Никогда не

      14:40. Сладость.       — Я ведь говорила, что мы можем остаться друзьями.       Я пожимаю плечами. То, что я поняла, пока пыталась разобраться в социальных тонкостях, — что каждая фраза может содержать десятки оттенков, эмоций и деталей, известных только тому, кто говорит. А иногда может содержать ровно то, что содержит. Если кто-то и может разобраться в этом хитросплетении, то точно не я. После нашего недавнего разговора я думала, что пауза в нашем общении, так ей необходимая, может затянуться лет на пятьдесят.       Но уже через два дня она написала и предложила поесть мороженого. Она. Почему в своей голове я не зову ее по имени? Один чёрт знает.       Она хмурится:       — Это именно то, что я сказала. Отношения с тобой утомительны, но мне иногда нужен собеседник, способный понять хотя бы большую часть того, о чем я говорю. Даже если для этого мне надо повторить очевидные вещи раз пять. Да и вроде бы тебе тоже не помешает чье-то общество.       Правда в том, что у неё тоже никого нет, с кем она общалась бы регулярно, — хоть она куда нормальнее, чем я. Кажется.       — Лисс, я могу быть для тебя кем захочешь.       — Ну вот и славно, милая. Меня все устраивает. — Она отвернулась и снова склонилась над скетчбуком. Не любит, когда кто-то смотрит, но, когда заканчивает, показывает, если спросить. Хотя украдкой смотреть за тем, как двигаются ее руки во время рисования, и слушать, как шуршит карандаш, — особое наслаждение.       Кажется, я даже почувствовала облегчение, когда эти отношения прекратились. Почувствовала вскользь, где-то в промежутке между отчаянием и ненавистью к себе. А теперь это ощущение стало крепче. Я все ещё могу на нее смотреть и разговаривать с ней, но теперь все будет не так сложно. Стоит сконцентрироваться на этой мысли. Она выглядит хорошей.       Своё мороженое я уже съела, а ее стояло на табурете рядом с ней, брошенное и почти растаявшее. Скетчбук интересовал ее явно больше, чем лакомство, — да и, кажется, мороженое было просто поводом для встречи. Вероятно, скетчбук интересовал ее не только больше мороженого, но и больше меня. Хотя раз я снова здесь, стоит быть благодарнее.       Ее съёмная квартира завалена набросками, странными книгами и картинами — акрил, масло, уголь, ещё чёрт знает что. В углу стоит тяжеленный мольберт. Однажды я спросила, как она будет переезжать с этой кучей вещей, если придется. Она сказала, что просто бросит часть хлама здесь и понадеется, что новые съемщики заценят картины со скелетами, Шопенгауэра и резиновый член. А потом сказала, что пошутила. Но на вопрос так и не ответила.       На самом деле даже скелет у нее есть. Ненастоящий — но если бы был настоящим, я бы не удивилась. Сейчас он стоит возле двери в её шляпе. Она зовёт его Фредом. Ничего странного.       А ещё она подарила мне ловец снов, который сделала сама. И пару моих портретов. Почему-то они вызывают у меня дискомфорт. Где-то такой же, какой у меня возникает, когда я смотрю на себя в зеркало. Но на них я красивее. Если ко мне в принципе можно применить такое слово.       — Я закончила с наброском. Можешь посмотреть, если хочешь. — Ее голос вырвал меня из моих мыслей. Умиротворяющее шуршание карандаша стихло. — Это Будда в подсолнухах. Мне так захотелось. Но надо ещё раскрасить. Акварельными карандашами. Потом чуть размыть, и будет то что нужно.       Я взяла в руки протянутый скетчбук: если бы я ещё разбиралась в рисовании, да. Будда. Подсолнухи. Чёткие линии, привычный угловатый стиль рисовки.       — Ничего особенного. Я подумала, что Весенний Будда будет отлично смотреться в подсолнухах. Если захочешь, покажу потом готовое.       — Захочу.       — Ну вот и славно.       Она помолчала и добавила:       — Знаешь, наверное, я была резковата в нашу прошлую встречу. Надо было сделать это лучше. Но я была расстроена и чувствовала себя особенно разочарованной. Извини.       Я рассеянно провела пальцами по тонким карандашным линиям на листе. Не знаю, что ей ответить.       — Всё хорошо, Лисс.