My new disorder

***

— Вики, и как часто ты слышишь...этот голос? — женщина в белом халате смотрела на меня с улыбкой, лаской и ноткой жалости, будто перед ней был не обыкновенный ребёнок десяти лет, а разорванный и распотрошенный котёнок, истекающий кровью. Я нервно вздохнула, стараясь качественно продумать свой ответ. Мне хотелось убедить себя в том, что это просто очередной школьный тест, который сейчас закончится, и папа купит в качестве награды клубничное мороженое, если все ответы будут верные. В нос ударило отвратительным больничным запахом, что пугал в самом начале. Это теперь-то я знаю, что так «пахнет» обыкновенный фенол. Сильный антисептик, которым по старинке проводят дезинфекцию в медицинских учреждениях. — Думаю, Вы неправильно меня поняли, — я нервно сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, — Это не один голос. Их несколько. Я могу слышать их говор в разное время, — на лице появилась наигранная улыбка, — Ну, знаете, иногда это команда к действию, иногда просто невнятный шёпот. Я могу это контролировать. Правда. Отец, сидевший чуть поодаль, немного съёжился. Ему всегда было жутко от диагнозов, что красовались в моей медицинской карточке. Особенно от загадочной для меня тогда шизофрении, вводившей его в шок. — Папа, всё ведь хорошо, да? Я здорова, правда, — мой голос звучал истерически после того, как мы покинули кабинет. — Пожалуйста, давай уедем отсюда. Мне страшно, — я тянула отца за рукав, пытаясь направиться вместе с ним к выходу из отделения больницы. — Вики, солнышко, будь умницей. Тебе нужно лечение, ладно? Я буду навещать тебя каждый день, — глаза отца заблестели от подступивших слёз. — Всё будет в порядке. «Вот и он ушёл. Видишь, Вики, все уходят», — манящий голос окутывал своей паутиной, словно пытаясь заманить в очередную ловушку, — «И ты уйдёшь, Вики, и я уйду, все уйдут»

***

Знакомая мне палата, в которой я, кажется, уже целую вечность. Обшарпанные стены, твёрдая кушетка, невыносимый запах психиатрической клиники – типичное место, где просыпается Вики Уокер. В голове совсем мутно, и мысли не вяжутся друг с другом. Я чувствую, как их поток меняется каждую миллисекунду, не давая уловить ни одну, несмотря на сильные старания. Во всём теле небывалая слабость, оно словно не принадлежит мне больше. Ноги и руки теперь будто из ваты, а вся я – лишь кукла, которую пичкают чем-то санитары, приходящие время от времени. Крыло с тяжелобольными. Когда-то оно было для меня загадкой, которую было не суждено раскрыть. Но вот я здесь. И теперь место, откуда доносились крики, не такое уж и таинственное, а крики помощи теперь принадлежат и мне, когда в очередной раз я вижу перед собой электрический стул. Я стала жалким подобием себя. Ничтожной тенью. Пресмыкающимся. Больше в моих глазах не блестит огонь, а щёки не красит румянец. Теперь моё тело слишком слабое и худое, даже не слушает меня. Всё нутро хочет плакать. Разреветься и упасть в бессилии, но увидеть свободу перед окончательной тьмой. Сколько я здесь? Месяц? Два? Полгода? Не знаю. И, честно говоря, лучше уже и не узнавать. Я не могу так просто сдаться. Не могу позволить окончательно разрушить те остатки себя, что ещё тлеют в некогда ярком душевном огне. Мне не страшно уже от боли, не страшно оттого, что я даже понятия не имею, какой сейчас препарат поступает мне в организм через капельницу. Отвратительно лишь потому, что никакой «меня» может не быть. Нет, я не говорю про банальную смерть. Она, наверное, здесь может стать освобождением. Так называемыми крыльями, которые помогут вспорхнуть и навсегда покинуть стены места, что пропиталось криками и животным страхом. Есть нечто хуже, чем смерть. Когда ты больше не существуешь. Когда больше нет намёка на душу в стеклянных и помутневших от слёз глазах. Нас называют душевнобольными. Нас пытаются вылечить, исправить, спасти потерянных. Но, увы, в итоге суть лечения – это уничтожение твоей больной души. Вот ты возвращаешься домой уже неопасный для общества. Ты становишься обычным. Семья рада, они приветствуют тебя тёплым ужином и крепкими объятиями, но где ты? Нужно ли это сейчас? Нет. Тебя тут уже нет. Ты потерялся. Навсегда остался в стенах того места, которое никогда не даст покоя. Всякий раз при виде белых халатов ты будешь вздрагивать, словно ожидая, когда тебя вновь привяжут к кушетке и запретят даже шевелиться. Всякий раз, как только ты услышишь скрип двери, ты никому об этом не скажешь в страхе того, что придётся снова оказаться в четырёх белых стенах. И тогда ты поймёшь, что стал жалок, труслив, ничтожен. Нет больше безумия, но и бесстрашия тоже нет. Нет смелости, нет чувств, нет души. Кажется, медленно я сама начала становиться такой. Из сильной девушки в никчёмную душевнобольную, напичканную транквилизаторами, что больше не видит разницы меж сном и реальностью и мечтает хотя бы разок взглянуть на мир не через окна. Я не вижу отсюда выхода и спасения. Их просто не остаётся для человека, попавшего в это крыло больницы. Отсюда выйдет твоё никому не нужное настрадавшееся тело, но не ты. Единственный выход, который и остаётся – это смерть, но её нужно действительно заслужить и нехило постараться. Попытка суицида – явление частое в данных условиях, но редко удачное. Всё же сложно найти здесь хоть какое-то орудие, что поможет его совершить. Но я всегда была сообразительной девочкой и даже здесь приложу все усилия, чтобы уйти из жизни так, что вся больница будет только и думать об этом не в силах смириться, что и здесь их сумела обойти больная на всю голову шизофреничка, как меня привыкли называть за спиной. Собирая все в мысли в кучу, я пытаюсь думать, пытаюсь понять, что к чему, но вновь и вновь сознание уходит, оставляя за собой чистую полосу и заставляя вновь обрабатывать те же самые мысли и идеи. В голове огромный хаос, но всё же одной единственной мыслишке прямо-таки суждено пробраться в моё подсознание. С недавнего времени, насколько я помню, здесь начала работать молоденькая медсестричка, лицо которой никак не получалось вырисовать в совсем уже негодной памяти. Всякий раз, стоило ей прийти, я замечала небольшое зеркальце в кармане этого наивного существа, что нарушало запрет на наличие острых и колющих предметов в отделении. Ну, или же она была слишком глупа и даже не догадывалась о проворности таких пациентов, как я, способных на всё, лишь бы освободить больную душу из цепей транквилизаторов и седативных. Вдумчиво наблюдаю за входной в палату дверью, что так и не хочет открыться, показав за собой мою единственную надежду. Наверное, сейчас я понимаю людей, совершивших суицид, лучше, чем они сами. Сейчас я вовсе не думаю о том, что упускаю, в моей голове полная противоположность. Хотя, наверное, мыслительный процесс в принципе сложен, когда у тебя шизофрения, которую лечат «по старинке». Пытаюсь не совершать лишних телодвижений, лишь бы собрать силы на осуществление плана. Не знаю, хватит ли меня физически, но морально я уже готова, ведь в голове пульсирует отголосками: «единственный выход». Стараясь проработать в голове каждое телодвижение, рассчитывая всё до единой секунды, я не сразу слышу скрип двери. «Что ж, начинаем» Молоденькая девушка в свежем халате одаривает меня сожалеющим взглядом, словно извиняясь за то, что мне пришлось пережить. Но она вовсе не знает – мне до её сожалений никакого дела нет. Единственная вещь, которая меня волнует, это зеркальце, что уже мозолит мне глаза, просвечиваясь сквозь карман. «До чего же глупое существо. Заявляется к психически больным с зеркалом? Это даже оскорбление какое-то». Она подходит медленно, словно боясь дикого зверя, с которым она теперь в одной клетке. Разглядывает меня снова своими щенячьими глазками, раздражая сильнее. Подходит ближе. Шаг. Ещё один. Мне остаётся вытянутая рука до неё. Пора. Я жалостливо смотрю на неё и хватаю одной рукой за халат, так что она нависает запредельно близко, глядя на меня испуганно. Страх сковывает её полностью, так что мне достаётся отличный шанс порыскать свободной рукой в кармане нашей наивной медсестрички, попавшей в клетку не к тому хищнику. Не знаю, откуда во мне взялся такой прилив энергии, но я чувствую, как она бьёт из меня ключом. Чувствую, как механизмы мозга вновь запускаются и какую грубую ошибку я могу совершить, если позволю ей закричать или доложить всё лечащему, ведь тогда мой единственный и, скорее всего, последний шанс осуществить задуманное будет потерян навсегда. — Пожалуйста, не говори им, умоляю, — голос звучит наигранно, нужно стараться лучше, — Я очень скучаю по отцу, очень, передай ему это, ладно?Только умоляю не говори про это лечащему, хорошо? — теперь мой тон настолько жалостлив, что на глазах нашей наивной курочки поблёскивают слёзки. Отлично. Она молчит, продолжая заглядывать в мои глаза в неком оцепенении. Улавливаю момент и беззвучно прячу зеркальце под покрывало. Всё идёт как по маслу. — Хорошо, я выполню твою просьбу, — девушка медленно отодвигается, — Надеюсь, мне не придётся пожалеть об этом. «Придётся, моя дорогая. Тебе целую жизнь придётся жалеть об этом». Медсестра уверенно выходит из палаты, оставляя меня снова наедине с моими внутренними демонами, что разыгрались не на шутку. Чем ближе смерть, тем сильнее в крови играет свой акт адреналин и тем страшнее становится. Всю свою жизнь я надеялась, что когда-то вылечусь, заживу обычной жизнью, начну ходить в университет, встречу красивого парня, с которым мы поженимся и уедем в закат. Но, видимо, такая судьба была предначертана всем, кроме Вики Уокер, а мне было суждено скончаться здесь, истекая кровью на холодном полу. Я медленно надавливаю на раскрытое зеркальце, пытаясь беззвучно разломить его на несколько острых крупных осколков, способных разрезать мои тоненькие вены так, что кровь из них хлынет фонтаном и заставит захлебнуться ею в чувстве вины всех, кто причинил здесь мне боль. Слышу громкий хруст и чувствую, как остриё впивается в тонкую кожу на пальцах, оставляя ощущение резкой бушующей боли. Первый порез. Неглубокий. Тренировочный. Второй порез. Провожу осколком медленно вдоль запястья, заставляя его пройти глубже под кожу. Третий. Кровь выступает уже сильнее, практически не сбавляя темпа пульсирует и вытекает уже быстрее из повреждённых вен. Боль поражает меня новой волной. В глазах медленно начинает темнеть, а рассудок теперь уже навсегда желает покинуть меня. Безвозвратно и бесповоротно. Думаю, к этому времени наивная медсестричка уже заметила пропажу зеркальца. Я даже уверена, что знаю её реакцию. Сперва она не поняла, где же могла забыть вещицу, что всегда при ней. Оглядевшись вокруг своими до боли глупыми от доверчивости глазами, девушка стала медленно соображать. И тут, бинго, она вспоминает инцидент в моей палате. Вспоминает наигранность в моём голосе и осознаёт беспомощность в этой ситуации. Ей страшно. Страшно за то, что из-за какой-то глупой девчонки, страдающей психическими расстройствами, она лишится работы, лишится зарплаты, уважения, сна и спокойной жизни, когда ты не винишь себя каждый день за что-то. Уверена, моя любимая медсестричка уже несётся по коридору вместе с санитарами, уже догадываясь, что слишком поздно. Так и хочется увидеть её виноватое личико, по которому будут литься слёзки, но, увы, не смогу. Делаю ещё один порез дрожащими от боли руками. Последний. Глаза закрываются в последний раз. Делаю последний вдох. Такой тяжёлый и сдавленный, больше похожий на хрип. Тьма. Поглощающая и бесконечная тьма, окутывающая мою заблудшую душу. Конец. Или его начало?