дистопия

— Я думал, ты бросил курить. — Разочаровывает? — Не очень. Голос Юнги, наверное, последнее, что Чимин хотел бы услышать. Особенно в ситуации, где он нашёл чужие сигареты на балконе, и хотел хоть как-то избавиться от стресса. Все это время, что они не контактировали, мужчина пытался понять, что чувствует на самом деле. Пару раз хотелось сорваться и позвонить, чтобы эгоистично и болезненно прошептать в гарнитур «привет, Юнги», чтобы Мина на другом конце парализовало, а затем сломало всего, чтобы он рассыпался, чтобы не смог собраться. Такая кровожадность беспокоила Чимина временами, а потом он смотрел старые фотографии и, вроде, все успокаивалось. Только через время опять слезы ручьём текли и дыхание сбивалось. Мужчина помнит, как пытался спрятать голову в пледе, как от рыданий пекло лицо и как тело выгибалось в странных формах. Ему было так больно временами, что он не мог подняться, не мог успокоиться, просто не мог. Чимин все шептал в тишину, что не понимает, хватал себя за волосы и было слышно только «почему». Этих срывов было так много, а в тех же «почему», казалось, можно утопиться, но ничего из этого не прекращалось. Особенно часто болело, когда мужчина брался за ментальное здоровье. Психологиня все ковыряла, пыталась убедить, что Пак не плохой совсем, что нет его вины, а он только хмурился, сжимая замок из пальцев между ног, и переводил тему, тяжело выдыхая. Бывало, она ставила пустой стул перед мужчиной и приказывала, мол, представь, что Юнги, скажи ему, что беспокоит. И Чимин говорил, говорил, что не может, пытался шутить нелепо, лишь бы слезы не потекли снова. На стул он вообще не смотрел, потому что в груди тотчас банально война шла: мужчина ощущал, как рвётся легкое, как кости падают градом, как сердце пересыхает, становясь уродливо зелёным. Ему было так страшно и неудобно, что приходилось уходить в какие-то глобальные рассуждения. Психологиня интересовалась чем-то — Чимин отвечал охотно, а потом, прощаясь, быстро убегал. У него не получалось говорить с чёртовым стулом и вся терапия превращалась в болезненное нечто. От сеансов только мысли вразнобой, наверное, поэтому Чимин и перестал пытаться разобраться каждый четверг, а потом еще и понедельник. Ему просто не хватало сил, а на таблетки не хотелось, потому что одно размышление, один рецепт корявым почерком на бумаге, и все снова вдребезги — неужели он сумасшедший? Неужели ему действительно могут помочь только психотропные? Неужели у него никогда не получится справиться самому? Чимин знает, что его диагноз — обычная болезнь, что он у многих, что вылечиться, восстановиться возможно, что лекарства как поддержка, но внутри будто что-то против было всегда, и это что-то выигрывало. Возможно, все это же что-то и заставляло размышлять о Юнги, задаваться вопросами, биться головой об стену. Помнит ли о нем Мин вообще? Прошло столько лет, а ты убиваешься, Чимин? Любишь его? Скучаешь? А ночами опять представляешь, как мужчина в слезах захлебывается, как он волосы пытается клочками вырвать, как он не может разуться и банально попить воды. Пак себя ненавидел в эти моменты, игнорировал внутри войну, хотел собственную глотку перерезать, туловище переломать, а еще разбить глупый стул, ведь на самом деле он даже не знал, что бы сказал Юнги. Чимин злился до слез, впивался ногтями опять-таки в бедра, потому что все происходящее было противно, потому что нет ничего такого в том, что человек перестает любить, но Юнги, блять, Юнги не просто перестал, он устроил спектакль, который доломал, и Пак от тех воспоминаний все никак избавиться не мог и не может. У него голова разрывалась и дрожь постоянная, он не справлялся, у него не получалось, а самое отвратительное было в том, что сколько бы ночей он не ломал голову над тем, что же сказать Юнги, в голове ничего нового так и не появлялось. Мужчина продолжал чувствовать усталость сплошную, пустоту, горечь и разочарование. Никакой мотивации, никаких сил и желаний, и ресурсов. Он настолько выгорал, что был даже не в состоянии вспомнить силуэт и привычки Юнги. У Чимина не получалось работать, развлекаться, но он все равно продолжал обожать то самое «перегорел», потому что хотя бы так его не мучили кошмары и тот же Мин. Мужчина мог сутками не вставать с кровати, питаясь одной водой, но в то же время он чувствовал себя как никогда хорошо, а потом снова возвращались одни и те же мысли, движения, страдания. Чимин снова не мог избавиться от Юнги в голове, он то убивал его, то прощения просил, то выговаривал сотни страниц, то молчал, рассматривая стену. Чимин представлял, фантазировал, думал, а мир вокруг двигался, заболевал и выздоравливал. Иногда у мужчины появлялись мысли прославиться. Он изображал в своей голове, как его имя повсюду в интернете, в каком шоке Юнги, когда смотрит с ним очередное интервью, но все это заканчивалось на вопросе «зачем?». Чтобы бывший вспомнил? Чимин ощущал себя сумасшедшим из-за подобного, а Мин строил новую жизнь, и кто здесь действительно идиот? Чимина рвёт. То ли после голодных суток организм ослабел быстрее обычного, то ли старая рана на легком снова загноилась, разъедая швы и разрываясь до диафрагмы, но его рвет прямо на балкон ниже и до омерзительного запаха изо рта, жаль только, что Юнги не замечает, как плечи в судорогах танцуют над перилами, а губы трескаются от напряжения. Или ничего не происходит, а рвота остается на уровне метафоры? Чимин уже не понимает, что с ним происходит, он был уверен, что падает возле перил, но на деле только стоит, будто наблюдая за ночным городом. — И все же курить вредно, особенно с твоей аллергией. Чимину хочется кричать — не в подушку, как во время чертового обострения, не закрывая рот, а до побеления костяшек в звёздное небо, которое из-за небоскрёбов и фонарей не видно совсем. Даже луна в другой стороне, когда мужчина нуждается зацепиться взглядом и не отпускать. Снова кругом одни предатели. Тошнота подкатывает, заставляя глубоко вдыхать от обиды и злости. Он, блять, не понимает, на кого зол больше. Кого он должен ненавидеть и должен ли? Все эти годы тотального терпения породили удушающую аутоагрессию. Чимин прощал всем и все, пытался не обращать внимание, говорил, мол, твой комфорт на первом месте, забывал про свой, и, как следствие, уже несколько лет его мучают кошмары, приступы ярости и болезнь в грудной клетке. Он так устал пытаться разобраться во всем, а затем снова закрываться в комнате и рыдать до ран на щеках, кусать костяшки, возвращаться обратно снова и снова. Невыносимо вынашивать обиду так долго, нормально, что люди позволяют ей найти выход, Чимин знает, что нормально, но сам выходы перекрывает, потому что рамки своего же комфорта настолько стерты, что даже непонятно, а как же будет легче. В любом случае нужно лишь пережить этот вечер, а пока у Чимина внутри разруха воет, хаотично передвигаясь по всем клеткам тела, будто хочет к похожему, к родному, которое сзади стоит, обнимая себя за плечи. — Юнги, не нужно. — Я забочусь. Чимину хочется рассмеяться громко, до слез и кровотечения, но он только губы кусает и снова хватается за левое бедро, где кожа в синяках и кровоподтеках. Думал, что прошло все-таки, что больше не болит так, но Юнги как раздражитель, будто трепанацию проводит, будто нелюбимыми иглами ковыряется, желая увидеть ту самую уязвимость. Непонятно, кто и чего добивается, но коснуться хочется до скрипа зубов. Если бы Чимин мог, он бы не отпустил, не отошел и на шаг, но он не просто права не имеет, он даже не хочет знать, что на самом деле случится, если пальцы переплетутся с чужими. Это желание прочувствовать когда-то родное тело для влюблённой души адекватное, только кожа к коже и мужчине, кажется, все те обиды вспорят брюхо. Перед глазами опять пустой стул. Это неправильно, это отвратительно, ведь прошло четыре года, а Чимин все продолжает в чувствах вариться и вести себя как маленький и обиженный всеми, только что-то оглушительно орет внутри, что все действительно обидели, оставили. Он не хочет находиться здесь, но всего лишь один вечер. И снова неразбериха из мыслей долбит в череп. Ему так не хочется разбираться. Чимин вздыхает глубоко в очередной раз и разворачивается, надеясь скрыться, только натыкается на живучую чертову печаль в глазах, видит в них отражение луны, и снова хочется кинуться на шею, заплакать от бессилия и целовать из вечности в вечность, но он же сильный, черт возьми, он же не покажет, что вместо костей протезы, а внутренности превратились в гнилую кашу, он просто не может. Потому что на самом деле он слабак. Война из противоречий будто по пятам ходит, не отпускает далеко, давит на грудную клетку, проламывая, и растворяется в солнечном свете, но они в ночной темноте, и до них даже свет с улицы не долетает. Обнять? Признаться в тоске? Спросить почему? Чимин устал, Чимин жить вот так не хочет, когда от приступа к приступу, когда на завтрак самокритика вместо яичницы, а самоненависть вместо дневного сна. Хочется сбежать прямо с балкона, но Юнги улыбается горько, будто понимая, и отравление как диагноз уже чувствуется на языке. Снова мерещится, что живым он отсюда не выйдет, что кожа превратится в лаву. — Не нужно. Он не думал, что Юнги волнуется, не думал, что все его заботы все ещё старшему принадлежат тоже, но разделенная боль совсем не облегчает, она злит пуще прежнего, потому что Чимин хоть и представлял, как мужчине напротив больно, но надеялся, что все же он счастлив. Человек, который подарил ему столько тепла, нежности, любви, который пытался помочь, был рядом и учил рисовать, который хихикал, когда в очередной раз холодный нос об ребра, который улыбался широко при встрече, должен был быть счастлив, а Чимин видит такую же тоску, как у него самого, и даже противнее становится. Ладно он, но Юнги? Как Юнги не смог стать счастливым? И как Юнги не перестал испытывать к Паку ту чертову жалость? Они не просто бывшие, они люди, которые даже контакт сохранить не смогли, не остались приятелями, не отослали ни одного «с днем рождения» в очередном месенджере. Они не расстались, они распались на чёртовы атомы, проломись с треском, никто из них не имеет права думать о другом, пока не научаться думать о себе. Так что Чимин против, Чимин хочет устроить революцию. — Не нужно, Юнги. Он хочет попросить остановиться, но он просил уже сотни раз огромное количество времени назад, неужели ему нужно приказывать, кричать, чтобы до мужчины напротив дошло, что все закончилось? Все переживания пора скинуть в выгребную яму и засыпать землёй. Поставить банальную точку и не бояться закрасить стены в любимой квартире, но дело в том, что сам Чимин, видимо, понял это только сейчас. Мужчине кажется, что он задохнется от навала эмоций. Кровь будто снова реинкарнирует в лаву после сгустков гнилья, злость бурлит с привычной горечью, а пальцы непроизвольно сжимают перила. Ему надоело задыхаться без Юнги, но проблема в том, что и с Юнги ничего не изменится. Дело не в наличии отношений, невзаимной любви и словах от бывшего партнёра, дело в самом Чимине, который каждый раз обещает себе, что все исправит, но спустя месяц или два снова бьётся затылком об стену, вытирая слезы и кровь с губы старым свитером. Он так и не нашёл нового психотерапевта, так и не пропил курс снотворного, не съездил к врачу, не начал следить за питанием. Он из раза в раз продолжал ненавидеть свое отражение и делать все, что только разрушало. Новый цвет волос помогал себе нравиться, но только первое время, потом же оставалась иллюзия, что все в порядке, новый свитер помогал принимать свое тело, но со временем и он не делал мужчину краше. Чимин все пытался как-то убежать и доказать всем хотя бы внешностью, что все в норме, но укусы под водолазкой от собственных кошмаров весь его цирк опровергали. Гадость, такая знакомая и до отвратительного приторная. Чимин чувствует её и руку Юнги на своём плече тоже. Старший совсем немного сдавливает, проговаривая сквозь зубы, продолжая ломать. — Я счастлив в браке. — Ты заслужил. — Ты тоже. — И я счастлив. Чимину все кажется, что они за несколько лет смогли стать хорошими актёрами — поломанными, но снаружи без единной трещины. Юнги воздух втягивает, будто у него весь скелет плохим скотчем зафиксирован, и приходится напомнить себе в очередной раз, что сердца нет, что ничего не разбивалось, что они все выяснили уже давно, что нужно подождать всего вечер. Только ничего они не выяснили, оставили недопонимая с надеждой, что само решится, но не решилось, даже хуже стало, а сердце и до всего этого было разбито. У Чимина не тело, а пустая туша, которая тяжёлая слишком, и мысли шепчут, что мужчина в очередной раз трусит, раз на самом деле выяснить хотя бы сейчас ничего толком не может, идти дальше не может. Будто он застрял в тех годах, когда поцелуи со вкусом горелого ореха после зерен из Кении и на следующий день полупустая квартира. Только он действительно там застрял. Хочется плакать над тарелкой с творогом, хочется злиться и кусать ручки, у которых закончились чернила, хочется толкать Юнги в стену и выпускать злость, избивая подушку, хочется жить, а не прятать взгляд и отвечать «ну, выживаю». Если бы он раньше дал выход всем своим чувствам всего бы этого не было. Чимин так сильно желал, чтобы Мин был в порядке, что совсем забыл про себя. Он тогда снова натянул свою глупую маску, а теперь еще и задаётся вопросом «почему». Почему? Да потому что он думал, что агапэ — романтично, а любовь эта на самопожертве его только разрушала. Ему нужно было выпустить эмоции, спросить все, что беспокоило, обидеть Юнги, обвинить, неважно. Ему нужно было быть настоящим, искренним, пускай Мин подумал бы, что он слабый и жалкий, пускай, это все равно не имело бы смысла, ведь хотя бы сейчас Чимин был в порядке, а не на грани. Он сделал так много ошибок, он так сильно унизил сам себя, а теперь у всех все в порядке, даже если они грустят временами, даже если Юнги сейчас выглядит разбитым, Пак знает, что у него все в порядке, Чимин же, получается, идиот, который поверил себе, что не он один топчется на месте, когда на самом деле все далеко впереди. У всех все в порядке, Чимин же идиот, который хочет сдвинуться с места. Наверное, потому он руку с плеча сбрасывает и сквозь зубы цедит болезненно: — Я очень счастлив. Юнги не отвечает, Чимин знает, что уже несколько минут он один. Как обычно один в той самой темноте, которая самая тёмная перед рассветом, которая, вроде как, трамплин, которая всего лишь очередное испытание, которая должна поддерживать, но в неё только хочется выкинуться. Чтобы ни лоскутка от свитера, ни постоянных терзаний и отросших корней. Чтобы ни следа. Такое навязчивое желание пропасть так часто посещает, что уже не страшное. Мужчина может спрыгнуть, может залезть еще выше, может закричать, может догнать Юнги, чтобы в лицо выплюнуть червоточину и показать обглотанный болью скелет. Вот так ты хотел лучше, Мин Юнги? Пожинай плоды. Но Чимин не двигается даже, потому что слезы эфемерно по лицу текут и по классике прячутся в вороте свитера. Он по-настоящему даже заплакать не может, потому что сил не осталось, потому что опять непонятное состояние и хочется выкинуть телефон. Он правда думал, что сможет сказать Юнги все, что скопил за те ночи рассуждений? Все это хаотичное, грязное, иногда бессмысленное, но продолжающее тревожить? Мужчине просто нужно избавиться, просто выговорить всю ту боль, сжать чужие пальцы и громко стучать носками ботинок об стену или пол. И все имеет смысл только если Юнги услышит и поймёт, он обязан понять, обязан обнять и рыдать так же громко. Чимин сломанный, неправильно собранный и совершенно запутавшийся в собственной жизни, он самый настоящий пример боли и грусти, любой бы зарыдал, если бы увидел хотя бы одну эмоцию, которая с вечным спокойствием Чимина не вяжется совсем. Но мужчина по натуре уже робот, у которого выработанная годами схема, у которого один ответ и вечно ровная спина. «У меня все в порядке». Ему самому уже смешно, ведь он буквально пару минут назад подумал, что тоже хочет быть в порядке, а теперь проглатывает переживания и продолжает стоять. Ему всего лишь нужно сказать Юнги, как было больно, Чимин уверен, это решение всех проблем, всего лишь закрыться на балконе и поговорить, только отчего-то он чувствует себя неуверенным. А если действительно поможет? Если действительно станет легче, что потом? Мужчина привык жить в агонии, самоненависти, в боли, как он будет жить, когда будет в порядке? Это так страшно, а еще его самолюбие, которое как бы не было перемотано изолентой, тоже против разговора с Юнги. Никто не должен знать, что Чимин все годы думал только об одном мужчине, у которого обручальное кольцо и жена, по разговорам других, потрясающая. Противно. Но от себя ли? Или как раз таки от бывшего партнёра? Как жестоко и глупо пытаться спасти другого, делая вид, что без него легче, что сам в порядке. Юнги говорил, что без Чимина он хотя бы дышит, а сам, наверное, задыхался, потому что без Чимина он не привык, потому что у Мина тоже проблем куча. Юнги важно быть нужным, даже чтобы нуждались. Он так себя тешит, гордость свою кормит и пытается как-то на нужде в нем выехать. Опять истерика, Чимин? Юнги все решит. Только не решит ведь. Юнги ничего не может, только иллюзии создавать горазд — прям жалкое зрелище. Делать из себя сильного, понимающего, а потом обвинить в слабом состоянии ментального здоровья, обвинить во всем подряд, даже в том, что не вынес мусор, это выглядит смешно. Чимину бы остановиться, потому что опять все эти мысли превращаются в самое настоящее месиво. Он снова не понимает, что чувствует и на кого злится. И почему былое отвращение после касания Юнги исчезло? Почему Пак долгие годы представлял объятия и поцелуи и ощущал только мерзкое, а сейчас хочется всего Юнги трогать, и чтобы он гладил по волосам, как раньше? Чимин нуждается в объяснениях и утешении, вот, наверное, и весь ответ. Он так долго делал вид, что способен справиться, что время не вылечило, а покалечило сильнее. Чимин — слабак, потому что даже себе признаться до конца не может. Он посредственный. Юнги раньше говорил, что мужчина не такой, как все, что он умный, сильный и удивительный. Называл особенным. Так почему он перестал особенного Чимина любить? Из-за проблем с ментальным здоровьем? Но они начались гораздо раньше этих отношений, а Юнги продолжал любить и с ними, тогда почему же он шептал о их будущей семье, а потом бросил? Почему Мин, который обычно не заходит даже в социальные сети, стал так много бывать онлайн, стал так много показывать личного? «Ну моя нарисовала меня», когда дома целый артбук от Чимина и ничего больше банального спасибо за все рисунки. Больно. Снова больно. А Чимин так хотел быть особенным. — Ты выглядишь потухшим. — Много работы. — Тебя только это волнует? — Знаешь же, что нет. Сокджин будто постарел. У него морщины вокруг глаз и кожа серая, руки трясутся в такт Чимину, а волосы ломкие совсем, заметно сильно. Поддержать бы, но помятый внешний вид собеседника злит ещё сильнее, ведь им даже тридцати нет, а они уже себя запустили, сломались. И страшит, что неисправимо это. Неисправимо, потому что и не пытаются. — Ты пробовал заниматься тем, что тебе нравится? Или так и работаешь с Намджуном над делом его жизни? В ответ мужчине тишина оглушающая (опять она) и не менее тяжёлое дыхание где-то рядом. Сокджин пытается за ту самую неуловимую луну зацепиться взглядом точно так же, как и Чимин, но облака будто против: нависают серым полотном и грозятся маленьких людей не из романов разбить. — Ты не писал мне, хен, ни разу не написал. Чимин чувствует слабость, желание замолчать и напряжённый взгляд собеседника, только говорит почему-то один Пак, а обида сама из груди рвётся, будто достигла предела и не знает уже, куда деваться. — Ты обещал, что освободишься и свяжешься со мной, ты все эти года был так сильно занят? Сокджин снова молчит, а Пака трясет уже, будто он в истерике очередной. Ему холодно, его зубы стучат друг об друга, а ладони со следами от ногтей фиолетового цвета. С Джином они были до всего этого больше всех близки, наверное. Перед ним плакать было не так и стыдно, хотя Чимин голову опускал как можно ниже и губу закусывал, чтобы еще и не слышно было, но смотреть на себя разбитого все равно позволял. С хеном можно было поговорить откровенно, было менее неловко, чем перед другими, а еще к чему-то прийти и зарядиться хоть какой-то мотивацией тоже было можно. Они были лучшими друзьями, а стали никем. — Когда ты уехал, Юнги сказал Намджуну, что на самом деле вы расстались из-за того, что тебя эти отношения не устроили. И выдыхает, наклоняя голову, будто так же хочет разбиться. Чимин пытается сказать, что ему не обязательно прыгать, ведь в отражении уже точно не здоровый человек, но молчит, не прерывая. Он потом Сокджина засудит и попытается вытащить, сейчас же нужно услышать ответы. — А Намджуна ты знаешь. Он же за друзей всегда, но глупый просто пиздец. Юнги тогда пил очень много, плакался, как тебя не хватает, а ты в Японию собирался. Для всех нас выглядело так, будто тебе вообще плевать, когда Намджун каждую ночь с Юнги возле унитаза. А потом он в больницу попал. Допился, блять. Сокджин снова вздыхает громко, будто ему не просто неприятно это вспоминать, но и не хочется. Наверное, он бы вычеркнул те дни из своей жизни. Чимин чувствует, как мужчина рядом напрягается еще сильнее, а это только сильнее нервирует. Хен переносицу трет и опять на город смотрит, опираясь на перила. — Это для всех стресс был. Юнги похудел сильно, а его кожа была такой, что даже страшно вспоминать. Понимаешь, как выглядело? Ты в Японии счастливый, строишь карьеру, а Юнги здесь чуть ли не умирает. Мы все договорились сначала, что это ваш выбор, что мы его уважаем и дружить все равно будем. А когда все это с Юнги случилось, мы про тебя стали думать, как про предателя какого-то. Только Хосок тебя оправдать пытался, а потом все и с ним поссорились. Намджун ему до сих пор простить не может. — Он соврал. Сокджин дёргается от неожиданной интонации. Чимин знает, что звучит так, будто его вот-вот и разломает напополам, но впервые не хочется оставлять все, как есть. Вот почему Юнги смотрел на него так, это была не тоска, это вина была. Он всем солгал, он за четыре года так и не признался, у него друзья были, а Чимин почти все тех же друзей потерял, Чимин один пытался для чего-то выжить, думалось раньше, что для себя, а сейчас совсем неясно, да и ресурсов нет разбираться в этом всем дерьме. У мужчины в голове срочная тревога и все в красном цвете, потому что он понял, почему же Мин так сильно избегал его взгляда. — Он соврал, хен, это он меня бросил, это он сказал, что больше так не может, что я только на дно его тяну, что я бесполезный, слабый и приношу одни проблемы, что все это привязанность. Он сказал, что мне нужно лечиться, что я его доведу скоро. Я не бросал его, хен, это он. Из-за слез Чимину ничего не видно, даже фонарей, зато он чувствует запах какой-то древесины и холодные руки на щеках. Сокджин шепчет что-то и пытается успокоить, стирая влагу с лица, а у мужчины в груди болит так сильно, что невозможно даже стоять. Он шатается и ударяется боком об железную ограду, чуть ли не сваливаясь с ног, но Джин ловит, тут же прижимая к себе за поясницу, и продолжает что-то шептать, свободной рукой массируя затылок. У Чимина в голове взрывы и непонимание. Он не злится, не обижается, ему просто пусто внутри, одиноко. Мужчине нравилось одиночество, но не когда мысли навязчивые грозятся сожрать, только в Японии, к сожалению, мысли его то и дело жрали, мучительно долго переваривая. Он же думал, что друзья его и друзьями то не были, что им все равно на него, раз даже не связались, а тут получается, что они были злы на поступок, который Чимин и не совершал. Получается, он просто так все четыре года себя мучил догадками, изводил постоянно, а все из-за чужого вранья. — Хен, пожалуйста, поверь. — Я верю, Чимини, верю. Кажется, еще немного, и Чимин действительно под землю рухнет. Снова уши закладывает, тело дрожит, а еще пульсирует в голове сильно. Он осознает, что выставляет себя жалким и слабым, но он действительно так сильно устал, что просто позволяет себе и дальше рыдать в плечо Сокджина, у которого губы трясутся. — Я думал, больше тебя не увижу, а сейчас посмотри на нас. Рыдаем на балконе Тэхена, как и раньше. — Если как и раньше, я могу сказать, что против твоих отношений с Намджуном? — Ты только что чуть не задохнулся от рыданий, узнал, как тебя подставил твой любимый человек, но все равно думаешь обо мне? Ты вообще меняешься? — Не получается. И улыбается, вытирая рукавом сопли и слезы. Немного легче, а еще мозг отказывается функционировать, потому, наверное, Чимин тычется Сокджину в шею и сопит, когда его начинают поглаживать по лопаткам. — А я думал, ты изменился. Поговорим обо всем этом? — Не хочу. Он правда не хочет, потому что за этот вечер почувствовал столько всего, что ноги кажутся ватными. Ему нужно будет подумать и все же разобраться, поговорить с Юнги, объяснить все другим, но только позже. Сейчас Чимин окружён все тем же запахом древесины, а еще Сокджин тёплый очень, и касания его как раньше совсем. Приятно, спокойно. Ресницы хоть и влажные, а нос сопливит сильнее, но напряжение все равно будто испарилось, особенно, когда хен целует в висок, сжимая в объятиях. — Я так скучал, блять, я такой эгоистичный придурок. Я должен был поговорить с тобой. Прости, Чимини. — Ты придурок, хен. И я бы обижался, но правда не могу больше, а еще ты выглядишь так отстойно, что совесть не позволяет. Сокджин смеётся беззвучно, толкая локтем в правый бок, а потом начинает целовать лоб, щеки, нос. Хен всегда тактильным и ласковым был, только черствому Намджуну это не нравилось до скандалов, потому нежиться они могли только наедине. — У меня тоже жизнь не сложилась. И снова прижимается губами к виску, улыбаясь. Намджун хёна будто сломал этой своей жаждой к бизнесу. Чимин всегда считал, что все заслуживают любви, просто нужно партнёра выбрать подходящего, а любящий искусство Джин к капиталистическому уму Намджуна уж точно не подходил никогда. Говорили, что справятся, только один почему-то оставил свои амбиции, а второй даже не заметил. — Хен, это странно, мы так давно не общались, но я так хочу все исправить. Себя спасти и тебя хочу. — Ты же знаешь, пытаясь спасти кого-то, когда сам неустойчив, ты сам себя губишь. Я справлюсь в любом случае. — Что у тебя с Чонгуком? — Заметил, да? Ты действительно не меняешься, Чимин. Ничего такого на самом деле. Он все твердит, что любит меня, вот и все. — А ты что? — А я никого не люблю. Чонгука жалко, с Намджуном удобно. — Удобно не значит, что ты счастлив. — С каких пор ты говоришь о счастье? И правда, а с каких пор? Чимин всегда счастья боялся. Он от него скрывался всеми силами, просто потому что за почти три десятка лет столько трагедий и столько последствий. Мужчине психологиня еще пару лет назад сказала, что главная его проблема — то самое дерьмовое отношение к себе. Когда себя не уважаешь, когда прячешься под плинтусом, когда вместо собственной личности чувствуешь только кусок мяса. Он привык игнорировать свои потребности, свои срывы и упадки, обвинять себя и выматывать еще больше, он, черт возьми, так привык к этому, что, кажется, из альтернатив осталась только смерть, о счастье и речь не идёт. Этого всего не исправить. Чимин постоянно думает, что ему не спастись, и такая суровая грусть окутывает, что жалостью сам к себе проникается. Ему так жаль того прошлого Чимина, у которого мешки под глазами, недосып, усталость постоянная и кровь из носу, у которого дыра вместо души и лживая обстановка вокруг. Мужчина чувствует вину перед собой из прошедшего, но настоящего, почему-то, совсем не жаль, хотя он и не отличается особо. Наверное, потому и не жаль. Ведь выглядит так же, как и семь лет назад. Хреново. Прошло так много времени, почти десятилетие, как все это началось, целых десять лет и никакого движения. Шаг вперёд и два назад. — Я все пытаюсь найти плюсы в этой жизни, пытаюсь жить, игнорировать тревогу, но не получается. И кажется, что не получится, хен. У меня банально радоваться солнцу не получается, какое мне счастье? А ты другое дело совсем. Ты всегда к нему стремился. — А я вот изменился, Чимини. Стабильность устраивает, больше и говорить не о чем. Чимин хочет возразить и, возможно, ударить по плечу, чтобы Сокджин бреда этого не говорил. Хен был самым упорным среди их кучки не совсем здоровых людей, но если тот же Пак рыдал из-за учёбы, руки постоянно опускал и занимался самобичеванием, то Джин только улыбался на неудачи и продолжал рисовать. Его могли снимать с выставок от университета, могли вообще не предлагать участие, но ни разу Сокджин не загнался из-за этого до сорванных нервов. Он был примером спокойствия и трудолюбия, а потом случился Намджун, и цель поехать в Европу превратилась в цель пройти стажировку в Корее, а потом мастерская сдавалась другим людям и любимые краски засыхали в коробках. Сейчас же Джин вообще на себя не похож, никаких следов от любимой чёрной, только знакомая усталость. Чимин правда хочет помочь хоть как-то, но дверь балкона пугает своим скрипом, а Чонгук своим диким взглядом. — Извините, что помешал. И хочет уйти, сразу же отворачивается, только Чимин за руку ловит быстрее и притягивает к себе, улыбаясь. Сокджин смеётся с растерянного Чонгука, а потом достаёт сигареты из заднего кармана Чона, и толкает его же в спину. — Чонгук, обними его уже. И Чонгук обнимает, прикрывая глаза и кусая губы от нервов. Все его тело напряжённо, а еще, кажется, он вообще контроля над собой же не имеет, потому что сжимает и впивается Чимину в бока так сильно, что останутся гематомы, мужчина уверен. Ему неприятно, Пак ощущает, а потому отходит опять туда, где и стоял с самого начала, слабо улыбаясь. Ещё какой-то час назад он представлял, как его тошнит, а сейчас не хочет вот так, чтобы рвота на балконе и разбитое нутро. Чимин тихо дверь балкона прикрывает, оставляя Сокджина с Чонгуком, и желание сбежать снова возрождается на подкорке, только теперь побег кажется чем-то жалким, а быть ещё более жалким не хочется, как и быть каким-то подобием на человеческого себя, потому мужчина выдыхает, наблюдая сквозь стекло за двумя мужчинами, и возвращается в гостиную, где воздух тугой до удушья. Чимину везёт и на Юнги он не натыкается, зато его жена уж явно нацелена узнать про мужчину хоть что-то, потому она заводит с ним разговор, а Чимин через пару минут впервые за вечер смеется без каплей грусти внутри. Она правда невероятная.