Дневник усопшего

Прошло уже порядком больше суток… Больше сраных суток, когда я покинул свою группу, оставив их где-то там, в десяти кварталах ниже. Хм, да в принципе и не думаю, что они там меня заждались, как верные Хатико — у них была большая фора, чтобы уйти со старого насиженного места и забыть меня так же быстро, как мы когда-то встретились, год назад, пытаясь укрыться от заражённых. День плавно переходил в вечер, потому смело можно говорить, что я прошагал половину города за двое суток… Без частых привалов и ночлежек из-за этого зноя, я бы шёл намного быстрее. Мои ноги уже гудели, а голова кружилась из-за жары, которая плавила асфальт под ногами, а вмести с ним и мои старые заношенные до дыр кроссовки — я бы поменял их на новые, только вот по дороге всё никак не могу их встретить. Если бы была возможность, я бы даже снял их с трупа, лишь бы не ощущать каждый раз, как моя стопа соприкасается с горячими мелкими камушками на дороге, которые проникают сквозь худую подошву. «Слишком противное чувство.» В руке я нёс гитару, вцепившись в её гриф левой рукой, словно бы она была её продолжением или чем-то настолько дорогим, что я бы даже в разгар войны никогда не бросил её — звучит крайне забавно, несмотря на то, что я ни разу за десяток лет так и не прикоснулся к ней, когда закончил музыкальное училище. Всё обещал: себе, родителям, бывшим преподавателям, сестре и друзьям, что напоследок сыграю что-то «этакое да интересное»: да вот только дни шли, время бежало, а я только обещал, обещал и ещё раз обещал, закинув её куда-то за шкаф. Я тогда вообще не видел в этом смысла — всё хотелось забыть те года, когда я попросту потерял своё драгоценное время, и отдать себя работе и встречам с друзьями. «А теперь я отчаянно ищу слушателей…» Ну, теперь же… Ни работы, ни друзей, ни жизни… Зато время теперь небывало медленно тянется, словно бы хочет, чтобы мы как можно больше вкусили говна и насладились им по полной. Я смотрю на ржавчину, которая изъела струны гитары и лишь молюсь, чтобы они не порвались… «Только не сейчас. Время не то…» В другой руке громко плещется бурбон, найденный в старом заброшенном дьюти-фри. Ещё удивлён, как его не стащили оттуда… Я уже отхлебнул для храбрости, всего пару глотков, но в такую жару эта доза ощущалась, как половина бутылки водки. Знаете… Похуй. Я отхлебну ещё, даже если этот глупый поступок поставит на мне крест. А если надо, то выпью всю бутылку, чтобы она никому не досталась… Даже если бы её использовали для того, чтобы продезинфицировать рану — не оставил бы. А вот оружие бы бросил где-нибудь на видном месте, чтобы местная «гопота» перегрызла друг другу глотки ради сраного нагана с парой пуль и ножа. Как все твердили: всё ради выживания… Только вот зачем это выживание? Для лучшей жизни ли или лишь для её жалкой симуляции где-нибудь на заброшенном заводе или в полуразрушенной вилле? Сколько не пытайся оправдывать свои действия ради того, чтобы выжить — ты делаешь это впустую: впустую тратишь кислород, еду, медикаменты, патроны, убиваешь людей… В пустую пытаешься возобновить род людской. В пустую врёшь себе, что всё это делается ради того, чтобы жилось лучше, но в таком аду жизнь никогда не станет лучше или хуже, если её попросту нет. Я понял это слишком поздно… Она была тогда, когда были живы мои родственники, а улицы кишели людьми, а не разъярёнными мертвецами. Только я тогда этого не осознавал, просто не ценил… Не играл. Да и в нынешнее время, настоящие слушатели просто извелись… А теперь, всё что у меня осталось — это гитара, да потрёпанный рюкзак сестры за спиной. А пистолет… Это вообще не вещь. Он точно не принадлежит мне — он принадлежит этому времени, но никак не моему сердцу. Да, я многих убил из него, так что смело можно винить меня во всех грехах… Но мир сейчас так обезличен, что любой человек может творить дичь и не бояться, что за этим последует какое-то нравоучительное наказание. Это, наверное, и круто, но до поры до времени, пока не пройдёт пара тройка лет и ты не поймёшь, что все твои попытки выжить, сделать себе лучше — ну, ни в коем случае не делают тебе лучше, вообще ничего не меняют, а просто отсрочивают твои догонялки со смертью. А я… А я спокойно иду, нет, даже слишком медленно… Видимо ещё один глоток бурбона сделал своё и я перестал совершенно волноваться о том, что меня могут убить на открытой местности… Хотя, правда сказать, до кладбища мне бы хотелось дойти живым, посмотреть на место, где захоронены родители, сыграть им их любимый блюз… Ведь в прошлом я так и не выполнил своего обещания. И вот я уже на месте… Под ногами сквозь подошву я ощущаю росу, холодную и приятную, освежающую мои сопрелые потные ступни. Я опускаюсь на колени и смахиваю налипшую сухую листву и грязь с их плит… — В этой суматохе совсем забыл про вас… — Еле слышно говорю я и вновь делаю несколько глотков. Жжёт, но больше от слёз, чем от алкоголя. — Ещё до всей этой ерунды… Простите меня пожалуйста. Я же обещал вам тогда сыграть, верно? Надеюсь вы услышите, мам, пап. — Я неумело сажусь на траву и беру в руки гитару. Пальцы ложатся на заржавелые струны и выдают первый, слегка дребезжащий звук, но он приносит мне небывалое удовольствие. Краем глаза я замечаю, как один из мертвяков медленно оборачивается в мою сторону, после чего бредёт с конца улицы, пытаясь миновать забор и кусты. Я закрываю глаза на его неумелые и неуклюжие попытки добраться до меня — неплохая попытка, я его за это не сужу. Рука, слегка дрожащая, ещё раз бряцает по струнам, выдавая эхом совершенно новый аккорд, который разлетается над кладбищем, как скорбная птица… Я замечаю ещё парочку неуверенно плетущихся в мою сторону теней, но мне на них плевать, моя рука дрожит лишь от страха того, что я могу забыть ту чёртовую мелодию, но я усердно роюсь в своей голове, перебирая мысленно нотные тетради. Я плюю себя под ноги, словно бы плюю на свою судьбу. Я вновь ударяю по струнам, одаривая старую местность звуками жизни, но уже не останавливаюсь, уверенно продолжая свою мелодию. С каждой нотой — тел вокруг меня становилось всё больше и больше, они постепенно окружали меня, а я лишь со счастливой улыбкой подумал: «Сегодня необычайно много слушателей».