дистопия

У Чимина после вечера с давними «друзьями» лишь усталость тотальная, и даже ничего не скребется. Все, что он хочет — это лечь спать и, возможно, больше не проснуться, только глупый дверной звонок рушит все планы. Мужчина не слышал его уже уйму времени, поэтому невольно возвращается в те года, когда в этой квартире еще была горячая вода и приятный запах кофе, но полностью окунуться в прошлое не выходит — стук в дверь после чириканья заставляет прийти в себя. Он же слушал музыку совсем тихо, кому он помешал? Чимин по привычке игнорирует глазок и в голове прокручивает извиняющуюся речь, только она и не нужна вовсе, ведь перед квартирой не соседи, а чертов Мин Юнги. Пак отступает от двери, мол, проходи, и давит пальцами на глаза, надеясь, что от недосыпа мозг выдаёт галлюцинации. Он просто хотел лечь спать. Юнги заходит тяжело, неловко оглядываясь. С его плаща и волос стекает ручьями вода, а зубы стучат друг об друга, наверное, от холода. Чимин теряется в своем растянутом свитере и пижамных штанах, на которых некрасивые следы от пепла. У него за спиной кухня, которая почти полностью расписана Юнги, а в комнате валяются десятки картин на коробках, несколько профессиональных полотен и точно не его, не Чимина толстовка. Как себя вести и что сказать дальше, мужчина не знает, только как-то обречённо смотрит на чужую грязную обувь и мысленно разбивается об бетон. Пак чувствует явное удушье, как атомы в животе взрываются, но только кивает в сторону кухни, усугубляя ситуацию, кажется ещё больше. Он ненавидит себя за картинки, которые всплывают в голове, но медленно идёт следом, тихо вздыхая. Ладони чешутся, голова продолжает болеть, а перед глазами любимая чёрная чашка ещё целая, улыбка Юнги на кончиках пальцев и тихие разговоры. Пак не глупый, все понимает сразу: и зачем пришел и что будет дальше — потому сам себе прощает эту слабость в виде чаепития с Мином, и по привычке заваривает травяной чай. — Без сахара? — Без сахара. Чимин стоит спиной к уже не такому мокрому Юнги, который без спроса схватился за старое кухонное полотенце, и пытается занять чем-то руки, лишь бы они не тряслись так сильно. У него, конечно, не получается, и все становится только хуже, ведь сзади мужчина явно чувствует Юнги, который на что-то решается. В горле тут же тошнотворный комок, потому что они даже словами не обменялись, но Пак только сглатывает, грея руки об чашку, и быстро идёт в комнату, зная, что его не оставят в покое так просто. Юнги совершенно неудивительно идёт следом, а через несколько секунд уже сильно тянет за запястья. У Чимина горит грудная клетка и дыхание, кажется, тухлое, гадкое, омерзительное, будто вся дрянь из организма разом пытается выйти, больно тычется под ребра, разрывает носоглотку и разбивается об Юнги, который даже не замечает, как сильно сжимает запястья. — У меня от тебя, блять, крышу сносит. Ты не должен был возвращаться. В другое время Чимин бы сгорбился, испугался, шептал бы извинения, ведь мешать жизни Юнги — последнее, чего он хотел, но в этот раз мужчина только руками дергает и окончательно выдувает все мерзость из организма Мину в лицо. Чимин больше насекомым жить не хочет, винить себя из-за других людей, жертвовать собой, разрывать себя же отросшими ногтями и делать поклон перед такими, как Юнги. Прогибаться под системы, замалчивать несогласие и мило улыбаться в лица, будто внутри не блядское противостояние? Он больше не сможет, потому что не умрет, а подохнет, потому что перед глазами опять Юнги, который злится, как несколько лет назад. Психологиня говорила, что злость всегда должна найти выход, и либо она все-таки выходит, либо отражается обратно в Чимина, и этот путь отражения он наизусть знает. Кошмары, галлюцинации, обсессия как вечный спутник. У мужчины только от воспоминаний все тело дрожит и перед глазами темнота. — Ты и без моей помощи совсем, блять, свихнулся. С какого это я не могу вернуться в свою страну и в свой дом? И толкает в стол, громко шипя и потирая запястья. Чай как-то быстро растекается вокруг чашки, а Юнги выглядит дико, будто готов разорвать на части и каждую из них расцеловывать часами. Чимин только смеется нервно и снова врезается ногтями в свои бедра. Он чувствует желание, возбуждение ударить и слизывать языком с чужих губ кровь, он чувствует этот чертов адреналин и уже не любовь — помешательство, которое бурлит и пытается толкнуть прямо в руки Мина. Самое радостное и одновременно отвратительное, что в глазах Юнги Чимин видит то же. Мужчину от Пака ведёт, он снова ползёт взглядом по татуированным рукам, по следам от краски, по виднеющимся ключицам, по бедрам и останавливается в области рта, облизываясь, наверное, больше подсознательно. Юнги пришел ругаться, снова обвинить всех, лишь бы не себя, пришёл, чтобы снова почувствовать себя лучше, а еще потому что Чимин для него всегда был искусством, которое сводило с ума и возвращало к жизни. И мужчина это знает, он знает, какая он слабость и какая боль для Мина, знает, что одно его движение и они будут в кровати, где с его стороны будут тихие стоны, а Юнги будет рычать и шептать, как ненавидит, что Чимин справляется так хорошо. Но так же Пак знает, что Мина дома ждёт потрясающая жена, которая не заслуживает ничего из подобного. И только из уважения к женщине, Пак не набрасывается, как хищная змея, даже если подраться еще и зубами, все равно хочется. Мужчина размеренно дышит, представляя перед собой квадрат, и снова смотрит на разъяренного Юнги. Только зря, потому что сердце щемит и слезы на глазах тут же, потому что усталость уже хроническая, а у Мина все еще волосы после дождя очаровательно пушатся и вьются, потому что Чимин никогда не хотел быть для кого-то всего лишь страстью, даже если длиной в десятки лет. Они стоят друг напротив друга — всего лишь одно слово и они смогут разобраться, отпустить, разойтись, но у Чимина нет даже желания, он просто хочет избавиться и от Юнги, и от чувств, и вечного ощущения неполноценности. Чимина бьет, кажется, в судорогах, его из жара вкидывает в мороз, а потом обратно, он задыхается, но все равно медленно подходит к мужчине напротив и сразу же приближается рукой к щеке, прикрыв глаза и остановившись так близко, что почти никакого расстояния между носами. Пак чувствует запах из прошлого, чувствует, как напряжённо чужое тело, но медленно ведёт пальцами по щеке, гладит, рисует круги и линии, снова гладит и снова вдыхает аромат. Его дыхание оседает на чужих губах, а все такие же чужие руки находят себе место чуть ниже его талии, но Чимин все гладит и дышит, гладит и дышит, гладит и… — Убирайся, Юнги, убирайся, блять, к черту. И толкает снова так сильно, что Мин летит лопатками в стену и шипит от боли, закрыв глаза. Они знают друг друга так много лет, что для каждого подобная потасовка была ожидаемой. Чимин даже не надеется, что Юнги все-таки уйдёт, и это злит ещё сильнее, потому что он, наверное, впервые действительно хочет избавиться от гнойника внутри. Мужчина снова подходит к Юнги вплотную и хватает за челюсть, заставляя смотреть себе в глаза. В нем океаны боли, кажется, каждое нервное окончание коробит, но он только сжимает пальцами чужой подбородок и дышит не просто тяжело — воздуха Юнги лишает. — Ты думаешь, что только тебе больно, да? Только Чимин может страдать, а остальные счастливы? Блять, ты как был эгоистичным куском дерьма, так и остался. Юнги плюется словами, но даже не двигается, не пытается вырваться. Наверное, его заклинило так же. В комнате среди старых картин, сумок, пыли и фотографий его затапливает так же, как и Чимина. Ему больно, он рушится тоже, но Паку впервые не жаль, потому что это не его проблемы, потому что его вычеркнули, потому что от него не зависит больше ничего. В этом вечере у Чимина выгорание, обида и даже, возможно, ненависть, а у Юнги синяки и очередная попытка выставить себя чёртовым героем. Он так и не научился признавать собственные ошибки, остался упрямым ослом и даже не замечает, как опасно ходит по чужим осколкам. — Ты сам себе веришь, Юнги? Нахуя ты пришел сюда с этим, если знаешь, что меня всегда волновал только ты. Что я готов был у твоих родителей на коврике ночевать, лишь бы вы помирились, так какого хрена ты обвиняешь меня сейчас в том, что я никогда не думал о тебе? Чимин никогда не дрался и в принципе не видел чьих-то драк, но оставить красный след на чужом лице кажется таким приятным, что он только сдавливает челюсть в руках и дышит будто огнем. Раньше он бы не смог защититься, а сейчас пускай даже Юнги сломает, но собственную оборону наконец-то выстроит. — Я все для тебя и ради тебя, сука. Можешь говорить, что я был плохим партнёром, но никогда не обвиняй мне в том, что я плевал на твои чувства. С каждым новым словом Пак ощущает, как дрожит чужое тело. Он мгновенно чувствует вину и страх за Юнги, но сразу же отгоняет подобное, потому что ситуация все больше накаляется, а Мин пытается ее контролировать каждым словом и действием. — Ты действительно был плохим партнёром, Чимин. Чимин скалится и убирает руки от лица мужчины напротив. Юнги с ним играется настолько очевидно, что даже смешно. Ему больше не хочется раздавить в своих руках кости, но воздух, кажется, наполнен токсинами и от этого эмоции только становятся острее, перебивая вспышки здорового разума. Пак снова приближается слишком близко, не разрывая зрительный контакт и вдавливая тело бывшего в стену. Он плавно скользит руками по изгибам Юнги и склоняется к уху, шумно выдыхая. Мин не пытается оттолкнуть или сказать хотя бы что-то, всего лишь стоит статуей, ожидая. — А ты действительно все еще дрожишь из-за меня. Юнги, наверное, всю жизнь стыдился своих чувств, всю жизнь прятал одни за другими, и весь яд, которым он забрызгал целую комнату, продолжает отвратительно пахнуть желанием. Чимину мерзко, но он медленно зажимает между губами чужую мочку уха и облизывает языком, надеясь, что сердце остановится прямо сейчас. — Я просто хотел тебя любить, понимаешь? Я хотел любить тебя все чёртову вечность, я хотел, чтобы ты любил меня, блять, тоже. Я знал, я, блять, знал, что у всего есть конец, я знал...Юнги, блять, знал, слышишь? Я знал. Чимин задыхается от отсутствия слез, от досады, от всех тех лет. Он так чертовски устал, его колени дрожат, как и Юнги, а губы то и дело цепляют всю ту же мочку уха. — Но я просто продолжал думать, что мы справимся. Самое, блять, мерзкое, что ты продолжал тоже. Ты предложил жить вместе, ты хотел купить собаку...И я ненавижу тебя за то, что ты же знал, что не останешься со мной, но ты продолжал мне, блять, врать, ты продолжал уверять, что мы со всем справимся. Говорил, что я твой дом, а сейчас говоришь, что я отвратительный партнёр? Комната мгновенно погружается в темноту, а затем пестрит ярким. Воспоминания мешаются с настоящим Юнги, который испуганно стоит возле стены, а затем что-то внутри щёлкает и срывает все глушители окончательно. — Почему ты продолжал говорить мне, что все в порядке? Ты же видел, как мне было плохо. Я, блять, рыдал часами перед тобой, я умолял сказать, что ты на самом деле чувствуешь, так почему? Чем я заслужил все это дерьмо? Почему у тебя потрясающая жена, а у меня транквилизаторы ебанные всегда с собой? Мужчина швыряет все с полки рядом, игнорируя знакомое чувство удушья и никакого осознания происходящего. Чимина нельзя сломать, как и всех тех, кто сломан, но отчего-то в груди только ребра дребезжат и самое сильное воспоминание, как метка или трибунал. Белое постельное белье, грязь на ботинках, плащ вместо пальто и даже не крик — широко открытый рот с ломкой во всем теле. Тогда хотелось убиться как никогда сильно, но эмоциональный фон был настолько перегружен, что сил хватило только на короткий сон. — Я все эти года жил с мыслью, лишь бы ты был счастлив. Я ни разу не потревожил тебя, я даже не требовал объяснений, хотя, блять, ты обязан был, слышишь? Ты обязан был мне все объяснить. Снова война между чужими точками зрениями, только Чимин уверен, что точка Юнги не заслуживает существовать. Болью, страданиями, враньем и жалостью ты не защитишь ни себя, ни своего близкого человека, ни то, что между вами. Устраивать драму, истерики и вечно обвинять всех подряд, включая свое отражение, никогда не будет равняться попытке устроить утопию. Все рано или поздно сломается, рухнет под обломками, и в лучшем случае пострадает только одна сторона. Чимин улыбается болезненно и осторожно хватает Юнги за запястье, тычась лбом в плечо. Ему невыносимо и в груди зудит все, потому что не бывает так, чтобы только кто-то один, потому что заденет всех. Так чертовски глупо думать, что страдая, ты помогаешь кому-то, что через боль можно кого-то спасти. Жертвовать собой и убегать от разговоров — жалкое какое-то зрелище. Чимин все это время думал, что только Юнги вел себя глупо, но чем сам Пак лучше? Смирился с тем, что внутри чёрная дыра, оставил любые попытки разобраться и растянул на долгих четыре года. — Объяснить? Что тебе нужно было объяснить? Я устал от тебя, блять, я устал от твоих истерик и вечно плохого настроения. Если бы я тебя не поддерживал тогда, у тебя ничего бы, блять, не вышло, а я не обязан делать это постоянно, тебя вообще невозможно вынести. Ты только и умеешь, что жаловаться и бояться, Чимин. Чимин ощущает себя ничтожным, маленьким и совсем слабым. Будто Юнги больше него в четыре раза, будто Юнги может сжать его в руках и не оставить даже пыли. Прежний запал исчезает от одной реплики, а ногти снова в ладонях, потому что все ведь было совсем не так, Чимин не позволит, чтобы Мин снова заставил его думать, будто он действительно жертва. Чимин не жертва и никогда ею не был, а вот Мин Юнги, который постоянно переводил и переводит стрелки, похож на жертву больше. Бедный юноша дошел до болезненной усталости, когда пытался своего партнёра вытащить из непонятной ямы, а теперь кичится своим геройством, бедный юноша теперь ходит и рассказывает всем историю бурной молодости, где пожертвовал своими чувствами ради того, чтобы спасти кого-то более слабого. О, бедный юноша. Чимину со всех этих попыток смешно только, он бьется лбом о плечо Юнги и смеётся нервно, скользя пальцами по ладони мужчины. Неужели люди действительно считают подобное самопожертвование чем-то героическим? Когда ты намеренно разрушаешь себя, отношения с человеком, думая, что можешь помочь хотя бы другому человеку? Какая-то чушь. В фразах «так будет лучше» совершенно другой смысл, Чимин уверен. «Я устал, но боюсь обсудить это с тобой», «я знаю, что тебе будет больно, но я не хочу показывать свои настоящие мысли», «мне давно плевать на тебя, но я не хочу выглядеть плохо». Пак не знает, что именно имел в виду Юнги под «так лучше» и, наверное, это и продолжает грызть его так много лет. Чимин в самом начале знакомства сказал, что не в порядке, он предупреждал на каждом новом шагу, каждую ночь и очередную встречу. Чимин постоянно пытался отговорить Юнги от этих отношений, уверял, что с его больной головой ему нет места в тесном партнёрстве, может, он заслуживает любви, но точно не тогда, когда в голове назойливые мысли. А Мин только отмахивался и обещал, что со всем справятся. Но не справились. — Опять хочешь сделать вид, что самый бедный и несчастный, а, Юнги? Вот такой Чимин плохой, играет в жертву, а как же чувства одного Мин Юнги, который все делал, да? Который успокаивал, поддерживал, помогал, да? Чимину больно до жути, он хочет себя обнять, защитить и спрятать, но от цепкого взгляда похожего на преисподнюю не уйти, кажется. Юнги его везде достанет. Везде. И не важно — будет ли это инициатива Мина или очередные поломки собственного мозга, от мужчины хочется избавиться, только Пак почему-то обхватывает чужие длинные пальцы и прикрывает глаза. Ему тяжело даются выяснения отношений, тем не менее он не сбегает, как кое-кто, а истощает себя до очередного срыва. Правильно ли это? Чимин не знает, но надеется, что проснётся без привычных пут. Пускай он закончится этой же ночью, если завтра он сможет начать все заново, то собственных нервов не жалко. — Прекрати играть в благодетеля, Юнги. Ты испортил все так же, как и я. Мужчина чувствует, как Мин обхватывает его затылок свободной рукой. Юнги нежно массирует кожу, сжимая пальцы Чимина в ответ, и выдыхает Паку в шею, откидываясь головой на стену. — Достал. Могли бы просто подраться, поорать и никогда больше не пересекаться. Чимин хмыкает и сжимает пальцы крепче. Все тело ноет и голова продолжает гудеть. Он не понимает, как им из этого выпутаться, как поступить, он не понимает. Иногда мужчине кажется, что каждый человек обречён на страдания, и все это такое паршивое, что тянет плеваться горячей слюной. Чимину всегда было жаль людей, себя жаль и Юнги жаль тоже, но, кажется, для мира, где союз закрепляется атомным оружием, все в порядке вещей. Люди несчастны, бедны и отчаянны, не существует равноправия, не существует гуманности как таковой и ценности человеческой жизни тоже не существует. Самое страшное, что подобное является нормой, а фантазия, где банально отсутствует хотя бы насилие, вызывает тихий ужас. Паку от такого мира противно, и от себя противно тоже, потому что он ощущает, как его переломали с детства, наверное, но сделать совершенно ничего не может. Даже решить проблему с Юнги не может, какая наука? Какая счастливая жизнь с признанием как личности? Какое отсутствие переживаний и искренняя улыбка? Дальше только хуже, а уже сейчас кажется, что хуже некуда. — Хватит уже друг на друга орать. Чимин не станет плакать перед Юнги снова, просто потому что уже банально стыдно. Уже привык плакать только в тишине, в одиночестве, только дома в углу, чтобы никто не увидел, и рыдать с таким постоянством перед людьми ужасно дискомфортно, но все же губы продолжают трястись и все связки разом тянет. Хочется курить и исчезнуть, потому Пак отодвигается назад и даже на мужчину перед собой не смотрит. Все тело нервно чешется, будто просится, чтобы снова расчесали до кровоподтеков, только Чимин больше не может видеть травмированную кожу, потому что ещё немного и разрушится окончательно, потому что вернётся, как в пубертате, к порезам на бедрах и сам себя за это же загнобит до сгниения, потому что сил ходить к психотерапевту больше нет тоже. Тотальная усталость и рук больше не поднять. Чимин отпускает чужие пальцы и пытается отойти, только Юнги же не отпустит, ведь они думали, что противоположности, а на самом деле два больных ублюдка, помешанных только на себе и своих чувствах. Пак замирает, стараясь, чтобы даже сердце не билось. Тело горит от смутно знакомых касаний, только полностью не удаётся вспомнить — в голове лишь улыбка широкая и более молодой Чимин, который уставший, но счастливый. Юнги так аккуратно последний раз касался его ещё когда они были в отношениях, а сейчас снова на поясницу давит кончиками пальцев, намекая на объятия. Чимин ухмыляется, поднимая взгляд. Внутри пустота и даже не боль — обида и жалость к себе. Неужели, так сложно было все сохранить? Почему Юнги отобрал его дом? Так несправедливо. В груди снова странное желание кусаться и к этому — доказать, что особенный, что сильный, что лучший и с новым домом. На балконе у Тэхена Чимин себя же уверил, что он самый обычный, что он хуже жены Юнги, но лучше своего старого наглого и тупого одногруппника, а сейчас что-то в ушах долбит, верещит о том, что мужчина уникальный. Пак облизывает губы нервно и выдыхает, заставляя мозг поработать еще немного. Он осознает, к чему все ведёт, он понимает, что скоро они поменяются местами и уже его лопатками прижмут к стене, но сначала хочется договориться хотя бы с самим собой. Чимин, будто листая журнал, пытается вспомнить все былое окружение, собственные достижения, падения, даже чертовы принципы. Он так быстро думает, что даже не ощущает, как напрягается Юнги. В голове разговоры о личности, о взглядах, о будущем, все меняется слишком быстро и только усиливает мигрень, но мужчина лишь улыбается слабо и снова выдыхает уже более расслабленно. Перед глазами какой-то малознакомый человек, который пытается как-то унизить и зацепить, а еще совсем юноша Чимин только ядовито улыбается. В тот день они познакомились с Юнги, который наблюдал за перепалкой с соседнего столика. Пак не помнит начало конфликта, но как все смотрели, как на чудака и изгоя, помнит чётко, и только Мин улыбался совсем очаровательно, протягивая вырванный листок из тетради со своим номером. — Я слушал тебя всего десять минут и уже, кажется, пришёл к разгадке вселенной. Мне понравились твои мысли, я бы хотел услышать их ещё раз. Невыносимо сильно хочется сбежать, но Чимин улыбается уже без напряжения, гладит Юнги по шее, заставляя его расслабиться тоже. Они были близки, а теперь устраивают фарс, отказываясь слушать. — Я, если честно, ещё никогда не встречал такого человека. Ты особенный, ты мне нравишься, Чимин. У Юнги, кажется, дёргается глаз, но Пак лишь продолжает поглаживать по коже, прикрыв глаза, пытаясь окунуться в прошлое, чтобы снова быть нужным. — Это странно, но мне кажется, что только после встречи с тобой я понял, что значит быть человеком. Я люблю твои мысли. Юнги перед ним уже даже не напрягает челюсть, только смотрит потеряно совсем, и самую малость, как побитый щенок. Чимин улыбается шире, ведь щенок наконец-то не он. — А ещё я люблю тебя...Ты говорил, что не можешь молчать рядом со мной, постоянно повторял, что любишь, а сейчас делаешь вид, будто все было ошибкой. Ты сам себе не противен? Юнги целует его первым. Резко, сухими губами, настолько неприятно, что желудок сводит судорогой, но Чимин отвечает, потому что падать некуда, потому что больно и невыносимо хочется обратно. Жена Юнги, мир за окном, здравые мысли, пускай все горит где-то вдалеке — Пак плюется в чужой рот, наваливаясь весом. Они поступают неправильно? Чимин не знает, что такое правильно, а что нет. Для него происходящее в порядке вещей, так почему его кто-то должен за это осуждать? Почему ради «правильного» он должен жертвовать чем-то своим? Потому что иначе можно скатиться в аморальную яму, потому что Чимин человек в самом банальном понимании, а не просто эгоист, зацикленный только на себе. Он обязан следовать концепту человечности, он и все остальные. Это необходимо, чтобы хоть кто-то хоть когда-то жил действительно хорошей жизнью. Снова чертовы идеалы рвут грудину. Раздражает до тремора и крови на деснах. На самом деле Чимин не помнит, как зовут ту прекрасную женщину, которая (неужели? неужели и правда все вот так?) вышла за Юнги, как рассказал Сокджин, по самой здоровой любви, но сделать ей больно все равно не хочется. Пускай она и не узнает, разве от этого их поступок можно оправдать? Мужчина отходит резко и пятится к столу спиной. Его мутит от осознания происходящего, от вида Юнги и от тупой боли внутри. Обещали, что все это пройдёт, но почему тогда не проходит? Почему Пак будто в адской клетке, почему он не может идти дальше, почему он настолько сломанный? Чимин снова ощущает головокружение и впивается ладонью в угол стола, лишь бы за что-то ухватиться, прийти в реальность. Важно ли все это? Неужели ему действительно станет легче, если он услышит ответ на эти «почему»? Наверное, все же куда важнее другие вещи. Как ему сделать так, чтобы выбраться? Юнги смотрит угрожающе, а Чимину только хочется смеяться, потому что мужчина напротив ни черта ему не сделает — хуже все же некуда, они оба достигли пика. — Доволен? Или хочешь доказать, что в игре «кому хуже», ты победитель? Клянусь, Юнги, я тебя ненавижу. Никогда еще эмоции и чувства Чимина не менялись настолько быстро за один вечер, все внутри превращается в калейдоскоп и взрывается болезненной нежностью. Мужчина улыбается, закрывая глаза предплечьем. Он думал, что сломался, но в очередной раз ощущает, как сыпется. Где-то на периферии Чимин видит, как Юнги двигается, а внутри от этого только невыносимее. «Я люблю тебя, Чимин». — Не подходи. — Я…Боже, блять, Чимин, какого черта? Я…Что за дерьмо с нами происходит? Юнги плачет, слишком драматично скатываясь по стене. Он всхлипывает слишком громко, что раздражает Чимина, но мужчина только стискивает зубы и выходит из комнаты, хлопая балконной дверью. Это нечестно. Юнги в счастливом браке, с хорошими друзьями, наверное, и заработком? Так почему он выглядит хуже Чимина? Почему ему тоже плохо и тяжело? Он разрушил все окончательно и не имеет права жаловаться, только у Чимина не облегчение от этих выводов, а лишь желудок неприятно ноет. Это же тот самый Юнги, который вставал рано, лишь бы встретить с ночных смен, который очаровательно дулся, когда карта Пака первой касалась терминала, который целовал в волосы и гладил по лопаткам, пытаясь избавить от кошмара. Как Чимин может наплевать на чувства Юнги? Он все еще хочет покурить и просто лечь спать, чтобы мозг отдохнул хоть немного, но хорошие люди не обязаны становиться хуже из-за плохих, так что Пак медленно возвращается в комнату и, усевшись на пол напротив бывшего партнёра, натягивает на запястья рукава свитера. Пускай больно до пульсации в голове и вот так вот руку к Чимину никто не протянет, все же он хотя бы знает, что у него есть своя рука. Пак кусает губу и немного наклоняется, вытирая лицо Юнги. Уже больше десятка лет вместо салфеток Чимин использовал рукава, чтобы стереть с лица осадки, так что этот раз не становится каким-то особенным. Разве что лицо другое. Удивлённое. — Я никогда не переставал тебя любить. Чимин кивает, улыбаясь совсем печально и как-то резко обнимая себя руками. Не переставал? Можно ли начать новую счастливую жизнь, любя ту старую? Можно ли быть в порядке, игнорируя старые живые чувства? Пак был уверен, что убивая те самые чувства, люди и возвращаются в относительный порядок, так о чем сейчас говорит Юнги? Пускай он плачет и выглядит разбитым, все же все эти года он жил более менее спокойно, а вот у Чимина так не вышло, хотя он тоже не переставал Юнги любить. Нет ничего плохого, чтобы с помощью других людей восстановить себя, избавиться от болезненной любви и научиться улыбаться, только вся эта ситуация совершенно на это не похожа. Если бы Юнги любил, он бы был таким же разрушенным или...Чимин смотрит на заплаканные глаза и вздыхает. Или нет, любовь разрушает далеко не всех, да и не все рушатся одинаково, не все показывают, что происходит внутри, и не все закрываются в комнате на долгие четыре года. Чимин не знает, кому верить больше, но кому-то поверить хочется. — Или даже не начинал. Юнги перед Паком дёргается, как от пощёчины. Смотрит совсем грустным взглядом и так же обнимает себя руками, упираясь подбородком в колени. А Чимин голову закидывает назад, снова улыбаясь. Понимает, что человек перед ним снова играет, потому верит только себе. Он в конце концов знает Мина чертовски хорошо, а его манипуляции, кажется, ещё лучше. — Ну и зачем? Чего ты хочешь, Юнги? — А ты? — Чтобы ты ушел. Юнги вытягивает ногу, опираясь спиной на стену и смотрит лукаво, улыбаясь совсем как хищник. — Лжешь. Чимин улыбается тоже, а затем вмиг меняет выражение лица и смотрит внимательно, глазами указывая путь к двери. Мужчина знает, что глаза стеклянные от горечи, но губы расслаблены и челюсть тоже. Пак изучает реакцию Юнги и хмыкает себе под нос, вставая. Мин понял, что Чимин не врет. И испугался, потому что все пошло совсем не по плану, а что там за план, мужчине не интересно совсем. — Я, может, и выгляжу отстойно, но у меня все еще осталась гордость. Думаешь, сказал о любви и можем идти трахаться? Ты такая дешёвка, Юнги. Мин играет желваками и встает следом, молча наблюдая из-под чёлки. — И забери свои старые вещи.