My blood is yours

***

      Кафетерий при университете экономики гудел послеобеденной толпой. Запахи еды и кофе смешивались с гомоном голосов.       Тэхён с Чимином сидели за столиком у окна. Тэхён лениво ковырял остатки салата вилкой, а Чимин, наоборот, оживлённо жестикулировал, рассказывая что-то про вчерашнюю лекцию. Его стакан с апельсиновым соком был уже почти пуст.       Внезапно Чимин замолчал. Его брови сдвинулись, а взгляд, скользнув через плечо Тэхёна, застрял где-то в дальнем углу зала.       — Что между вами произошло на этот раз? — спросил он тихо, склоняясь ближе, будто кто-то мог подслушать. — Он с самого прихода не отрывает от тебя взгляда.       Тэхён медленно поднял глаза от тарелки, не сразу понимая, о ком речь. Врагов у него хватало, всех не упомнишь. Он проследил направление внимания Чимина — к дальнему столику. Там, как всегда, сидела одна и та же компания.       Тэхён сразу же наткнулся на взгляд определённого человека. Тот сидел чуть в стороне от своих шумных друзей, откинувшись на кожаную спинку стула. Его тёмные глаза, скрытые под тяжёлыми нахмуренными бровями, были прикованы к Тэхёну. Не мигали. Не отводились в сторону. В них — холодная, гнетущая смесь ненависти, презрения и… Тэхён не хотел это видеть. Не хотел видеть на его губах эту ухмылку — знакомую, кривую, демонстративную. И в уголке этой ухмылки, как кровавая печать, ясно виднелась запёкшаяся трещина на нижней губе. Свежая.       Тэхён почувствовал, как в висках начало стучать. Он помнил этот удар — костяшки его собственного кулака о чужие зубы, хруст, тепло крови на коже. И ответная боль в сведённой судорогой руке.       Тэхён перевёл взгляд обратно к другу.       — Не обращай внимания, — сказал он ровно и взял стакан с водой, сделав глоток. — Пусть смотрит. Не в первый раз.       Чимин фыркнул. Смотрел на Тэхёна с нарастающими непониманием и тревогой.       — «Не обращай внимания»? Тэхён, ты серьёзно? — Чимин понизил голос, но в нём слышалась настоящая озабоченность. — Это же не просто какой-то завистливый парень с потока. Это… — Чимин подбирал слово, — твой брат, между прочим! А это у вас продолжается уже полтора года, — он махнул рукой, не находя точных слов для того, что происходило. — Раньше вас было не разделить. А сейчас смотрите друг на друга как на врагов.       Тэхён снова взглянул в тарелку. Полтора года. Срок, который звучал как приговор в устах друга. Он чувствовал на себе не только взгляд Чимина, но и тот, другой, — жгучий, из угла. Тэхён знал, что Чонгук всё ещё смотрит. Знал, что ухмылка уже сошла с его губ. Знал, что трещина на губе — это его отметина. И он имел на это право.       Тэхён пожал плечами. Что он мог сказать? Правду? Но правда — это слишком большое, слишком тёмное пятно. Его пятно. И пятно Чонгука. Которое скрывали под слоями равнодушия и колкостей уже полтора года. Свести его нельзя. Только скрывать. Глубже.       Он поднял глаза. Чимин смотрел на него выжидающе, с надеждой на хоть какое-то объяснение. А из угла столовой всё жёг тот взгляд. Испепелял. Как напоминание. Как обвинение. Как клятва мести, запечатанная в крови на разбитой губе. Это была война длиною в полтора года. Тихая, холодная, но война. И Тэхён всё ещё не знал, как в ней выжить, не уничтожив себя и того, кто являлся братом.       Со стороны послышался грохот посуды и чей-то громкий смех. Тэхён даже не обернулся. Он знал, что там за сцена. Уже видел это.       — Вот неуч, — ухмыльнулся Чимин, не отводя глаз от происходящего. Ему было недостаточно просто взглянуть — он всегда досматривал до конца. — На ногах стоять не может.       Тэхёна не удивляло отношение друга к людям. Так воспитали. Уже и не спросишь с него.       — Этот неуч, как ты выразился, устоял бы, если бы кто-то держал свои ноги при себе.       Чимин отвёл взгляд, поморщился.       — Пусть это будет ему уроком, — он посмотрел на Тэхёна, хлопнул ладонью по столу: — Говорят же: «Опасайся того, кто не отвечает на удар. Придёт время — он сам будет втаптывать их лица в грязь».       Тэхён чуть приподнял бровь.       — Вот как?       — Да, мой друг. Чтобы достичь вершины, нужно не раз упасть — неудачи не преграда, а плата за путь вверх.       Чимин, довольный, откинулся обратно на стул. Жаль, не было алкоголя — он бы не отказался выпить.       — Он падает лишь по той причине, что получил место в престижном университете не за деньги, как остальные, а за ум.       — Умных не любят, — будто приговор. — Проще издеваться, не думаешь? Без конфликта нет драмы, без драмы — нет зрелища. Ненавистник может быть на сцене или скрываться за кулисами, но он всегда часть действия. Порой легче вызвать смех, чем позволить публике заглянуть за ширму настоящих намерений.       — Впечатляет, — усмехнулся Тэхён. — Тебе бы философом быть. Что ты забыл на экономическом?       — Меня туда просто… запихнули, — пожал плечами Чимин. Потом склонил голову, в глазах вспыхнул огонёк: — Кстати о философах. Я тут такое нашёл.       И начал свой рассказ про какого-то там древнегреческого философа, который утверждал: «Всё течёт, всё меняется».       Чимин был болтлив. И слишком переменчив, чтобы не бросаться в глаза. На них уже поглядывали — он, как всегда, говорил слишком громко, слишком живо.       Тэхён улыбнулся, покачал головой. Похлопал его по плечу, поднялся. На экране — напоминание от матери, когда приехать. Он помнил. Такое не забывается.       Пары уже начались.       Они вышли. Один улыбался, другой снова напомнил про убийственный взгляд Чонгука.       Машина тихо скользила по мокрому асфальту, оставляя за собой тонкие следы. Фары вырезали дорогу светом, отражаясь в каплях дождя, которые учащённо били по лобовому стеклу. За окном небо постепенно темнело, переходя из серого в густой чёрный, и эта холодная сырость будто просачивалась внутрь, цепляясь за кожу инеем, оседая мурашками на обнажённых участках.       Одним нажатием стекло опустилось. В салон ворвался холодный воздух. Дождевые капли обжигали лицо, ветер гулял по салону, спутывал волосы, проникал под воротник. Встречные машины проносились мимо, оставляя за собой тихое мерцание — как стрелы в длинном тоннеле.       Покой не возвращался. То, что раньше будто успокаивало, теперь давило сильнее. Не отпускало. Душило. Сердце сжималось, дыхание сбивалось каждый раз, когда взгляд ненароком замирал там, где ему нельзя было быть.       Просьбы ничего не меняли — шаг в ответ давался слишком трудно. А по ночам, под запертой дверью, когда за окнами шумел дождь, он позволял себе слабость. Молча зарывался лицом в подушку, только там находя хоть какое-то утешение, пока внутри всё продолжало болеть сильнее. Особенно тогда, когда память выхватывала силуэт. Тот самый, у дверей теннисного корта с чёрной сумкой на плече.       Тэхён прикрыл глаза, глубоко вдохнул, позволяя ветру скользить по лицу. Он зарывался в волосы, продувал мысли. В такие минуты не хотелось открывать глаза. Хотелось остаться в темноте, где ничего не напоминало.       Но, как назло, перед внутренним взором всплывало лицо женщины, что всегда ждала — взволнованно потирала руки, выглядывала в окно, делала глоток кофе, пока рядом супруг просматривал новости в журнале. Возвращаться приходилось — в реальность, где дождь всё ещё моросил, стирая с земли зимнюю прохладу, но не тревоги.       Тэхён мечтал, чтобы дождь забрал с собой всё лишнее, оставив внутри только прохладу. Ту самую, которую он больше не чувствовал с того дня, когда рядом с ним сел тот, кто долго смотрел на его пальцы, державшие бутылку воды.       Поездка домой была как испытание. Хотелось расправить руки, вдохнуть глубже, исчезнуть. Свобода — иллюзия. Красивая, но мимолётная. Её хотелось растянуть, но до неё было не дотянуться. Он не хотел помнить, не хотел слышать голос, не хотел видеть. Но сердце — хотело. До боли. До рыданий, утопающих в шуме ночного дождя. Оно просило то, что его ранило.       А реальность — держала. Тянула назад, и проще было поддаться ей, чем, стиснув зубы, сопротивляться. Всё, что оставалось Тэхёну — эти короткие моменты. В них он чувствовал себя живым. Хоть ненадолго.       К моменту, когда Тэхён подъехал, окончательно стемнело. Дождь перешёл в слабую морось. Он постоял во дворе, задержал взгляд у ворот — вдруг в этот раз приедет. Напрасно. Снова не пришёл.       У входа его встретила женщина средних лет. Вежливо улыбнулась, спросила, как прошёл день. Из гостиной вышла другая — ухоженная, с сияющей улыбкой.       — Дорогой, — она обняла сына, — как ты?       — Всё хорошо, — ответил он, легко улыбнувшись. Не хотел портить ей вечер.       Женщина погладила его по щеке, как неделю назад. Затем её взгляд скользнул к двери, понимание осело в зрачках, и голос стал тише:       — А где твой брат?       — Не знаю, — так же тихо ответил Тэхён.       — Но ты ведь сообщил ему?       — Да, утром.       Из гостиной вышел отец. Высокий, собранный. Приветливо кивнул сыну. Но, заметив, что нет Чонгука, его лицо стало суровее.       — Опять не приехал?       Тэхён лишь покачал головой. Снял пальто. Мать бросила тревожный взгляд на мужа, словно просила — подожди ещё немного. Но все понимали: не приедет. Не ответит. Не извинится. Всё как всегда.       И снова Тэхён остался между ними. Он передавал, уговаривал, звонил, порой сам приводил. Раньше это получалось. Сейчас — уже нет. Мальчишка вырос. И теперь жил по-своему.       — Я сейчас ему позвоню, — попыталась сгладить мать, заметив тяжёлый взгляд мужа. — Уверена, он уже в дороге.       Но Тэхён знал — тот не приехал специально. Опять.       Отец посмотрел строго, голос стал жёстким:       — Не надо. Он не заслужил.       Женщина отвела взгляд. В её глазах погасла надежда. Муж прошёл в гостиную, за стол, стоявший в ожидании семьи, оставив их на пороге — одну с болью, другого с пустотой.       Раннее утро. Впервые за долгое время майское солнце пробивается сквозь окна — мягко, золотисто, почти радостно. Дом будто выдохнул после долгих дождей. Всё выглядит мирно, даже воздушно. Тэхён спускается по лестнице. Шаги — лёгкие, волосы падают на лоб тонкими прядями. Женщина у кухни встречает его коротким кивком и бесшумно исчезает за дверью.       Но впереди — приоткрытая дверь гостиной. Незначительная деталь, за которую сразу цепляется взгляд. В этом доме так не бывает. Здесь всё всегда закрыто, как положено.       Он подходит ближе. Тихо. Словно по льду. Скользит, почти не дыша. У порога замирает. Изнутри — голоса. Приглушённые, не предназначенные для чужих ушей. Одно слово, донесённое шёпотом, будто стреляет прямо в грудь.       Слово, лишающее опоры.       Сердце сбивается. Пропускает удар. Или два. А может, три.       И всё становится слишком тихо.       Лучше бы не спускался. Лучше бы не слышал. Лучше бы остался там, в темноте комнаты, где мир был ещё целым. Потому что то, что сказано сейчас — не просто звук. Это что-то, что не возьмёшь назад. Что меняет воздух. Что отбирает право на покой.       — Тэхён, — послышался шепот совсем рядом. Как дыхание.       Тэхён резко открыл глаза. Комната была погружена в мягкий полумрак. Рядом у кровати сидел Чонгук. Тот же взгляд, что с самого утра прожигал насквозь. Без стука. Без разрешения.       Рука потянулась к лицу Тэхёна — осторожно, почти с трепетом. Он перехватил её на полпути и резко оттолкнул так, что Чонгук чуть отшатнулся.       Тэхён сел на кровати. Сквозь сжатые зубы проклял себя за то, что снова не закрыл дверь. Наивно решил, что сегодня всё будет иначе. Что он не приедет. Не станет. Не посмеет.       Но Чонгук всегда находил путь. Даже когда его никто не звал. Особенно тогда.       Чонгук сидел не шелохнувшись. Глаза не мигали. Он только смотрел — жадно, будто надеялся что-то в нём прочесть. Словно наизусть выучил каждую черту, но всё равно искал новое. Снова потянулся рукой — легко, неуверенно. Хотел лишь касания. На миг.       Тэхён бросил на него тяжёлый взгляд. Предупреждающий. Осторожно зреющий на грани раздражения и усталости. Так уже бывало. В их общей квартире — где каждый давно сидел в своём углу, за своими границами. Но стоило забыться, расслабиться, оставить дверь приоткрытой — и Чонгук входил. Под утро. Под кожу. И оставался — пока не насытится, пока глаза не отпустят.       — Уходи, — голос у него был ровный, как лезвие. Не холодный — мёртвый. Уже всё равно. Он столько раз проговаривал эти границы. Достаточно было просто соблюдать.       Но Чонгук не двигался, молча смотрел. А потом выпрямился — ростом выше, взглядом тише. Будто всё ещё имел право. Будто всё ещё здесь не чужой.       И только глаза выдавали. Полные сожаления и боли, которую он не умел правильно носить.       — Прости, — прозвучало тихо. Без попыток оправдаться. Без драм.       Один глухой выдох, в котором было больше смирения, чем надежды. Но это «прости» — было слишком знакомо. Как старое пятно на одежде. Как запятая в одном и том же месте. Тэхён больше не мог на него откликаться. Он знал, когда и зачем оно произносилось. А главное — что после него всегда будет снова.       — Уходи, — повторил Тэхён на этот раз жёстче.       Чонгук молчал. Смотрел. В глазах — что-то невыносимо живое. То, чего Тэхён боялся. То, что не давало дышать. Он почувствовал, как сжимается горло. Терпение тонко звенело, как струна.       — Долго ты собираешься это продолжать? — Чонгук не отступал.       Он сел рядом на кровать, так бесшумно, будто боялся расплескать тишину. Протянул руку — неуверенно, как человек, просящий прощения не за проступок, а за своё существование.       Тэхён сразу отдёрнулся.       — Чонгук, — голос сорвался на глухой металл. — Не заставляй меня снова тебя ударить. На этот раз дело одной разбитой губой не обойдётся.       Он встал. Медленно. Как будто вырывался из чего-то липкого. Подошёл к двери. Открыл.       — Уходи.       Чонгук остался сидеть. Несколько секунд смотрел на него. Так, как будто искал что-то последнее. Как будто надеялся, что тот передумает. Что скажет что-то другое. Что сердце — всё ещё его.       Но нет.       Тэхён ничего не сказал. Выжидающе смотрел.       Чонгук встал. Молча. Без заключительной реплики. Без тяжёлого вздоха. Он вышел, за ним плотно закрылась дверь на замок. Потом и дверь ванной, что связывала их комнаты.       И только тогда Тэхён выдохнул. Впервые за этот день.