Вороново крыло

Страшно представить, чем всё могло обернуться, если бы Алиция не решилась на тот отчаянный шаг. Ещё одной кровопролитной битвой, в которой пострадали бы все: и поляки, и казаки? Или возвращением Алиции на родную землю, где её непременно заклеймили бы беглянкой и до конца жизни плевали вслед? Ведь никто бы даже не попытался понять её мотивы. Шпак умеет заговаривать зубы и добиваться своего, а Алиция – всего лишь юная девушка, которой, как и всем в её возрасте, пророчат замужество, много детей и хранение домашнего очага. И плевать, что придётся делить постель с нелюбимым. Плевать, что выбора ей никто не давал. И на её чувства уж тем более плевать. Когда казаки предлагают Шпаку забрать её тело, чтобы похоронить на Родине и позволить отцу попрощаться с дочерью, тот отказывается. Говорит: «Вы её убили, вы и везите её домой». Каждый считает Михала глупцом, кроме него самого. Воткнуть бы ему саблю в спину да прокрутить раз пять, чтобы корчился в муках и умирал медленно, прося о скорой смерти. Он этого заслуживает. Но это спровоцирует междунациональный скандал, который будет крайне невыгодным на фоне регулярных татарских набегов и похода на Валахию. Поэтому казаки позволяют Шпаку уйти. Тот бессовестно ухмыляется, будто вышел из ситуации победителем. Как будто Алиция не из-за него покончила с собой. Остаётся одно: отправиться в путь, вложить все силы в валашский поход и забыть об этом кошмаре. Все так и сделают, ведь кому какое дело до чужестранки, затеявшей эту драму с печальным концом? Но Джон не сможет жить дальше без угрызений совести. В голове смутно всплывает короткий разговор, и кто бы мог подумать, что он станет судьбоносным: – Дай мне какое-то оружие, чтобы я могла защититься в случае чего, – просит Алиция. Мухарремай беглым взглядом ищет вокруг хоть что-то, что можно использовать для самообороны. Сабли уже разобрали, осталась лишь пара ножей. Он вручает Алиции самый острый и говорит: – Будь с ним осторожна, ладно? Она уверенно кивает. Это он виноват. Он дал ей оружие, не подумав, для каких целей оно может быть использовано. Невыносимая боль смешивается с чувством вины, и хочется взвыть волком, чтобы освободиться от этих пут. Дышать становится тяжело, словно невидимая рука сжимает горло, а над ухом отчётливо слышен шёпот: «Виноват, виноват!» Джон и так знает, что виноват. И что самое худшее – ничего уже не исправить. Самобичевание не поможет, размышления о том, что всё могло закончиться по-другому, тоже бесполезны. Кто угодно посоветовал бы смириться и жить дальше, но Джон уже давно пытается «жить дальше» после смерти Бена. И получается плохо. Алицию похоронили на ближайшем холме. Почестей наверняка было недостаточно для королевской дочери, но лучше так, чем бросить тело гнить там, где всё произошло. Такой вариант даже не рассматривался: гетман Серко – человек жестокий, но не бесчеловечный. К польскому королю отправили гонца, чтобы сообщить печальную новость. На этом история Алиции Шемплинской закончилась. Джон всегда будет помнить её. И он, и его совесть, которая всё никак не может угомониться. – Уметь чувствовать вину – качество хорошего человека, – поучительным тоном говорит Андрей, когда Джон в очередном порыве самоненависти изливает ему душу. – Но ты не виноват, слышишь? Ты не мог этого предвидеть. Джон не знает, чем он заслужил иметь рядом такого человека, как Андрей. – К тому же, так ей будет лучше, – продолжает Хайат. Мухарремай готов слепо верить каждому его слову. У Андрея успокаивающий голос и твёрдая уверенность в сказанном. Он говорит эти слова не потому, что хочет помочь Джону перестать себя винить, а потому, что искренне так считает. Мухарремай не заслуживает этих мучений. Так же, как Алиция не заслуживала смерти в столь юном возрасте. Хайату её жаль, но в то же время он считает, что она поступила правильно. Мухарремай тоже так думает, но это не спасает его от угрызения совести. – Эй, – Андрей садится рядом с Джоном возле только что разведённого костра. – Я понимаю, что тебе тяжело. Но кем бы мы были, если бы корили себя за всех, кто был убит нашими руками в боях? – Это не одно и то же, – сразу отрицает Мухарремай. – Знаю, – соглашается Хайат. – Это тот случай, когда ты вообще не должен чувствовать вину, ведь ты не несёшь ответственности за чужие поступки. Андрей надеется, что от этого разговора будет хоть какая-то польза. А когда понимает, что ошибается, начинает действовать по-другому: достаёт из-за пазухи нож и крутит-вертит в руке, не спеша предпринимать какие-либо действия. Джон глядит отчасти заинтересованно, но больше – настороженно. – Смотри, – Хайат проводит лезвием ножа в миллиметре от своей ладони. – У меня есть выбор: порезаться или нет. И ты не можешь на него повлиять. – Могу, если отберу у тебя нож. Слегка выбитый из колеи Андрей не собирается сдаваться и с вызовом спрашивает: – А если я буду действовать быстро? – Тогда я – ещё быстрее, – говорит Мухарремай и одним ловким движением выбивает нож из руки Хайата. Тот не успевает сориентироваться и секунду-вторую смотрит растерянным взглядом. Джона забавляет эта картина. Впервые за долгое время он чувствует что-то, кроме вины и опустошения. – Спасибо тебе, – внезапно говорит он. – За что? – Хайат не совсем понимает причину этой спонтанной благодарности. – Да за всё, – пожимает плечами Джон. Он хочет вложить нож обратно в ладонь Андрея, но тот говорит: – Оставь себе на память. Вдруг со мной что-то случится в походе? – Не говори глупостей. Ты должен дожить до глубокой старости и возглавить старшинский совет, забыл что ли? Андрей улыбается. Конечно же, он не забыл. Не забыл, потому что помнит дословно каждый свой разговор с Джоном.

***

Валашское княжество воюет до последнего павшего солдата, до последней капли крови. Отбивается как может, а когда осознаёт, что шансов нет, – зовёт на помощь крымское войско. Татарская орда врывается в бой с твёрдой уверенностью в своём превосходстве, но один за другим погибают её воины, а численность армии стремительно сокращается. Вода в Куяльницком лимане, возле которого проходит битва, окрашивается в багрово-красный. Джон с самого начала не собирался оставаться в стороне. Если уж поселился на Запорожье, нужно быть полезным. Бывалые раны давно зажили и совсем не тревожат, а новые, полученные в бою, – это гордость. Для кого-то гордость, а для кого-то – риск умереть. Когда орда окончательно полегла в бою, а казаки были готовы праздновать свою разгромную победу, пришло время искать своих и надеяться, что они в порядке. Мухарремай в первую очередь ринулся к Хайату. Тот, к счастью, обошёлся без единой царапины. – А говорил «если что-то случится…». Да ну тебя, бессмертный! – смеётся Джон, на радостях потрепав Андрея по волосам. Тот отвечает привычной улыбкой, потом перехватывает его руку и… И сразу же отпускает. – Костя ранен! – слышен голос Никиты. А дальше всё как в страшном сне. Кажется, что крови больше, чем пролилось за последние несколько дней. Алексеев, в панике повторяющий: «Он умрёт, он умрёт…», и Андрей с Джоном, пытающиеся его успокоить. Промывание ран, шипение сквозь зубы от боли. Немилосердно долго тянущееся время. И всё ради того, чтобы услышать: – Он крепкий парень. Недели через две будет на ногах. Никита шумно выдыхает с облегчением. Ему кажется, будто он сам только что умер и воскрес. А ещё осознал, что вряд ли смог бы пережить гибель Бочарова.

***

– Я уж думал, Ворон если что и получит от гетмана, то в лучшем случае выговор. А тут вот тебе и на тебе – тот его в Крым на переговоры взял! Умеет же наш Андрей выходить сухим из воды. С момента знаменательной битвы прошёл почти месяц. Костя, как и ожидалось, быстро пошёл на поправку, и сейчас, немного хромая, шёл с Никитой на вечерний обход. – И Джон с ними отправился. Гетман оценил его заслуги в бою. – Но я всё равно считаю, что переговоры бессмысленны, – пробормотал Костя. – Предыдущий хан уже пытался натравить нас против Речи Посполитой, и что из этого вышло? – А если не об этом речь пойдёт? – засомневался Алексеев. – А о чём тогда? Так они, споря, обходят вокруг весь лагерь. На дворе царит весна во всей своей красе: солнце бросает первые тёплые лучи на сплошную кашу из болота и ещё не растаявшего снега. Невозможно не услышать, как кто-то подкрадывается сзади, громко шлёпая подошвами по этому месиву. Костя, сориентировавшись за секунду, делает резкий полуоборот, и к шее незнакомца оказывается приставлена сабля. Никита думает, что это обычный бездомный, пришедший просить милостыню, но Бочаров, не в состоянии поверить, что видит человека, которого долгие годы считал умершим, произносит лишь тихое: – Отец?...