Хроники китоволков

Дауд проснулся от удушающей боли и с застрявшим в горле криком. Он резко дернулся, когда остатки сна слетели, в агонии вцепившись в собственные руки; забившись так сильно, что попытавшись перевернуться, чтобы засунуть руки под себя, он упал с кровати. Он едва осознал боль от удара о пол; кожа горела, живот скручивало тошнотой, будто он не ел несколько дней. Вот только он ел всего несколько часов назад… Дауд с трудом поднялся на четвереньки и едва успел добраться до мусорной корзины, прежде чем его стошнило. Он судорожно прислонился к столу, пока боль вспыхивала и угасала, уходя так же быстро, как и приходя. Но пульсация в висках оставалась, шепот знакомого теперь голоса эхом отдавался в мозгу, как чертово подтверждение его величайших грехов. Больно, стонал голос, мучительно и убито горем. Больно, больно, боль… Эмили, где Эмили… – Мне жаль, – прохрипел Дауд в пустоту комнаты. Он зажмурился от вонзившего когти в грудь чувства вины, сглатывая желчь и сожаления, пока не принадлежащая ему тревога пыталась полностью его поглотить. – Мне жаль. Эмили. Она… она в безопасности, она в… Эмили… ЭмилиЭмилиЭмили… – Эмили, – повторил Дауд, одновременно понимая и соглашаясь. Он провел дрожащей рукой по лицу, приподнявшись настолько, чтобы сесть в кресло. На столе были разбросаны плакаты с наградами и карты, и он смел их все подальше, потянувшись к чертежам Башни. Он положил руку на комнату, в которой вероятнее всего была маленькая дочь покойной Императрицы, закрыл глаза, и изо всех сил пытаясь собраться, не поддаваясь потоку эмоций, ему не принадлежащих. Он будет гореть в аду за то, что сделал, за жизнь, которую забрал, за человека, которого он обрек на участь хуже смерти, но это… Это он мог сделать.