Вороново крыло

Говорят, что вера спасает жизни. Но когда перед глазами всё плывёт, а снег, где ни пройдёшь, покрывается кровавыми пятнами, последнее, о чём хочется думать, – это спасение свыше. Думать-то в принципе сложно. Организм инстинктивно пытается согреться: и руки трясутся, и зубы стучат. Одной рукой Джон зажимает глубокую рану на животе, не рискуя опустить взгляд и посмотреть, насколько она безнадёжна. В другой держит письмо, родное ему, как ничто другое, ибо с любовью написанное. Джон хотел бы умереть там, на поле боя. Быть одним из тех, кого казаки скинули с лошадей и проткнули саблями. Мухарремаю не повезло. Он выжил. Выжил и не знает, кому, кроме него, это удалось. Он идёт уже не первый час, если судить по солнцу, которое вот-вот зайдёт за горизонт. Останавливается каждые несколько метров, чтобы отдышаться, приглушить боль и идти дальше. Куда – неизвестно. «Что же будет, если мне сил не хватит, чтобы дойти?» – с горечью думает Джон, а затем неожиданно для себя расплывается в ироничной ухмылке, заранее зная ответ. Щека начинает неприятно зудеть. Видимо, там тоже есть рана, а Джон и не заметил. Впереди лес, который с наступлением ночи кажется непроглядным. Будто силы природы не позволяют Джону идти дальше, загораживая путь. Он осматривается вокруг и глазам своим поверить не может: вдалеке виднеется дом, где в одном окне горит свет. Джон думает, что ему мерещится. Что перед смертью он видит то, чего на самом деле нет, а его воображение рисует это, чтобы успокоить разум, всё ещё пытающийся не терять надежду на спасение. У Джона два варианта, и выбор между ними очевидный: идти дальше в лес и наивно верить, что ему хватит сил пройти его до конца, добраться до своего полка, остановившегося где-то в той стороне, и надеяться, что встретит там кого-то из своих. Или же свернуть направо и постучать в двери дома, который кажется лучиком света в пугающей ночной темноте. Джон трезво оценивает свои силы и, чтобы убедиться, наконец-то опускает взгляд и открывает рану, которую до сих пор прикрывал, полагая, что это остановит кровотечение. Ночью толком ничего не рассмотреть, но Джон всё же убеждается, что с таким ранением он далеко не дойдёт. И даже если дом на окраине лесной глуши – лишь плод его воображения, Мухарремай не станет сворачивать в сторону леса. Он останется и умрёт там, где была его последняя надежда, пусть и ненастоящая. С каждым шагом идти всё труднее. «Ну же, тут шагов тридцать, если не меньше. Двадцать девять... Двадцать восемь...» – Джон начинает считать, пытаясь этим себя успокоить, но не выходит. Силы покидают его с каждой секундой. «Шестнадцать... Пятнадцать...» Он задумывается, а почему бы не остановиться? А есть ли смысл идти к тому дому, если его жители наверняка убьют его собственноручно, увидев военную форму Речи Посполитой? «Восемь... Семь...» Ворота уже совсем близко. Дом всё меньше кажется галлюцинацией. «Четыре... Три...» Джон падает коленями в снег, но в следующую минуту поднимается, собирает оставшиеся силы и, пытаясь не позволить сознанию покинуть его, делает последние судьбоносные шаги. «Один... Ноль.» И падает в обморок, не успев постучать в дверь.

***

Милосердие Хайата всегда вылезало ему боком. Он не может назвать объективной причины, почему в один миг решил помочь незнакомому парню с огромной кровоточащей раной, учитывая, что его шансы выжить крайне малы. Медик из Андрея такой же, как из Юрия Хмельницкого гетман, то есть, мягко говоря, слабоватый. Но оставить его умирать Хайат попросту не может. Не в той семье, не в тех ценностях он воспитан, чтобы позволить человеку уйти из жизни, когда есть хотя бы минимальный шанс спасти его. Андрей принимается за работу. Несёт солдата в дом, освобождает ему место на кровати. Раны обрабатывает бережно, но усердно. Проверяет пульс каждые несколько минут, боясь, что в один момент не почувствует его и будет вынужден признать, что сделал всё, что было в его силах, но спасение жизни оказалось выше его умений. Андрею спать охота, но он держится. Этой ночью он ещё не ложился, точнее собирался, но услышал собачий лай и вышел проверить, что стряслось. Когда он оказался на месте, его собака вовсю облизывала лицо незнакомца, лежащего без сознания на снегу. Каковы питомцы, таковы и хозяева, поэтому Хайат, не теряя времени, стал затаскивать парня в дом. И лишь потом заметил, что тот одет в военную форму, да не в какую-нибудь, а Речи Посполитой, которая уже не первый десяток лет пытается присвоить себе западные земли. Но для совести Хайата даже это не помеха. Андрей всматривается в невинное лицо незнакомца и пытается понять, скольких вражеских воинов ему пришлось истребить за время своей службы. Многих? Верится с трудом. Этот человек не выглядит как убийца. Но война меняет всех, это он точно знает. Андрею уже не на шутку хочется спать. Вчера он ходил на кладбище, где уже два года захоронена его мать. Обещал себе, что не пробудет там долго, но эмоции взяли верх, и Андрей просидел на могиле матери до самого вечера, разговаривая так, будто она была рядом. И верил, что так и было. Возвращаться пришлось в полной темноте, и Хайат, думая, что идеально ориентируется в знакомой с детства местности, пошёл по короткой дороге. "Короткая", как он думал, дорога, оказалась длинной и запутанной, так что вернуться удалось лишь под утро. Пару раз он видел издалека польских солдат, что возвели лагерь где-то неподалеку. Тут, на западе, одна большая беда: желание Речи Посполитой подчинить себе Галичину и Волынь. Вечные сражения за территорию и её автономию, кровопролитие, бунты. Договоры, которые если и соблюдаются, то недолго. Земля Галицкая территориально принадлежит полякам, но её жители не собираются с этим мириться. Да и казаки не раз приходили воевать за эту землю, но Речь Посполитая за неё держится, как вши за кожух. Год назад Андрей стал частью войска на Запорожской Сечи, но материнский дом остался здесь, на земле, где всё никак не хотят приживаться польские обычаи, как бы власти ни старались. А они-то в последнее время не особо пытаются: бестолковый Михаил Вишневецкий, король Речи Посполитой, лишь то и делает, что принимает глупейшие решения. Гетман принял решение отпустить новобранцев на некоторое время, чтобы те могли попрощаться с родными и попросить их благословения на удачный поход. Хайату ехать не к кому, но всё-таки он здесь и, как оказалось, не зря. Мать умерла два года назад, а отец, которого всегда ставили Андрею в пример, пропал без вести во время похода казаков на Крым. Через неделю нужно отправляться в обратную дорогу, но Хайату на порог свалилась проблема, имени которой он пока что не знает. Впереди – поход на Валахию*, гетман Серко как всегда амбициозен, а в этот раз он ещё и собирается объединить свои полки с войсками Ханенка. Что из этого получится – одному Богу известно, и то не факт. Хайат не замечает, как начинает засыпать. Сон окутывает его, словно тёплое одеяло, такое нужное в эту морозную зимнюю ночь. В доме тишина, и слышно лишь размеренное дыхание кудрявого парня с раной на щеке, который пока что не знает, как сильно ему повезло. Андрей наконец засыпает.

***

– Можно узнать, зачем тебе понадобилось спасать меня? Андрей просыпается от внезапного вопроса. В голове крутятся события прошлой ночи: лай собаки, полумёртвый парень, попытки Хайата подлечить его. – Я бы не назвал это полноценным спасением, – слегка помедлив, отвечает Андрей. – Но то, что ты очнулся – это очень хорошо. Андрей осознает, что уснул, сидя в кресле напротив кровати, хотя вообще-то собирался следить за тем, кого привёл в дом, а то мало ли, что может случиться. – Было бы неплохо узнать твоё имя, – Хайат пытается продолжить разговор. – Джон, – парень выговаривает это с крайне странным акцентом. Ни польский, ни украинский на него не похожи. Джон замечает недоумение Андрея и заранее отвечает на его вопрос: – Родился на Балканах, но родины своей почти не помню. Сейчас воюю в Речи Посполитой. Хайат понимает, что за этими словами стоит длинная предыстория, но решает не спрашивать, дабы не казаться чересчур любопытным. Вместо этого он называет своё имя, но пока не спешит говорить, что воюет на стороне казаков. – Как ты себя чувствуешь? – интересуется Андрей после неловкой паузы. – Болит, но не так, как вчера. И вообще я плохо помню, что произошло. Андрею ответить нечего: он-то и сам не знает, что случилось с этим беднягой, но, судя по ранениям, была жестокая битва. Джон беглым взглядом осматривается по комнате, и Хайат сразу понимает, что он ищет. – Твоё оружие в надёжном месте, но пока что я не могу тебе его отдать, – говорит он, и Джон заметно напрягается, но не возмущается, ведь поступок Андрея вполне логичный. На минуту повисает тишина, оба о чём-то напряжённо думают. Хайат размышляет о предстоящем походе и о том, куда он денет этого парня на время своего отсутствия. Полк выдвигается на Валахию уже в этом месяце, путь от Галичины до Запорожья займёт минимум неделю, а за оставшееся время раны Джона точно не успеют затянуться. Джон не хочет задавать слишком много вопросов, но этот терзает его с момента пробуждения. – Точно помню, что у меня в руке было письмо. Возможно, оно затерялось в снегу возле дома, может... – Оно здесь, – Хайат не даёт ему договорить и идёт к ближайшему столу. – Вот, я не читал, клянусь, – и вручает Джону уже знатно потрёпанный лист бумаги. Джон едва сдерживает слёзы. Мысль о том, что письмо так и не попало к адресату, разбивает его сердце, но ещё больше его мучает неизвестность. Вдруг человек, который должен был прочитать эти заветные словая, погиб на поле битвы? Джон отгоняет эти мысли, но неприятный осадок от них остаётся. Хайату интересно, Хайату действительно интересно, что такого в этом письме? Почему оно такое важное для Джона? Не успевает он построить свою безумную теорию, как Джон её подтверждает: – Я побоялся признаться в чувствах одному человеку, поэтому выразил их в письме. Но битва началась так внезапно, что я попросту не успел отдать его, поэтому оно осталось со мной. Лишь письмо и воспоминания об этом человеке. – Как его зовут? – спрашивает Андрей. – Бен. Бен Долич, – тоскливо отвечает он и отводит взгляд к окну. Хайат безумные мысли генерирует со скоростью света, а если они ещё и приправлены глубочайшим сочувствием, то пиши пропало. – Я могу поспрашивать о нём. Если выеду отсюда и поверну на север, доберусь до своих знакомых казаков. Они расскажут про битву и, возможно, будут знать, куда ушла польская армия. Джон смотрит на него наивным, переполненным надежды взглядом. – Но ты и так многое сделал, мне нечем тебя отблагодарить, – Джон не хочет отказываться, но и наглеть не посмеет. Хайат – человек бескорыстный. Ему многие об этом говорят, но он лишь плечами пожимает и кивает, мол, если и так, то что? Если все люди на земле будут делать что-то ради выгоды, то добра в мире не останется ни капли. – Обычной благодарности будет более чем достаточно, – отмахивается Хайат и уходит искать что-то на завтрак. И Джон благодарен. Благодарен всем своим сердцем, всей своей обескрыленной душой.