А если поставить точки между буквами, можно будет всех запутать, как раз заставив искать неведомый сокрытый между строк смысл, ответ без вопроса, просто великолепно. Ты очень хорош в своем абсолютном постмодернизме, Оззи. — Ладно, — Оззи пожал плечами. — Как скажешь, дружище. — Что ж, Осборн, наконец-то ты помог нашей усатой барышне определиться, как она, блядь, назовет свою сраную песню, а то мы с вечера так и сидим. Что сидите, как заторможенные, все, пошли вниз, нам надо поджемить — и так отрепетировать эту хуйню, чтобы даже у Осборна отскакивало от зубов. Не хочу завтра облажаться, — Тони противно хрустнул пальцами и, надевая напальчники, быстрым шагом вышел из комнаты и пробежался вниз по лестнице, по дороге как бы случайно задев Оззи плечом так сильно, что тот поморщился.       Чего это с ним такое сегодня?..       Честно говоря, красный шарик ярости все еще был внутри. Он лишь чуть сдулся и не так противно стягивал изнутри грудь, мешая дышать, но не исчез окончательно — поэтому Оззи очень надеялся, что выместит всю злость на репетиции. Только вот Тони больше мешал, чем помогал.       С самого утра они не перемолвились и словечком: он будто специально поворачивался к Оззи спиной, закатывал глаза на его вопросы и, когда во время перекура Тони снимал гитару с плеч, откладывал в сторону и садился на сцену, свесив ноги вниз, он затягивался и пускал сизый дым Оззи прямо в лицо, как-то странно улыбаясь. — Эй, — Оззи поморщился и разогнал дым рукой. — Ты чего? Не с той ноги встал? — Я просто курю, — Тони пожал плечами. — Или ты у нас настолько барышня, что сейчас закатишь глаза и в обморок хлопнешься? Полегче, Осборн.       Что с ним такое?.. Оззи вдруг почувствовал, как на глазах появились слезы — наверное, от дыма — и отвернулся, сжав кулаки. Красный шарик снова начал расти, и Оззи, проморгавшись, отвернулся и вновь спрятался за микрофоном, готовый драть глотку столько, сколько угодно, только бы эта дурацкая ярость наконец прошла.       За эту репетицию, которая впервые для Оззи длилась практически вечность, Тони будто заводился все сильнее и сильнее. После каждого дубля он хмыкал и перечислял, что Оззи сделал не так, а потом прерывал его, прерывал и прерывал. После десятого раза Тони тяжело вздохнул и спросил, были ли у Оззи в роду павлины. После пятнадцатого раза Билли вдруг кинул на пол барабанные палочки, и перепалка стихла. — Заебало, — сказал он, как отрезал. — Хватит к нему цепляться, Тон, нормально он поет. Если тебя какая муха укусила, так он не виноват. Найди себе уже противника своего уровня. У меня из-за твоих выебонов уже мозоль на пальце лопнула, понял?       Тони замолчал и неловко кашлянул в кулак. — В смысле — своего уровня? — выдохнул Оззи. Он так явно ощущал этот красный шар в груди — еще чуть-чуть, и он лопнет. — Типа, ты хочешь сказать, что я хуже, чем он? Ты охуел?.. — В пизду вас, пойду поем.       У Билли слова никогда не расходились с делом, а потому он встал, случайно задев тарелку боком. По всей зале раздался оглушительный звон, но Билли этого даже не заметил и, подтянув штаны, направился к лестнице на кухню. Без барабанщика продолжать не было смысла, и Терри это понял — и тоже, отложив бас, свалил в комнату, по пути не забыв окинуть Тони осуждающим взглядом.       Они остались одни, только вдвоем, и Оззи, поняв это, решил свалить, пока шар не лопнул окончательно. Да что ж за день такой сегодня?.. Тони копался со своей гитарой, красный от злости, и Оззи воспользовался моментом и прошмыгнул наверх, в коридор.       Трясущимися руками он чиркнул зажигалкой и задымил в окно, косясь на пепельницу: раньше это была банка из-под варенья, кажется. Удобная стеклянная баночка, что помещалась в ладони — правда, раз в три дня один несчастный должен был ее опустошать. Как правило, этим несчастным всегда оказывался Билли.       Дым проникал в его легкие, заменяя собой красный шарик, и постепенно Оззи успокаивался. Ну и подумаешь, что их встреча с Дагмар так глупо закончилась: потом, когда он встретит девушку, что станет его женой, он будет со смехом рассказывать ей эту странную историю. И вообще, может, эти несерьезные встречи на один раз просто не для него, он все-таки воспитан в других традициях, и плевать, что Тони думает по этому поводу, они все-таки разные люди. И вообще… — О, смолишь, Осборн? — Тони ткнул его пальцем под ребра, и Оззи вздрогнул. — Дай-ка тоже. Как прошло твое свидание?       Последнее слово он произнес издевательским тоном, и Оззи прикрыл глаза. — Во-первых, нормально. Во-вторых, что с тобой случилось? Я не виноват в том, что у тебя плохое настроение.       Словно не слыша, Тони продолжил. — Она тебя хоть поцеловала? Если даже за ручку не дала подержаться, то это полный провал, Осборн. Тут можно только посочувствовать. — Я остался у нее на ночь, — Оззи закусил губу и притронулся к алеющему красному пятну на шее. — И, знаешь, было круто. Но какое твое дело? Что ты ко мне пристал? У тебя своих девчонок мало, я не понимаю? — Нет, Осборн, — в глазах Тони сквозило злое веселье. Таким Оззи давно его не видел: разве что в школе, когда тот пинал Оззи так, что тот падал на кафельный белый пол и смотрел на него снизу вверх. От этих воспоминаний Оззи стало некомфортно. — Я просто не понимаю, вот и все. — Что не понимаешь?.. — Да я видел эту девчонку, — лениво продолжил Тони, сунув руки в карманы и чуть покачиваясь. — Если бы мне дала такая леди, я бы от счастья проскакал до Луны и обратно, а потом снова примчался бы к ней в постель. Кажется, она даже дала тебе не из жалости — а ты весь день ходишь с таким ебалом, будто говна поел. Радоваться надо, Осборн. Или ты все-таки у нас из другой команды? Такой, знаешь, с крашенными губками?       Улыбка, с которой Тони сказал это, злая и торжествующая, окончательно вывела Оззи из себя. Напрасно весь этот разговор он сжимал кулаки, напрасно говорил себе успокоиться и заткнуться, напрасно со всей силы вжимал окурок в стеклянную стенку, чуть ли не раздавив. Шарик лопнул, и в ушах зазвенело от красной, нечеловеческой ярости.       И Оззи тоже улыбнулся. А потом, даже не понимая, что делает, схватил пепельницу и со всей силы запустил Тони прямо в лицо.

***

      Осколки разлетелись по всему коридору. Тусклая лампочка еле-еле освещала темное помещение, и, наверное, даже если собрать все осколки, кто-то обязательно разнесет их по клубу, и кто-то наколется. Ну и пусть, подумалось Оззи. Так им и надо, богатеньким ублюдкам, которые уже не знают, куда потратить эти деньги, вот и ходят сюда, как в зоопарк.       Ярость поднималась все сильнее и сильнее. Хотелось сломать что-то, разбить, отпинать кого-нибудь до смерти, уничтожить что-то — кого-то — красивое. — Заебало! — в ненависти Оззи пнул грустно гудящую батарею. — Заебало! Заебало!       От батареи вверх взмывали хлопья ржавчины, от стенки, подвернувшейся под руку, пыль и побелка. Оззи клокотал ненавистью — честно, он не помнил, когда так злился в последний раз. Почему, почему у него не все так, как у людей? Почему он даже поебаться нормально не может? И Тони. Который одним своим видом показал, что они — не ровня. Что для Тони все потуги Оззи в нормальную жизнь — просто повод для смеха.       От ухмылки Тони прилил новый приступ ярости, и Оззи со всего размаха ударил по стене кулаком. От удара стало больно, и вся злость куда-то ушла, сменившись слабостью. Ноги подкосились, и Оззи осел на пол, прикрыв глаза. Кажется, приземляясь, ладонью он напоролся на осколок — по крайней мере, что-то она взорвалась болью. Ну и плевать уже.       Перед глазами снова возникло это странное, удивленное и немного испуганное выражение на лице Тони, когда пепельница влетела ему куда-то в нос. Как медленно выцветала его улыбка — и как лицо взрывалось кровью, так, как разлетались по коридору осколки стекла. Как Тони взвыл от боли и замахал руками, как он, ругаясь, пытался стряхнуть с лица стекло, пепел, окурки, еще какую-то дрянь — и как, топнув ногой и что-то рявкнув, побежал вниз, в толчок.       Стоило, наверное, этому порадоваться — как-никак, Оззи смог убрать эту идиотскую ухмылку с его лица — но на душе только стало гаже. Хотелось свернуться как-то, обнять колени и исчезнуть с лица земли, хотелось расплакаться — и почему у него, как всегда, все через задницу?..       Оззи медленно поднялся на ноги и осмотрел левую ладонь. Ага, все-таки кровь. Вроде бы мама говорила, что в таких случаях нужно промыть рану, чтобы туда не попала зараза — а то от столбняка умирают, вроде как.       Однако все это — мама, какие-то неурядицы, даже кровь на ладони — казалось таким далеким и несбыточным. Спустившись в туалет, Оззи вымыл руку и капнул на порез остатками вискаря на кухне на выброс. Рану пощипало — это хорошо, наверное.       Пройдясь с веником по коридору и убрав видимые осколки, Оззи поставил новую пепельницу и прикрыл глаза. Он устал и вымотался — но идти спать не хотелось. Наверняка Тони уже все рассказал, наверняка обосрал его на все лады, и наверняка все уже только и думают о том, как бы выгнать Оззи обратно в Бирмингем.       Какая же это все хуйня. Наверное, Оззи просто бы хотелось, чтобы всего этого дня не было. Чтобы он ни с кем не ходил гулять, чтобы он не сливался воедино с женщиной, которую и знал-то всего пару дней, чтобы он не совал свой нос куда не надо, чтобы Тони не открывал свой ебаный рот, чтобы… Но время не повернешь вспять.       От уже пятой, кажется, сигареты за полчаса кружилась голова и хотелось пить, но никуда идти тоже не хотелось. Словно здесь, в этом безлюдном коридоре, времени не существует, и пока Оззи стоит здесь, ему ничего не надо решать, ни о чем не надо жалеть.       Однако эта иллюзия развеялась — Оззи услышал, как кто-то закрыл дверь. И шаги. Наверное, это Тони идет, подумалось ему. Сейчас скажет, что таким охуевшим истеричкам не место в рок-группе, и завтра же Оззи будет ехать обратно в Британию на поезде. Хорошо, если не на попутках. Мысль об этом не вызывала никаких эмоций, кроме жуткой усталости.       Это действительно был Тони. Молча он подошел и встал рядом. Из его носа уже не шла кровь, он протер лицо, но щеки, скулы и лоб все еще были в мелких царапинах и порезах от разлетевшихся осколков, нос был довольно распухшим, и смотрелось это жутковато.       Что ж, по крайней мере, Оззи его не убил. Просто домой вернуться куда лучше, чем обратно в тюрягу. — Осборн, — Тони кашлянул. — Можешь не продолжать, — Оззи устало вздохнул. — Только можно я поеду домой завтра с утра? — Ты дурак? — Тони закатил глаза. — Я, вообще-то, хотел извиниться. Правда, прости. Это было важно для тебя, это был твой первый — и очень важный, кстати — опыт. И, знаешь… прости за то, что я сказал, мол, из жалости. Это правда звучало обидно, наверное. Ты вовсе не урод, честно, просто ты очень в себе не уверен, вот и все, и леди это чувствуют — и я подумал, что после того, что я ляпнул… ну… Короче, я заслужил, чтобы мне разбили ебало пепельницей. Вот.       Оззи ожидал всего, чего угодно, но не этого странного разговора. Ему вспомнилось, что ровно сутки назад они также стояли у этого окна, и его уши чуть покраснели. Надо было, наверное, что-то сказать. — И ты меня прости, я… э-э… повел себя, как истеричка. И ребята, наверное, тоже подумали, что я истеричка. — Не-а. Я им не говорил. Точнее, сказал, что упал. Обычное дело. А ты… э-э… у тебя же получилось все-таки, да? Ты ей засадил? — Ну, да. — И как тебе?       Разговор почему-то становился все более неловким. — Ну, если честно, — вздохнул Оззи, — я думал, что после этого буду чувствовать себя по-другому. Более взрослым, может быть. Или более мужиком. Как, знаешь, когда ты школец, и твои кореша достали пачку сижек, и вы стоите, в вас максимум пять футов роста, но вы дымите, смотрите на прохожих и кажетесь самим себе пиздец какими взрослыми. Типа… не знаю, мне понравилось, правда. И я бы хотел еще. Но… Странное ощущение, будто… — Как будто тебя наебали и ты никак не изменился? В этом и прикол, мужик. Самое огромное наебалово на этой планете, связанное со сраным взрослением. Так, это… — Тони будто на мгновение замялся. — Ты будешь с ней встречаться? Ну, хотя бы несерьезно? — Не знаю. По крайней мере, она не говорила о следующей встрече. И я не говорил. Если честно, — Оззи сглотнул. — Она меня выгнала. — Чего? — Тони округлил глаза, и его усы дрогнули. — Ты, что, был настолько плох?.. — Не совсем.       И впервые за этот день Оззи рассказал кому-то про этот сраный мундир. Про то, как ему было хорошо — и как он искал этот клуб, не зная толком, где находится, как брел по темноте и ежился от холода, как он злился. И ярость ушла, оставив лишь облегчение. Под конец рассказа Тони расхохотался — и Оззи уже думал повторить эффект пепельницы, но потом вдруг понял, что ему вовсе не обидно.       Потому что Тони — а такого не было очень, очень давно — смеялся с ним, а не над ним. — Знаешь, Осборн… Такое впечатление, что неприятности сами тебя находят. Может, тебя кто-то в младенчестве проклял. — Не знаю. Может, и так. — А эта леди, если честно, дура. Но ты так не переживай. Мой первый раз тоже был такой дурацкий, если честно. Я больше в тот момент думал о том, как бы та девчонка не попалила, что я забыл поменять носки, чем о том, что делаю, и… ты молодец, Осборн. Правда. — Спасибо, — Оззи неловко улыбнулся. — Я пойду? — спросил Тони. — Типа, я извинился, и… — Ага.       В воздухе повисло неловкое, густое молчание, которое можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Тони все стоял и смотрел на него, чуть искоса, как будто ждал чего-то. Чего? Чтобы Оззи пошел с ним? Чтобы они продолжили этот разговор? Чтобы что?       Может, подумалось Оззи, Тони ждет, чтобы они, наконец, обсудили то, что было вчера. В это самое время и на этом самом месте. Может, это тоже его напрягает, ведь то, что произошло, было нихуя не по-дружески, и они оба это прекрасно понимают. Может, поэтому Тони так выспрашивал его про эту свиданку — надо же понять, что это точно по-дружески.       Оззи уже развернулся, чтобы уйти — хотелось пить, хотелось лечь на кровать и уснуть без снов — как вдруг Тони, будто что-то для себя решив, тоже повернулся. — Осборн, я… А, похуй.       Тони махнул рукой и, наклонившись, поцеловал его.