дистопия

Чимину кажется, что запах бензина, который врывается в лёгкие и оседает чем-то едким, мог бы стать отличным описанием последних лет. Даже его способность вдыхать тот самый запах, от которого внутренности слипаются, превращаясь в уродливую смесь, не способна облегчить существование, она играет в палача, ласкает нёбо, глотку и переходит к удушью. Во рту сушит и что-то забытое дерёт глотку пока люди вокруг задевают друг друга локтями, сразу же извиняясь отточено, без обыкновенного сожаления в глазах и до обильной горячей слюны на языке. От этого хочется сбежать обратно на самолёт или поскорее уединиться в белоснежной ванной, чтобы лишиться вчерашнего обеда, но с таким же явлением он столкнётся где-угодно, потому Чимин ещё раз вдыхает тяжёлый воздух, довольно сильно стискивает ручку чемодана, неприятно врезающуюся в мозоли на ладонях, и переводит взгляд на дисплей телефона, где рядом с иконкой погоды не привычное местонахождение описано. Забытая комбинация букв будто провоцирует легкое головокружение, и осознание, стремительно обнимающее за плечи, острыми конечностями вгрызается в лопатки и совсем не утопически хихикает, шепча в ухо с разорванным недавно проколом, что зря вернулся спустя четыре года, что места ему тут больше нет. Чимин от этого ёжится, пытается избавиться от неприятного ощущения, но оно будто клешнями рвет себе дорогу — мужчине ничего не остаётся, кроме как продолжать двигаться вперёд. Колёсики раздражающе соприкасаются с тротуаром и Чимин втягивает голову в плечи в попытках исчезнуть. Его пугает реклама на корейском, пугает толпа, пугает собственная неуверенность и гул вокруг, будто его уничтожат в этом месте, разорвав на куски, или же не заметят и смешают с пылью. Мужчина думает, что надо было купить тот чёртов успокаивающий чай, эффект которого заключается только в названии и кармане предпринимателя, и переводит взгляд на свои ботинки, стараясь победить дрожь вкупе с желанием спрятаться. Несколько лет докторантуры, сплошных надписей на японском, чёртовой диссертации, несколько лет терапии и попыток полюбить себя, избавиться от последствий прошлого, наладить хотя бы режим и начать полноценно питаться, все эти «несколько лет» маячат перед глазами будто мушки, раздражая сильнее звука, который преследует с самого выхода из квартиры в Японии. Рефлексия не лучший способ, чтобы абстрагироваться, но сорваться прямо в аэропорту Чимину не хочется — нервозность и без этого сочится из каждой клетки тела — потому мужчина вспоминает дни в Осаке, которые были, вроде, короче в несколько раз и в то же время длиннее обычных суток, а иногда вообще переплетались с давно прошедшими, и бардак в голове уже чуть больше похож на обычное положение вещей и мыслей, только руки всё ещё заметно трясутся. Чимин старается цокнуть максимально тихо, однако какая-то пара прохожих оборачивается с уставшим выражением лица, холодный воздух пробирается по телу и хочется в кровать до болючих суставов, но мужчина только кланяется, извиняясь, и снова спешит на парковку. Пальцы продолжает немного покалывать от неизвестности и ожидаемого, а колёсики снова оглушительно тащатся по тротуарной плитке, и только когда финальная точка маршрута достигнута, Чимин следы последних четырёх лет со вздохом разбивает на какое-то время об пыльный асфальт. Даже улыбнуться хочется, оторвать взгляд от пыли на своих ботинках, но уголки губ так и не дергаются, и когда в плечо прилетает знакомая ладонь, а в поле зрения попадает еще и потрёпанная табличка, которая в атмосферу города и времени не вписывается совсем, они продолжают быть обездвиженными. — Ты мог написать, где стоишь. Не обязательно встречать меня с табличкой, Тэхёни. — Так вся романтика погибнет. — А мы и не романтики. Фраза будто оглушает, затапливает режущими воспоминаниями, которые остаются стеклянной крошкой под кожей, но Чимин трусит головой, избавляясь от травящих клубков дыма, и обнимает за плечи, в попытках скрыть пожар внутри. Объятия слабее чем пару лет назад, когда в этом же аэропорту мужчина убегал от очередного столкновения с самим собой, навязчивого социума, разочарования, собственной пассивной агрессии, проявляющейся почти в каждом жесте, и это распыляет пламя ещё больше. Будто Чимин должен сгореть заживо, как пару лет назад, когда он проводил в углу своей огромной однокомнатной квартиры всё время, иногда вылезая в душ или заварить просроченную овсянку, и всегда ночью на балкон, где, кажется, вечность валялись подушки, свитера и пачки две сигарет в пустой жестяной банке из-под кошачьего корма. К слову, кошачьих в квартире не наблюдалось никогда, но банку кто-то притащил или оставил. Тогда рядом с окурками исписанные тетради валялись брошенными точно так же, возможно, амбиции мужчины находились где-то в них. Чимин всегда интересовался наукой и по-особенному любил литературу. В школе ещё было неясно, чем хочется заниматься, а вот в университете захотелось получить диплом и остаться на кафедре. Боязнь людей и их мнений немного тревожили временами, но друзья называли софистом и уверенность медленно проникала в кости, ломая организм с такой же скоростью. Чимину хотелось быть не просто красноречивым, а достойным учёным, и в цели, желания, да в те же кости очередные приступы будто гвозди забивали. Все превращалось в катастрофу, разлетаясь камнями, глаза уставали быстрее обычного, а перед ними калейдоскоп потухших цветов навязчиво маячил. Хотелось ногтями зацепиться за артерии и вытягивать по одной или же зубами те самые руки превратить в месиво, лишь бы Чимин больше к научной деятельности не прикасался. Не литературовед, а ничтожество, которое даже отражения своего боится, которое пачкает рукава свитеров кровью из носа, которое воет на коленях и всем говорит, что в порядке, которое неправильное с самого рождения. Ошибочное. Приятели пытались вытащить на прогулку, но бросали попытки так же быстро, ведь Чимин находиться за пределами квартиры не любил, вместо веселья выбирая что-то спокойное, это все знали, потому считали нормальным, когда в очередной раз их игнорировали, а Чимину на самом деле скулить хотелось, да в волосы вцепиться, чтобы сорвать скальп, вымести мысли из головы, возможно, даже убиться. Кожа продолжала чесаться под длинными рукавами, на сгибах локтей прятались раны от ночных кошмаров, всё те же исписанные тетради летали от стены к окну, старая тумба, которая служила стулом, расшатывалась до скрипа, и сам Чимин будто рушился, распадаясь на мелкие элементы. На балконе была буря, апокалипсис даже, но в квартире чашка с остывшим чаем привычно стояла на столе и никаких изменений больше, разве что плед валялся на полу. Все изменилось в ночь, когда про апокалипсис прознали и другие. Звёзды, вроде, мерцали ярче обычного, а фантомная кровь на руках отчего-то стала реальной: текла по подбородку и капала на старый диван, пока тот самый лучший друг с потрёпанной табличкой искал аптечку и номер давнего психотерапевта. Чимину хотелось закрыться по-старому, снова соврать, что антидепрессанты пьёт по расписанию, но чувство, ломящее фаланги пальцев, заставило признаться, что ни черта не в порядке, что не ломалось ничего, потому что нечему, что Юнги со своим смехом громким продолжает сидеть в голове, каждую ночь напоминая о собственной ничтожности. В момент крушения все пошло не так ещё до звонка будильника. Глаза привычно болели, голова раскалывалась после тридцати часов без сна, и снова не хотелось идти в университет, где аспирантура налегала с таким давлением, что кожа трещала, грозясь разойтись по швам, но выбора не было. И лучше бы Чимин упал на рельсы в метро, даже если бы смерть была уродливой и не такой грандиозной, как чуть позже на кафедре, где поставили в очередные условия. В университете гибель сопровождали грохот, яркие вспышки и затылок весь день зудел, а шум мужчина ненавидел немного больше, чем себя. В тот день дверь на балкон стала хлипкой и не смогла сдержать порывов ветра с громкими завываниями. Казалось, в своей маленькой ванной Чимин оторвёт нижнюю губу вместе с серьгами. Шарики на штангах не раскручивались, зато фразы поклонников традиций и якобы адекватности крутились в голове волчком. От псевдоненормальности хотелось избавиться как можно скорее, но получилось только повредить один из проколов и что-то с громким всхлипом написать Тэхену. Чуть позже Чимин пил апельсиновый сок и морщился от неприятного ощущения в области нижней губы, а приятель детства со всем присущим пафосом через трубочку пытался выпить очередное любимое вино. Окурок из чёрной пачки был выпотрошен до фильтра, когда в воздухе завис диалог про романтизм. Чимин тогда бросил в густую тишину, что они больше похожи на лишних людей, а визави ответил, что они ведь и не романтики вовсе. — Ты обещал вернуться в прошлом месяце, Чимини. — Были проблемы с диссертацией, знаешь же. Видеть в окнах отечественные высотки и надписи на родном языке немного странно и неловко даже, но мужчина вспоминает вид из своей маленькой квартирки, и что-то недостающее оседает тёплым на ребрах. Немного щекотно и тошнит, но чувство лёгкое, пусть и смущающее до сумасшествия. — Мы приготовили сюрприз. — Мне почти тридцать, сюрпризы не интересуют больше. — Может, ты теперь и в десять спать ложишься, как сознательный и ответственный человек? Чимин хмыкает неоднозначно и улыбается в сторону всё того же окна. Возможно, и в десять, но вечера или утра так и непонятно. Хотя очевидный ответ смешит Тэхена и он, тихо хихикая, пытается лечь на колени мужчины рядом, который без прокола нижней губы и без следов от краски на щеках не узнаётся даже. И только выбритая бровь, выглядывающая из-под чёлки, наталкивает на что-то родное. — Ты снова носишь линзы? — Теперь не ради красоты. Зрение упало. Колени сталкиваются друг с другом и лежащий на них тихо пищит, соскальзывая на сидение в такси и устало прикрывая глаза. Они не списывались так уж часто. Тэхен пытался построить семью, а потом собирал себя, отдаваясь работе, у самого Чимина докторантура иногда даже дышать не давала. Вешалась тугой петлёй и была просто неубиваема, хоть подожги — останется цела. Та самая взрослая жизнь, о которой они фантазировали на скамейке у уничтоженной кем-то клумбы, обернулась редкими звонками, фотографиями пустых улиц и неозвученными переживаниями. У Тэхена были друзья, работа, моментами любовь, а Чимин не имел ничего кроме старого ноутбука, пыльного архива, тёмной пелены перед глазами и двух бесед в месяц с психотерапевтом. У Тэхена было шумно, Чимин же был счастлив в своей тишине. — Оставим вещи и поедем ко мне. — Кто будет? — Как и раньше. Чимин знает это «как и раньше», а потому вздыхает тяжело и снова смотрит в окно, где фонари включаются один за одним. У мужчины никогда не было много друзей, но хороших знакомых достаточно, с ними вечера и проводили, иногда делясь сокровенным, а на следующий день делая вид, что не было никакой чувственной информации. В старых кругах было спокойно, но Чимин не поддерживал с ними связь уже несколько лет, потому дискомфорт все-таки забивается в дыхательные пути, не отпуская до приезда в родную квартиру. Мужчина хотел соврать, что чувствует себя неважно, что устал, что нужно время, только времени и так прошло много, а разруха внутри осталась целой. Чимин не знает, сколько хроническая депрессия с ним в каждом вздохе живёт, не помнит, когда прописали первые антидепрессанты, не помнит даже, когда был последний приступ. Он не следит за этим и потому немного тошно. Сам не уследил, а теперь каждую ночь лежит на спине и пытается заснуть хотя бы под утро, закрывая уши ладонями и наивно мечтая, чтобы тревога внутри замолчала хотя бы на пару часов. Чувство горечи и пустоты мешаются каждый день, заполняют до клетки и иногда уступают место другим эмоциям, только боль уже давно не сдавливает в тиски, и это не облегчает. Возможно, все быстрее прошло, если бы мужчина превращался в уязвимого не только пару раз в год, когда очередные рецидивы, но Чимин помнит запах рвоты, чего-то кислого, и иногда разрешает любви растечься по телу, чтобы немного согреться. Любовь у мужчины всегда была умеренная, потому за шесть лет и не сгорела в кострах, не утонула в вязкой жидкости, только поддерживала в особо трудные периоды и, возможно, была причиной спокойного сна днем. На нее не повлияло то, что выход без предупреждения закрыли, или что она слишком резко стала односторонней. Любовь продолжала существовать, лаская кожу в звёздные ночи, продолжала течь по нервным окончаниям, удивительно не задевая их, продолжала мерцать любимым холодным оттенком и нечасто напевала успокаивающую мелодию, когда ногти врезались в пальцы, а внутри происходил очередной взрыв. Но сейчас не обострение, потому мужчина неуязвим вовсе и любовь в спасателях не нужна. Столкновение с прошлым ничего не изменит, только вот нежелание продолжает долбить битами с гвоздями по вискам, щекотное ощущение тревоги снова оккупирует все внутренности: кажется, произойдёт привычное крушение, и блеск в глазах навсегда затянется дымкой, пальцы не смогут держать даже ручку, но это всего лишь глупая обсессия, от которой Чимину всегда кусать губы хочется. В родной квартире запах пыли перекрывает аромат ожидаемого родного, но за все время пребывания в своих переживаниях Чимин впервые чувствует себя правильно, будто оставленная толстовка на ручке книжного шкафа, окна со следами от ладоней и рисунки на стенах были кусочками души, которых не хватало. Мужчине кажется, что он вернулся не спустя четыре года, а всего лишь пришёл с работы. Сейчас из кухни вылезет Юнги, широко улыбнётся и потянет мыть руки, рассказывая, какой проект придумал. После ужина они будут валяться на сломанном диване, гладить друг друга по открытым участкам кожи и, возможно, ночью Чимин будет скулить и тереться носом об ребра спящего мужчины, потому что кофе, который Юнги приготовил для него и поставил в морозилку, чтобы остыл быстрее, так и остался стоять среди замороженных овощей и любимого фруктового льда. Но вокруг только грязь, тяжёлый воздух и те самые рисунки на стенах, которые подтверждают, что Юнги здесь все же находился. Хочется самую малость кричать, дергая себя за волосы и мочки ушей, потому что ностальгия явно насмехается, обвивая все тело конечностями и размеренно дыша в шею. Чимин неделями от липких прикосновений будет отмываться, натирая бедную кожу старой мочалкой. — Поехали. Уже почти все собрались. И крик застревает в горле с обещанием проткнуть ту самую шею чуть позже.

,,,

Чимину кажется, что после взаимодействий с ним у каждого в комнате по коже пойдут пятна, разъедая до костей и гнилью капая на пол: иначе эмоции давних приятелей он объяснить не может. Намджун с Чонгуком неохотно хлопают по плечу, отходят, вытирая руки об туловище, Сокджин же заставляет себя переплести пальцы и прижаться, молча кивая в знак приветствия. Хочется спросить, что за трагедия произошла у каждого и возможно ли помочь, но Чимин сам без спазмов вдыхать не может, да и чужая отстраненность в глазах просит не лезть, потому мужчина отходит к дальней стене, прокручивая кольцо на пальце, и облокачивается затылком. Наверное, он весь вечер будет в роли мебели, и это предположение что-то сломанное прокручивает внутри, вызывая ядовитую улыбку. Белоснежные зубы оголены, а потная ладонь, которая закрывает их, слегка дрожит. Чимин смотрит, как Сокджин пытается подойти, но незваная нервозность, кажется, его тоже беспокоит, наверное, поэтому он так и не приближается, начиная разговор с кем-то другим. Голоса вокруг вызывают мигрень, и от всё тех же токсичных мыслей поднимается желание облиться антисептиком или хотя бы раздобыть у кого-то сигареты, но кто в его руки испачканные даст пачку? Отчего-то Чимин думает, что все ответят, мол, не курю, и в задний карман джинс утрамбуют те самые сигареты, даже если позже придется их выкинуть. Он не особо осознаёт, откуда неприязнь к нему, слишком похабно ползущая по комнате, и только от этого хочется задохнуться, но Чимин, кажется, уже давно делает вид, что грудная клетка способна вздыматься, когда на самом деле механизм сорван. Ему бы сбежать из зоны дискомфорта, чтобы хуже не стало, чтобы иллюзия осталось целой, но он только голову в сторону двери поворачивает и впивается в губу слишком отчаянно. Шум из коридора оглушителен, а тревога снова заполняет каждую клетку — хочется сплюнуть прель на языке, да зубы почистить, только он не успевает сделать даже крошечный шаг, когда в стенах появляется до больного знакомое лицо, и внутри что-то забытое дёргается, нарушая всю работу организма в одночасье. Слюна снова обильно выделяется и нагревается, грозясь запачкать свитер, а зубная щетка, которая всегда в сумке, находится где-то в том самом коридоре, и Чимину уж точно до него не добраться, не сейчас, кажется, никогда больше, потому он лишь выдыхает, ногтями врезаясь в ладонь, и смотрит прямо в глаза, стараясь выглядеть более расслабленно. Юнги улыбается приветливо и ерошит пушистые волосы, опуская взгляд, — будто стыдно или страшно даже — облизывает нижнюю губу, дёргает край толстовки, якобы поправляя, а затем резко поднимает голову, заставляя оступиться, и сканирует внимательным взглядом. Кажется, он репетировал, репетировал даже ненастоящую борьбу с потерями и проигрышем в финале, но щеку изнутри все равно нервно закусывает, потому что как бы не готовился, был не готов точно так же. Юнги не моргает вовсе, всем видом показывая, что ждёт от Чимина хоть чего-нибудь, и Чимин что-то, но сделал бы, да только сейчас осень любимая и совершенно другой год в календаре, а на лице, которое он расцеловывал слишком часто, застыла печаль, атакующая обвинениями. Чимину хочется провалиться в ад, но в действительности он даже не двигается. Лишь наблюдает за хаотичными движениями чужих пальцев и улыбается совсем слабо, словно обещая вымаливать прощения часами. Юнги от этого вида тошнит, он видит, но его ведёт точно так же, и мысль в бэд-трипе трепыхается где-то об подкорку — так быть не должно, а пальцы всё равно ранят только зажившую кожу. У Юнги с детства была эта привычка: когда трёшь пальцы друг об друга и случайно ногтем оставляешь покраснения. Избавиться от неё не пытались, только Чимин всегда пальцы поочерёдно целовал и хватал за руки, утягивая к себе на колени или в объятия, когда нервная система в очередной раз была под угрозой срыва. Из-за чувствительного носа мужчина парфюмами не пользовался, и это отсутствие аромата, казалось, Юнги всегда успокаивало. Смесь из горького кофе, пота, шампуня с имбирём и собственного тела, по словам старшего, была лучше снотворного, Чимин с этого только смеялся и терся носом об щечку, чуть позже наслаждаясь поцелуями-бабочками, а сейчас хочется завопить и повиснуть, возможно, на карнизе. Это так жалко, прошло больше четырёх лет, а раны будто заново открылись. Кажется, все переломы и кровотечения были успешно проигнорированы, но сейчас почему-то не выходит. Возможно, потому что сомнительная надежда, которая мирному существованию мешала и которую Чимин презирал больше других явлений, продолжала биться в черепной коробке, вопя, что всё они способны вернуть. Юнги же его любил нежно, все два года с трепетом в касаниях и с отметинами на бёдрах, иногда хмуро весь день, но каждую ночь ласкал ребра, прижимаясь носом к подбородку и вдыхая ту самую смесь. Тогда Чимину казалось, что их навсегда действительно будет длиться столько, только небо, которое они собирали, отыскивая друг в друге созвездия, всё-таки банально и дёшево рухнуло, задев не только их вселённую, но и каждого отдельно. Чимин не помнит, сколько осталось трещин, и сколько было изначально он не сосчитал, но, кажется, было больно. Юнги ушел из жизни мужчины, посчитав нужным скинуть все до начальных настроек, только вот вышло абсолютное ничего с запахом гари. Его рисунки, одежда, старые краски и тихий шепот о глупом замкнулись в той самой однокомнатной квартире, из которой Чимин выходить не любил, он пытался кого-то спасти, убегая, но никто и не просил. Не было разговоров и попыток поймать друг друга никто не предпринимал, что задевало сильнее всего, наверное. Громкого треска от «это всего лишь привязанность» и отсутствия беретов на верхней полке так же не наблюдалось, зато грязью, которой Юнги его неосознанно снабжал после разрыва, можно было захлебнуться. Чимин знает, что все это было случайно, но гадости внутри меньше не стало даже спустя несколько лет жизни с такими мыслями. Юнги всегда был важным человеком, до любви и после, и мужчина полагал, что их отношения закончатся спокойным разговором и пониманием, дружбой, теплотой холодных ладоней, возможно, тоже. По крайней мере сам Чимин готов был без разрушающей обиды принять тот факт, что все завершилось. Было горестно, но конец логичен. Потому, наверное, мужчина полагал, что Юнги отреагирует так же, но старший, казалось, за что-то пытался отомстить. Отыгрывал отвращение ужасно, а потом прижимал к себе, когда курили наедине, однажды даже плакал, что-то сумбурное оставляя на плече и высекая тем самым на душе очередную пропасть. Смотреть на агрессивного Юнги, который угрожающе клацал челюстями, было болезненно, да и вина продолжала расползаться узорами под кожей. Чимину думалось, что своими срывами и комплексами на протяжении двух лет он давил уж слишком, что Юнги запутался, потому нормально, что он не выдержал и решил остаться в порядке. Только выбрав роль жестокого, мужчина не закончил их отношения, а будто начал бессмысленную борьбу по количеству нанесённых ударов. Юнги пытался лидировать, но Чимин всегда побеждал, ведь даже его синяки под глазами могли нанести урон. Мин с самого начала был в проигравших, но это не расстраивало особо, ведь в такой войне, парадоксально, но последнее место значилось чем-то положительным, когда на том же пьедестале победитель срывал ногти и иногда голос. Пак знает, что каждое действие было направлено на то, чтобы он Юнги ненавидел и винил, а не себя, как привык за все годы борьбы, только даже если бы все выглядело натурально, Чимин бы не перестал стрелки на себя переводить и разрушаться. Они могли бы найти решение вместе, но уверенность в глупой игре «я знаю лучше» уничтожила, зарубила на корню всякую попытку. Возможно, им действительно стоило откровенно поговорить, не скрывать эмоций и страхов. Возможно, Юнги хватался бы за колени и пальцы, рыдая за своей челкой, а Чимин кусал бы губы, поглаживая по лопаткам и шепча, что все будет в порядке, возможно, им было комфортнее мучиться от кошмаров и выступать мнимыми героями, прикрываясь агапэ. Возможно. Их глупость прошлого веселит немного, потому Чимин задирает рукава свитера и усмехается, поворачивая голову в сторону окна. На предплечьях следы от акрила и синяки образуют до восторга или горечи яркую композицию, которая цепляет и Юнги, и, может быть, других, снова пробуждая воспоминания. Чимин однажды спросил, почему Юнги не рисует, если раньше любил, а потом притащил старый мольберт. Полотна выбирались несколько часов, вместо красок сначала был кофе и кисть для макияжа как завершение к набору. Это выглядело немного безумно, но в ту ночь они смеялись, целовались на балконе, разлили напиток, а затем и вовсе съехались. Юнги рисовал портреты, пейзажи, Чимин же что-то хаотичное, не имеющее тела на коробках из кофейни. А сейчас, Чимин уверен, Юнги бросил и любимые кисти, и любимое занятие, и, возможно, любимого себя, но для самого Пака это стало привычкой или даже нуждой. Когда следы от масла не стираются без растворителя и краски смешиваешь на неприкрытой ничем мебели. Незаконченные визуализации, рваный картон, разрисованные стены медленно, но всплывают в памяти, и кожа горит от эфемерных касаний. Чимин хочет посмотреть на мужчину так же внимательно, чтобы не выпустить ни одну деталь, чтобы изучить изгибы тела и, возможно, поцеловать пальцы, но это даже звучит неприлично, потому голову в исходное положение он не возвращает. Чувствует, как собственное тело идёт ожогами от пристального изучения, но сам это ощущение не дарит. Только хочется подойти ближе, чтобы узнать, как теперь пахнет кожа, коснуться ладонями талии и невесомо переместить их на ребра, где пошло татуировка расположилась, выдохнуть рядом с губами всего одно имя и, схватив плащ, умчаться на другой конец города, где бурю можно переждать. Может быть, утащить с собой и обжигать любовью все ночь, но у Чимина чувства не перестанут быть размеренными, потому он лишь продолжает разбавлять тревогу мыслями, сложив руки на груди и ощущая, как лёд превращается в неизведанный океан. Страх рационален, и все-таки испуг, который Юнги вызывает, кажется странным. Они расстались слишком давно и умеют свои желания контролировать, наверное, только что-то продолжает гложить. Будто точку финальную никто не поставил, будто они договорились вернуться к чему-то через время, но к чему сами не понимают. В последний раз они виделись у кого-то в квартире, где терзали губы друг друга и души, сплетаясь телами на кресле. Юнги хотел поговорить тогда чуть ли не впервые, но уже сам Чимин не мог, постыдно сбегая. У него под нижней губой был пластырь, а руки исцарапаны деревяшкой, сил не хватало даже на то, чтобы сидеть, не скручиваясь от боли в пояснице, так что он заткнул поцелуем и, пользуясь чужим ступором, выскользнул чуть позже и из стен, и из чужой хватки. Тогда это казалось правильным, а сейчас Чимин все-таки поворачивает голову, снова сталкиваясь взглядом с мужчиной, проигрывающим в очередной раз, и недоумевает, почему же взрослым людям так сложно было договориться. Он чувствует, что не смог отпустить, чувствует, что его не отпустили тоже, чувствует отчаяние. Абсурдно, эгоистично, глупо, но взгляд не оторвать. Изучить, изучить, изучить пока ливень за окном бьётся суицидально. Юнги, кажется, не изменился вовсе, только рубашка, заправленная в брюки, что когда-то старший ненавидел, наталкивает на очередную печаль. Он так же, как и Чимин, весь пирсинг снял, но если Пак с криками прогибался под требования других, то сам Юнги от потери интереса, потому что гнуться не стал бы. Хотя последние года утонули в неведении, так что точно мужчина не знает, может быть, и прогнулся. Звучит как разочарование, на что Чимин хмыкает громко и сразу же ловит ответную реакцию. Юнги кусает нижнюю губу и хмурится, пытаясь рядом со следами от краски рассмотреть еще и татуировку, а у Пака в груди уже давно неощущаемый салют неожиданно грохочет и пальцы трясутся сильнее, впиваясь в бедро. Будто работа организма не просто нарушена, а совершенно в другом направлении выстроена за краткие сроки. В голове же по очереди, словно проклятье, всплывают улыбка чужая, звук машинки, боязнь игл, плечо горит от ощущения мягких губ, а на запястье чужие пальцы и совсем тихо на ухо «ты такой молодец, так хорошо справляешься». У Чимина около десяти татуировок и головокружение от дуэта кожи и иглы. В детстве даже рыбки в кабинете медсестры не отвлекали, сейчас же нужно всего лишь стянуть кожу на бёдрах и сжать челюсти. Больше никакого обморока, слез, истерик в коридоре. Не нужно никого держать за руку и смотреть в противоположную сторону, не нужно таскать Юнги по врачам вместе с собой и воровать поцелуи после очередного сеанса. Возможно, стоило оставить фобию на своём месте, возможно, это немного ранит, потому что не только конфеты не дают больше, но и поцелуев с Юнги не существует. Однако факт от этого не искажается вовсе. Они не общались четыре года, они даже не смогли сохранить хоть какие-то отношения, так почему же уши закладывает, а легкое снова пробито? Чувства, которые старший вызвал когда-то давно, для Чимина были драгоценным напоминаем о том, что внутри него может жить не только пустота с осадком, а сейчас они, кажется, обозлились. Четыре года жил в гармонии с невзаимностью, и только сейчас вынырнул из всех своих иллюзий. Возможно, подобный исход из-за того, что Чимин был уверен в счастливом Юнги, а перед ним хмурое лицо с тоской в приятелях. — И зачем тогда все, если ты ничего не изменил? Шепчет совсем неслышно, закрывая глаза, игнорируя чужую напряжённость. Всё та же ностальгия снова укачивает в объятиях, только теперь они более ласковые и трепетные. Лживые. И Чимину отчего-то улыбаться искренне хочется, ведь никого Мин Юнги не спас, даже себя не смог защитить. Уязвим больше всех в чертовой комнате, а когда-то сам от помощи отказался, думая, что всё сможет. Мужчина прикрывает рот ладошкой и снова смотрит на любимую слабость, которая отворачивается тут же и горбится немного. Возможно, стоило хотя бы кивнуть головой в знак приветствия, чтобы избежать очередной рефлексии и осторожного взгляда, но следы разочарования четырёхлетней давности снова циркулируют с кровью, провоцируя тошноту и очередную порцию вины. Юнги сам просил не беспокоить его в один из вечеров, так за что же тут себя корить? Только Чимин понимал ведь, что в тот же вечер ему прокусили губу и оставили отметины на предплечье, всеми силами пытаясь удержать, но слова звучали правильнее, чем действия, вот он и ушёл. Не пожелал нужным разобраться и освободиться хотя бы от вины, но целовать Юнги тоже было невыносимо. Это всегда было невыносимо. Чимин льдом обжигал все вокруг, сначала из-за того, что не понимал, как с любовью справляться, потом всё чаще выходил из строя, ведь взрослая жизнь оказалась действительно чередой испытаний, а дальше постоянные перемены добивали. Мужчине хотелось Юнги беречь и обходиться с ним ласково, уважая каждое решение и не забывая про границы, а вышло так, что своим подбитым душевным состоянием он всё развалил. Сначала убегал на недели, чуть позже страдал от противного чувства внутри, которое запрещало к себе каждому касаться, Юнги же всё это время нуждался в банальной стабильности, терпел каждый побег, уверял, что отсутствие какой-либо физической близости ничего не изменит, главное — чувства, а Чимин видел, что чувств этих мало, даже для такой любящей пары, как они. Мужчина всё пытался измениться, убедить себя, заставить, но месяц мог начинаться спокойно, в объятиях Юнги, в окружении книг, а закончится очередной катастрофой и истериками по ночам. Чуть позже и Юнги осознал, что чувств действительно недостаточно. В любом случае сегодняшний вечер нужно всего лишь пережить, Чимин знает, завтра вернутся очередные переживания насчет диссертации, оплаты за квартиру, вернутся очередные попытки накормить себя и не отравиться, а чувства привычно останутся где-то позади бытовых забот. В их взрослой жизни не место играм и сентиментальности, наверное, поэтому улыбка вмиг утопает в крови от прокушенной губы, а силуэт Юнги смазывается. У них столько обязанностей, что для прошлого места и правда нет, вот только дыры в груди все равно не затягиваются, а глаза продолжают чесаться и болеть. Чимин надавливает пальцами на переносицу, жмурясь, а затем снова смотрит на размытый образ, который шепчет незнакомой Паку девушке что-то на ухо. Она после короткого монолога широко, немного прищурившись, улыбается и начинает что-то кричать, падая в объятия Намджуна, уже не хмурого и показывающего свои ямочки. Чимин думает, что Сокджин, который больше пяти лет в отношениях с этими самыми ямочками, их давно не наблюдал, но потом девушка обнимает и самого Сокджина, развеивая печальный взгляд, а Пак в очередной раз обрывает попытки аналитики. Незнакомка, кажется, действует на всех как антистресс, только кусающаяся боль в глазах Чонгука ранит быстрее, чем ее удаётся скрыть. И пока мужчина пытается избавиться от чужой грязи, спутница Юнги успевает поцеловать в щеку Тэхена, поклониться самому Чимину и рассказать какую-то шутку или что-то смущающее про Мина, который краснеет и неловко чешет затылок. Вроде, все смеются, оглушая привыкшего к тишине мужчину, но в воздухе все равно чувствуется тяжесть. Это не как в его квартире, где всё можно пылью оправдать, здесь явный запах мёртвого окружает со всех сторон, чуть ли не уродливыми пальцами в глотку залазит, а затем удобно устраивается на языке, не давая сглотнуть. Ощущение, словно Чимин снова падает в свою темноту, где псы с пеной у рта выглядят безумно, дергая клыками ржавые цепи. Хочется сбежать от чужих голосов или схватить за голову, потянуть за волосы и приказать смотреть в глаза, где тонны кипятка все окрашивают в бордовый, заставляя морщиться от боли, где молекулы нарушают законы, опускаясь в самый низ, чтобы повредить каждый орган, чтобы заставить кричать. Чимин знал, что возвращение в прежнюю среду что-то устоявшееся нарушит. Если не в нем, то в давних приятелях точно, потому что отголоски прошлого с томными вздохами настоящего несовместимы. У них не получится сменить тему, если хоть кто-то заметит дискомфорт, потому что нет у них общих тем больше. Возможно, кто-то сбежит покурить, как Чонгук, у которого нижняя челюсть об верхнюю бьётся уж слишком оглушающе, возможно, кто-то начнёт рассказывать про работу, как Намджун, который выглядит уж слишком гордым, но никто из них не признается, что вместо атмосферы дружелюбия царит лицемерие. Парад привычек, блядских привычек, которые кости раскрошат, но останутся. Чимину хочется прекратить все это, но он привык держаться за страх и неуверенность, привык ненавидеть себя, рвать исписанный лист со следами от слёз, закрывать рот рукой, впихивать пальцы в глотку, давиться аллергией на сигареты. Привык быть в порядке, игнорируя рев из темноты, потому он снова трусит и выбирает привычное. Молча наблюдает, как все тот же Сокджин выбегает за Чонгуком, сжимая кулаки слишком яростно, а Намджун только смеётся громче. Трагедией уже разит. Он здесь явно лишний, ему всерьёз больше нет места. Снова тошнит, снова забывается аллергия на сигареты, возможно, ему удастся добраться до коридора, но резкое прикосновение к кисти выдергиваёт из своей же червоточины, Чимин даже не успевает обдумать побег, а стены снова светлые, вокруг звонкий смех переливается с хриплым голосом, только внутри будто военные действия так и не успели начаться. Мужчина смотрит на длинные пальцы вокруг своего запястья и совсем тихо скулит, завидев яркие наклейки на ногтях и самодельный браслет. Хосок прикусывает губу красноречиво и сказать что-то хочет, но в глазах напротив видит стойкую броню, потому лишь раслабленно выдыхает, закрывая плечами происходящее в комнате. — Кажется, им еда интересна больше. «Больше тебя» никто не озвучивает. Чимин знает, что за линзами Хосок видит умиротворение и верную усталость, а сам Чимин в глазах напротив видит тоску гигантскую с клейкими пальцами и потерянную радость. Неозвученные слова реинкарнируют в гром, от которого сжимаются внутренности и пальцы правой руки трясутся совсем немного. — Кажется, та девушка все-таки интересует их больше. — Это жена Юнги. Хён немного дёргается и отводит взгляд, будто боится, что стены хлипкими быть не перестали, но Чимин за руку дёргает слабо и улыбается чужой растерянности, склонив голову набок. У Хосока детский пластырь на щеке и серьга длинная цепляется за ворот футболки. Чёрные волосы скрывают серебряные пряди в ярком освещении, а Чимин руку свободную к ним тянет и улыбается шире, получая немое «можешь потрогать». Пальцы утопают в мягкости, провоцируя восторг, поднимающийся тихим хохотом в горле и ласкающий грудную клетку. С хёном Чимин лишь созванивался. Каждый третий четверг месяца у них значился, как вечер с алкоголем и апельсиновым соком. Чимин на самом деле называл его вечером старых друзей, а Хосок все грозился не звонить больше, потому что экзистенциональный кризис душил возрастными рамками, а окружающие только удавку затягивали туже. Взрослеть ещё сильнее не хотелось, но каждый прохожий считал нужным напомнить, что почти тридцать уже, что пора серьёзным стать, пластыри детские снять, которые прикрывают несуществующие ранения, шорты, сделанные из джинс старыми ножницами, выкинуть, заменив на одежду солиднее. А Хосок словари скачивал, пытаясь найти, что значит это «солиднее» и «серьёзнее», да недоумевал только. В каждом новом сборнике значения отличались, и в каждом следующем мужчина узнавал себя, но его круг продолжал твердить, что он должен выглядеть иначе, потому каждое новое издание хотелось сжечь. Искреннее непонимание, как тот же Чимин занимается изучением языка, зная, что написанное отличается от принятого, кружилось неприятным вокруг, иногда цепляясь когтями. Чужие традиционные устои, порядки, обязательства врывались в трахею, перекрывая путь воздуха к голосовым связкам. Слова для ответа терялись в загруженной голове, а нравоучения продолжали вместе с посторонними принципами нависать тяжестью и распылять агрессию, которая нервные клетки выжигала. После гордого за Юнги и его женитьбу Намджуна те самые детские пластыри впервые начали прикрывать настоящие душевные раны. Ким другом гордился, восхвалял, пока другой лучший друг умирал в ванной от тошноты и ужасного запаха. Чужое счастье калечило душу, заставляя себя ещё больше ненавидеть, но Хосок пытался поддерживать, идя против себя, только «тебе тоже пора за голову взяться» от того же близкого пробуждало ненависть становиться масштабнее, выходить за границы тела и кидаться на посторонних. Каждая ночь была наполнена скрипом ржавых ножниц и тихим скулежом с пола. Иногда хотелось ножницы воткнуть себе в глотку, но раны продолжали оставаться только на душе, которая трепыхалась с ошметками мяса, судорожно рыдая. Состояние Хосока игнорировали, называли ребёнком, а самому Хосоку смеяться хотелось да ядом все светлые стены закрасить, вырвать язык и поджечь себя с толковыми словарями на глазах у друзей, которые якобы истину жизни познали. А ещё хотелось спокойствия немного, чтобы как у Чимина в его Японии. Где хоть и суета, нервы из-за диссертации, но бессонные ночи наполненные не рефлексией, а очередной научной литературой и до гадкого крепким кофе, который не горечь оставлял, а чувство удовлетворения. Наверное, поэтому Хосок ждал свой любимый четверг, а в пятницу снова хотелось ворчать и обсудить очередную художественную драму. Младший привычно на угрозы не звонить только смеялся и что-то про семантику слов говорил, а после пустой упаковки из-под сока критиковал ногти хёна, извиняясь за то, что влазит в личное пространство. Но чёрные Хосоку не шли, французский пугал простотой, а отсутствие ухода за ногтями всё провоцировало об стену разбиться. Чимин знал, что хён в мелочах забавных и милых себя всего всю жизнь показывал. Он стены фиолетовым фломастером изрисовал, а затем заклеивал плакатами с наруто, он людей, если они фейерверк запускали, отчитывал громко, ведь животных это пугает, он всех друзей, которые сталкивались с гомофобией или травлей по другой причине, целовал нежно в лоб и хихикал над тем, какие же все-таки люди глупые и твердолобые бывают. Хосок не был фундаментом или весельчаком, он тоже уставал, тоже любил тишину, тоже ссорился и не хотел сглаживать углы, но ему всегда хотелось заниматься только тем, что интересно, что счастье вызывает, а не заставляет головой об стол биться от ответственности и нежелания, потому среди кучки людей, которые в своих проблемах утопали, Хосок был особенным. Шёл за собой, а не имел ведущего, разбивая ноги в кровь. Только, кажется, в последнее время собственную спину Хосок перестал узнавать. Чимин замечал острые скулы, смену гардероба, даже отсутствие серёжек со символикой самой разной, но сказать, что перед камерой не хён его, а какой-то незнакомец не получалось ни в первый год, ни во второй. Лезть в чужую душу, царапаться покусанными ногтями, срывать нервные окончания — процесс сложный и неправильный, возможно. Хён помощи не просит, не рассказывает, а значит ему не нужно, он сам. Он сам будет медленно себя в яде расчленять, сам зажмет себе глотку, чтобы не кричать, сам разорвёт себе запястье зубами после очередного кошмара, сам хлопнет дверью и сам соскребет себя с кровати в очередное утро. Он сам убьется, сам восстановится. Вот только возможно ли так? Иногда с помощью специалиста хочется содрать кожу, а тут одиночество тотальное. Когда только стены смотрят и зеркало раздражает отражением. Чимин своё одиночество любил, ценил, оберегал, иногда даже вцеплялся в загривок ногтями, лишь бы одному остаться, из-за этого и думалось, что Хосок справится, а вот насчёт сохранности зеркала мужчина не был уверен, потому в один из вечеров, когда смешная шутка была запита горьким вином и разъедающей внутренности тоской, не выдержал. Сказал, что наклейки с сейлор мун на ногтях будут выглядеть потрясающе, пожаловался, что деньги все решают, когда за деньги хоть и купишь звезду, но не дотянешься, устроил целую демонстрацию насчёт искусства, а затем заплакал, когда первый всхлип из динамиков донесся до ушей. Хотелось сказать кучу букв, процитировать поэтов, поддержать какими-то клише, но хён сам, потому, отключаясь, Чимин лишь напомнил, что хотел бы сходить в магазин с виниловыми пластинками, где Хосок работал до того, как ему под кожу влезли чужие позиции, уничтожая все до миллиметра. — Она очень красивая. — И умная. Юнги всегда влюбляется в тех, кто по развитию на несколько шагов впереди. Мелодичный смех будто врывается в замкнутый круг, переворачивая все вверх дном, и все в комнате переводят взгляд на его источник, который, сгибаясь и прикрывая рот рукой, цепляется за Хосока. Кажется, напряжение в комнате перегревает лампы и растекается железом в ногах. Хён к Чимину присоединяется и смеётся так же протяжно, не скрывая чувств, а у других мурашки идут и аварийный сигнал дробит перепонки, когда Хосок наклоняется к плечу младшего и прикусывает немного, как раньше, когда из-за глупости все животы срывали. Выглядит, будто очередное веселье, и только Чимин слышит всхлип, но улыбается шире и хёна обнимает, сталкиваясь взглядом с Юнги. Окружающие сами тянут уголки губ вверх, впервые дыша более менее свободно, а Юнги видит в глазах напротив сплошную дистопию. У Пака тело расслаблено и, вроде, улыбка широкая, но мужчина чувствует хорошо скрываемое несчастье, и хочется в объятиях Чимина закричать. Совсем как раньше.