II
27 июля 2025 г., 00:19
***
Тусклые солнечные лучи лежали на дубовом столе в просторной гостиной. Тэхён спустился вниз, его шаги были почти бесшумными на мраморном полу. Запах свежесваренного кофе и поджаренного бекона висел в воздухе. Родители уже сидели на своих местах: мать аккуратно намазывала масло на тост, отец, погружённый в мысли, просматривал что-то на планшете рядом с фарфоровой чашкой. — Доброе утро, — произнёс Тэхён, скользнув по ним взглядом. — Доброе утро, сынок, — улыбнулась мать, её голос был тёплым, но глаза — чуть усталыми. Отец поднял голову и кивнул: — И тебе доброе. Тэхён занял своё привычное место. Взял тарелку, наложил омлет, бекон. Казалось, он был полностью поглощён процессом, тщательно резал еду. Но под столом его нога слегка подрагивала. Каждый мускул был напряжён, будто ждал удара. Тиканье старинных часов на камине казалось невыносимо громким. Дверь в столовую тихо открылась. На пороге стоял Чонгук. Он выглядел бледным, под глазами пролегли лёгкие тени, но держался с привычной, чуть вызывающей небрежностью. Родители повернули головы. — Чонгук-а! Доброе утро! — голос матери прозвучал чуть громче, чем нужно, старательно радушно. Она указала на свободное место напротив Тэхёна. — Иди, садись, завтрак остывает. Отец лишь бросил на него беглый оценивающий взгляд, полный невысказанного неодобрения, и снова погрузился в планшет. Тэхён не посмотрел. Он сосредоточился на кусочке бекона на вилке, словно это была самая важная вещь на свете. Но его спина выпрямилась ещё больше, плечи стали каменными. Тэхён чувствовал, как тот прошёл мимо, как отодвинул стул и сел напротив. Аромат одеколона Чонгука — что-то холодное и древесное — смешался с запахом еды. Чонгук спокойно, почти механически, наложил себе тосты, яичницу. Движения были точными, без суеты. Тишина снова натянулась, как струна. Только стук приборов о фарфор. Мать смотрела на Чонгука, её взгляд скользнул по его лицу, задержался на едва заметной, но знакомой усталости в уголках глаз. Она колебалась, пальцы теребили серебряные приборы. — Чонгук-а… — наконец начала мать осторожно, — как… у тебя дела? Всё хорошо? Чонгук поднял на неё взгляд. Глаза были тёмными, непроницаемыми. Он сделал глоток сока. — Отлично, мама, — ответил ровно, лёгкая, ничего не значащая улыбка тронула его губы. — Всё как всегда. Ничего не изменилось. Мать кивнула, но Тэхён знал — она видела, что изменилось всё. Оттенок голоса, тень во взгляде, сама аура, которой Чонгук теперь был окружён. Знала, но была бессильна. Её улыбка в ответ стала чуть более натянутой. Отец отложил планшет, сомкнув пальцы вокруг чашки кофе. Он не посмотрел на Чонгука. Его голос был низким, обволакивающе холодным, как лёд. — Где ты был вчера? Чонгук даже не поднял головы, продолжая резать тост. Ответ прозвучал легко, бездумно: — Были дела. Отец усмехнулся. Коротко, сухо. Это был звук, полный презрительного знания. Он тоже многое знал. Например, про его ночные «дела». Знал, куда утекают деньги и время. Знал, что именно оставляло тени под глазами сына и пустоту внутри. Их отношения, когда-то сносные, терпимые, испарились полтора года назад, оставив после себя эту ледяную пустыню. Тэхён ловил себя на мысли, что раньше ему нравилось наблюдать за их динамикой — строгий, но справедливый отец, энергичный, буйный, но стремящийся ему угодить сын. Теперь — только холодная вежливость и колкие уколы. — Твоё легкомысленное отношение к учёбе начинает переходить все границы, — продолжил отец, его тон стал ещё жёстче. — Заваленные курсы, пропуски… Ты думаешь, диплом сам упадёт тебе в руки? Чонгук наконец отложил нож. Он откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул мимо отца, остановившись где-то в пространстве между ними. Улыбка на губах Чонгука стала шире, но в ней не было ни капли тепла — только горечь и вызов. — У тебя ведь есть ещё один сын, — произнёс он с мнимой лёгкостью, — который всегда оправдает твои надежды на все сто. Так зачем тебе беспокоиться? Тэхён увидел, как тонкие губы отца сжались в узкую линию, как в его глазах вспыхнули раздражение и гнев. Мать поспешно вмешалась, её голос дрожал в попытке сгладить ситуацию: — Ой, ну что ты, Чонгук-а, папа просто заботится. Вы оба важны для нас. Давайте спокойно позавтракаем… Но отец её не услышал. Его взгляд — стальной бур — впился в Чонгука. — Хватит глупостей! Бери пример со своего брата! Хотя бы в ответственности! Рука Чонгука, лежавшая рядом с ножом и постукивавшая по серебру, застыла. Пальцы на мгновение впились в скатерть. Затем он медленно поднял голову. Его взгляд устремился прямо на Тэхёна. В глазах Чонгука смешались циничная усмешка, боль и… странное торжество. Уголки губ приподнялись в кривой улыбке. Тэхён почувствовал, как ледяная волна страха и ярости прокатилась по нему. Он был уверен: Чонгук сейчас что-то ляпнет — не удержится. Весь мир сузился до этого лица напротив, до опасной искры в его глазах. Чонгук медленно, нарочито неспешно перевёл взгляд с Тэхёна на отца. Голос прозвучал низко, отчётливо, с ядовитой сладостью: — Если бы ты только знал, папа, сколько примеров я с него брал… — он сделал паузу, наслаждаясь мгновением, — …по голове бы ты меня точно не погладил. Чонгук снова повернулся к Тэхёну. Взгляд стал открытым вызовом, полным мрачного удовлетворения. Он ждал реакции. Ждал взрыва. Тэхён поднял на него глаза. И его взгляд был не просто гневным. Это была испепеляющая ненависть — холодный, чистый огонь, который прожигал насквозь, обещая бездну последствий за эти слова. За эту игру. За всё, что было полтора года. За то, что происходило сейчас за этим проклятым столом. Воздух трещал от невысказанных угроз. Тэхён всё ещё держал Чонгука в прицеле, но внутри него что-то переломилось. Щёлкнуло, как перегоревший предохранитель. Эта игра, эти едкие намёки, этот постоянный холодный ад под одной крышей — всё это давно перешло всякую черту. Он оттягивал этот момент, как мог убеждая себя дотянуть до диплома, до формальной независимости. Но сейчас, под этим циничным, торжествующим видом Чонгука, под ледяным молчанием отца и тревожными глазами матери, Тэхён понял: ждать больше не имело никакого значения. Он медленно опустил вилку на тарелку. Звук серебра о фарфор прозвучал неожиданно громко. Все взгляды мгновенно приковались к нему. Тэхён посмотрел на отца. Ему не нужны были сейчас эти обжигающие глаза Чонгука, полные немого обвинения и боли. Если бы тот просто… молчал. Держал язык за зубами и руки при себе, как Тэхён его столько раз просил. — Я решил… — начал Тэхён, и голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно, холодно, без тени сомнения. Он смотрел прямо на отца, ища опору в его рациональности, — ...переехать в свою квартиру. Эффект был мгновенным. Чонгук резко дёрнул головой вверх, будто его ударили током. Всё напускное торжество, вся ядовитая усмешка испарились, сменившись непониманием, а затем — стремительно нарастающей яростью. Глаза напротив превратились в две узкие щёлочки, из которых Тэхёна сверлил взгляд такой интенсивной ненависти и боли, что, казалось, воздух вокруг них закипает. Чонгук не сказал ни слова, но его напряжённая поза, сжатые на столешнице кулаки кричали громче любых слов. Отец внимательно смотрел на Тэхёна, его лицо было непроницаемой маской. Он ждал продолжения, аргументов. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. — У каждого из нас, — продолжил Тэхён, всё ещё глядя на отца, стараясь игнорировать жгучую тяжесть взгляда напротив, — есть своя личная жизнь. Проживание вместе стало… неудобным. Для всех. — Про какую личную жизнь ты говоришь? — Чонгук выпалил резко, его голос сорвался на хрип. В нём звучала смесь насмешки и глубочайшей злости. Он наклонился вперёд, словно готовый перепрыгнуть через стол. Тэхён глубоко вздохнул, собираясь с силами. Не стал смотреть на Чонгука, не поддался на провокацию. — Мы уже взрослые люди, — продолжил он спокойно, но каждое слово било, как молоток по наковальне: — У каждого должно быть личное пространство. — Я тебе вопрос задал! — Чонгук ударил кулаком по столу. Тарелки звякнули. Мать вздрогнула, вскрикнув: «Чонгук-а!» Тэхён медленно, очень медленно перевёл взгляд на него. Выдержал паузу, встретив этот безумный, требовательный взгляд своим — абсолютно спокойным, холодным, как горное озеро. В нём не было ни страха, ни гнева, только непоколебимая решимость и отстранённость. Эта отстранённость, казалось, обожгла Чонгука сильнее крика. — Про свою, — чётко и без колебаний ответил Тэхён. Брови Чонгука поползли вверх, почти к линии волос. Шок сменился абсолютным неверием, а затем — снова яростью, но уже смешанной с чем-то, похожим на панику. Он резко откинулся на спинку стула, словно пытаясь отстраниться от удара. Его челюсть напряглась, Чонгук закусил губу, явно пытаясь взять себя в руки. Язык нервно прошёлся за щекой, будто выискивая слова, которые не мог найти. Но глаза не отрывались от Тэхёна ни на секунду. В них бушевала буря — непонимание, предательство, ярость и глухая, животная боль. Отец, наблюдавший эту немую дуэль взглядов, наконец заговорил. Голос был сухим, деловым. — Ты прав, — произнёс он, обращаясь скорее к матери, чем к сыновьям. — Извини, сын, если наша просьба жить вместе стала обузой. Ты вправе распоряжаться своей жизнью. Переезжай, когда сочтёшь нужным. Квартира твоя, ключи у тебя. — Тэхён, милый, — тут вмешалась мама, её голос дрожал, — может, подождёте хотя бы до конца учёбы? Всего пара месяцев осталась. Мне… будет спокойнее, если вы будете вместе. Тэхён открыл рот, чтобы ответить, найти слова, которые объяснят, но отец опередил. Его голос прозвучал как приговор, не терпящий возражений: — Оставь его, Йерим, — сказал он жене, но взгляд его был устремлён на Чонгука, чьё лицо искажала гримаса немого бешенства. — Он прав. Им обоим пора жить отдельно. Чонгук резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом. Он больше не смотрел ни на кого. Лицо было каменной маской, сквозь которую только в глазах бушевал неконтролируемый ураган. Чонгук развернулся и вышел из столовой, не сказав ни слова, хлопнув дверью так, что задребезжали хрустальные подвески люстры. Тэхён смотрел на пустой стул напротив. Решение было принято. Мост сожжён. И чувство… не облегчения, а ледяной, бездонной пустоты. Он поднял взгляд на мать — она тихо смотрела на него, сжимая салфетку в пальцах. Отец допил свой кофе до дна, поставил чашку с тихим лязгом и, не глядя ни на кого, поднялся из-за стола. Его шаги по мраморному полу отдавались чёткими ударами, пока он не скрылся за дверью, направляясь в фирму. Гул роскошного автомобиля за окном быстро стих. Тэхён методично, почти механически доел свой омлет. Каждый кусочек казался безвкусным, но он прожёвывал его тщательно, как будто это была необходимая процедура. Поблагодарил тихим, безличным «спасибо за завтрак» и встал, намереваясь уйти в свою комнату, подальше от этой давящей атмосферы и невысказанного горя, витавшего в воздухе. — Тэхён, подожди. Голос матери остановил его у порога столовой. Он обернулся, но не сделал шага назад. Стоял, как статуя, без тени эмоций на лице. Руки были опущены вдоль тела, пальцы слегка сжаты. — Давай… куда-нибудь сходим, — предложила она, подходя ближе. Её глаза искали его взгляд, умоляя. — В кафе? Или просто прогуляемся? Поговорим. Я так соскучилась по тебе. По нашим разговорам. Тэхён медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза были пустыми, как два омута. — О чём поговорим? — спросил он просто, без интонации. Мать растерялась. Она не ожидала такой ледяной стены. Её пальцы нервно сжали край шёлкового платья. — Не знаю… О чём угодно. О твоей учёбе, о планах. Просто посидим, как раньше. Мы ведь… давно с тобой ничего не обсуждали по-настоящему. — В её голосе прозвучала щемящая ностальгия по тем временам, когда доверие ещё не было разбито вдребезги. Тэхён измерил лицо матери долгим, тяжёлым взглядом. Он видел морщинки усталости у глаз, искреннее желание наладить связь. И это делало следующую фразу ещё горше. — Как раньше, — произнёс он чётко, безжалостно, — вряд ли уже будет. Боль, промелькнувшая на лице матери, была почти физической. Она сжала губы, но не отвела глаз. Тэхён не ненавидел её. Нет. В самые тёмные моменты после смерти отца именно она удерживала его от полного падения. Но обида была огромной, каменной глыбой лежащей на сердце. — Тэхён, — её голос сорвался на шёпот, в глазах стояли слёзы, смешанные с горечью и полным непониманием. — Что я сделала не так? Почему ты так холодно ко мне относишься? Молчание повисло густым, невыносимым клубком. Тэхён смотрел куда-то мимо неё, на серые узоры на полу. Потом его взгляд медленно вернулся к её лицу. — Ничего особенного, — сказал он тихо, но каждое слово падало, как камень: — Просто врала. Всю жизнь. Мать вздрогнула, будто получила пощёчину. Кровь отхлынула от её лица, оставив его мертвённо-бледным. — А что я должна была сделать? Тогда… — Что должна была делать? — Тэхён перебил её, его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная нить. — Для начала — говорить правду. Что по молодости залетела от отца Чонгука и родила меня, — он сделал паузу, давая этим словам вонзиться в неё: — А не пытаться годами сталкивать нас, заставлять «сдружиться», а потом вдруг, когда вам удобно, объявлять, что вы с его отцом, оказывается, «полюбили друг друга» и женитесь. Как будто всё чистая случайность. Мать Тэхёна горько усмехнулась. Звук был похож на сдавленный стон. Она закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. — Мы не хотели вас травмировать, Тэхён, — сказала она, и в её голосе зазвучало отчаяние. — Подумай, ты всю жизнь считал отцом другого человека. Того, кто вырастил тебя, любил как родного сына с самого твоего детства. Он был для тебя папой. Мы хотели… я боялась разрушить этот мир для тебя! — голос сорвался и дрогнул. — И Чонгук… Он воспринял развод своих родителей как конец света, впал в депрессию, Тэхён… Мы беспокоились о нём, — она с трудом сглотнула ком в горле: — Мы думали, что время всё исправит. Что вы станете близки как братья, и тогда правда не будет такой ужасной. Мы хотели вас защитить! Тэхён слушал её оправдания, её страх, её попытку обьяснить. Он видел боль матери, искреннее убеждение, что они поступали правильно. Но обида не сдвинулась ни на миллиметр. Защитить? Они защищали только свои удобства и интересы. Свою вновь обретённую любовь. А его? Их чувства, когда они, доверяя, сближались, а потом узнали, что не просто друзья и не просто сводные братья, а… нечто большее. Да, возможно их миры сломались бы тогда, в четырнадцать и в шестнадцать. Но это произошло бы иначе. Не так, как потом, когда правда всё же всплыла самым уродливым образом полтора года назад. Тэхён не сказал ничего. Он просто смотрел на мать, на её заплаканное лицо, на руки, сжимающиеся в кулаки от бессилия. В его глазах не было прощения. Была только бесконечная усталость и горечь от осознания, что мост доверия рухнул безвозвратно, заваленный годами лжи, пусть и с благими, как ей казалось, намерениями. Он повернулся и молча вышел из гостиной, оставив мать одну с её защитой, слезами и разбитыми осколками семьи, которую она так отчаянно пыталась склеить ложью. Путь в его комнату казался бесконечно длинным. Каждый шаг отдавался эхом в тишине огромного, пустого дома. Личное пространство. Оно начиналось прямо сейчас. И начиналось оно с бездны непонимания и боли, которую не могла заполнить даже материнская любовь. Не после такой правды. Тэхён не остался в родительском доме. Мысль о возможной встрече с матерью в длинных коридорах, о её заплаканных глазах — всё это давило тяжелее каменных стен особняка. Он решил не ждать понедельника. Обычный ритуал возвращения в их общую с Чонгуком квартиру — откладывался навсегда. Переезд начался сейчас. Тэхён быстро собрал оставшиеся вещи в спортивную сумку — несколько книг, зарядки, забытый свитер. Каждое слово матери, эхом звучавшее в голове, лишь затягивало узлы обиды туже. Он молча кивнул горничной у двери и вышел в прохладный вечерний воздух. Дорога до квартиры прошла в напряжённой тишине. Тэхён поднялся на пятый этаж на лифте, металлическая коробка гудела знакомым, но вдруг чужим звуком. Вставил ключ в замок — щелчок показался громким в тишине подъезда. Открыл. Поставил сумку у шкафа с обувью, нагнулся, чтобы снять ботинок. И тут — услышал. Тихий, протяжный стон. Женский. Сердце в груди сжалось ледяной рукой, а потом резко, болезненно ударило, заставив перехватить дыхание. Тэхён замер, согнувшись, рука на молнии ботинка. Выпрямился медленно, как под водой. Стоял, не дыша, уставившись в тёмный коридор, ведущий в гостиную и дальше, в спальни. Теперь звуки доносились отчётливо. Глухие, ритмичные шлепки кожи о кожу. Тяжёлое, прерывистое дыхание. И ещё один стон — низкий, хрипловатый, срывающийся. Чонгука. Узнаваемый даже в этом. Тэхён почувствовал, как кровь отливает от лица. Растерянность сменилась острой, жгучей волной… чего? Отвращения? Гнева? Боли? Чонгук давно не приводил никого сюда. По крайней мере, пока Тэхён был дома. Это было их негласное, но свято соблюдаемое правило после всего, что случилось. Квартира стала полем боя, но чужим — запретным. Он не стал ждать больше ни секунды. Резко нагнулся, не глядя, натянул только что снятый ботинок обратно на ногу. Взял ключи со столика. Сумка осталась стоять у двери — немой свидетель его краткого визита. Тэхён вышел в подъезд, медленно прикрыв за собой тяжёлую дверь. Как будто стараясь не разбудить спящих, а скрыть свой уход от тех, кто явно не спал. Сел в машину. Руки сжали руль так, что костяшки побелели. Двигатель завёлся с тихим рычанием. Куда? Отель? Но там, в стерильной тишине номера, мысли набросились бы на него с удвоенной силой. Его личная квартира? Пустая коробка без мебели, только холодный паркет и эхо собственных шагов — ещё хуже. Он тронулся с места, машинально вливаясь в вечерний поток. Бесконечные огни фар, красные стоп-сигналы впереди — гипнотизирующий, бессмысленный узор. И вдруг среди этого моря света всплыл другой образ. Прохладная ночь. Такси. Он и Чонгук — по разным сторонам заднего сиденья, как два полюса. Молчание. Каждый смотрел в своё окно. На скуле у Чонгука, резко выделяясь в свете уличных фонарей, темнел свежий, зловещий синяк. Тэхёну было восемнадцать, Чонгуку — шестнадцать. Два года их дружбы. И новость от родителей накануне за ужином: «Мы женимся». Смешение семей. Смешение их и без того запутанных миров. Им обоим тогда отчаянно хотелось вырваться, забыться. Ночной клуб казался идеальным решением. Легко прошли контроль — деньги или уверенность Тэхёна. Оглушительная музыка, толпа. А потом тот парень. Слишком навязчивый, слишком пьяный. Его руки, скользившие по спине Тэхёна, настойчивые, влажные. Тэхён только хмурился, пытался отстраниться. А Чонгук взорвался. Мгновенно, яростно. Как дикий зверь, защищающий свою территорию. «Не трогай его!» — и кулак, точный и жестокий, обрушился на лицо парня. Тот оказался крепким, не из тех, кто падает с первого удара. Завязалась потасовка, зверская, беспощадная. Чонгук вышел из неё живым и даже немного победителем только благодаря тренировкам в зале — боксёрская выносливость, умение держать удар. Синяк — трофей той схватки. А потом, по дороге домой… гнев Тэхёна. «Ты что, совсем спятил?» И защитная ярость Чонгука: «Он лез к тебе, придурок!» Следом громкий гневный шёпот за поворотом дома, перекрывавший шум машин. И тот шаг. Роковой. Импульс в накале эмоций, который перечеркнул все границы и всё «нормально», что ещё могло быть между ними. Поцелуй. Удар. И снова поцелуй. Слова, которые нельзя взять назад. Воспоминание оборвалось, как кинолента, оставляя лишь ощущение необратимой пропасти, внезапно разверзшейся под ногами. Знакомый поворот. Знакомая высотка. Тэхён моргнул, вынырнув из прошлого в настоящее. На экране телефона — сообщение от Чимина, полученное десять минут назад: «Дома. Заходи». Коротко, без лишних слов. Как спасательный круг. Тэхён припарковался, поднялся на лифте. Нажал на звонок у знакомой двери. Когда она открылась и на пороге появился Чимин с настороженным, но добрым взглядом, он просто шагнул внутрь. Тэхён не говорил ни слова. Ему не нужно было объяснять. Запах домашней еды, уютный беспорядок, тёплый свет лампы — всё это было таким контрастом ледяному хаосу внутри него и тому, что в той квартире с чужими стонами. — Что случилось? — спросил Чимин тихо, закрывая дверь. Тэхён снял ботинки. Только теперь заметил, что руки всё ещё слегка дрожат. Он посмотрел на друга. В его глазах не было слёз. Только бесконечная усталость и пустота после бури. — Ничего особенного, — ответил Тэхён хрипло. — Просто… не хотелось возвращаться домой. Он прошёл в зал, оставив Чимина гадать, что именно скрывалось за этими словами. Но пока что ему было достаточно просто стоять на твёрдом полу в чужой, но безопасной квартире, где не было места посторонним стонам и теням прошлого. На какое-то время. Пока. Чимин не стал лезть в душу. Он просто протянул Тэхёну холодную банку пива и устроился напротив у огромного панорамного окна, за которым раскинулся ночной город, усыпанный миллионами огней. Тихий гул мегаполиса доносился сквозь стекло, как далёкий прибой. — Отец начал таскать меня на все советы директоров, — Чимин отхлебнул пива, его взгляд блуждал по огонькам небоскрёбов. — Вводит в дела. Говорит, пора учиться. А я… чёрт, Тэхён, я боюсь не потянуть. Не оправдать. Он столько вложил… — голос друга звучал непривычно уязвимо. Тэхён кивнул, прижав холодную банку к виску. Иногда вставлял короткое: «Нормально, справишься» или «Отец не дурак, видит потенциал». Но в основном молчал. Слова казались лишними, тяжёлыми. Он делал редкие глотки, чувствуя, как холодная горечь растекается внутри, но не принося облегчения. Его мысли были далеко — в той квартире, с чужими звуками за стеной. Тишину гостиной разрезал резкий звонок телефона Чимина. Тот вздохнул, оторвав взгляд от города, и ответил, не глядя на экран. — Алло? В наступившей паузе, пока Чимин слушал, Тэхён услышал сквозь динамик знакомый голос. Низкий, напряжённый, как натянутая струна: — Тэхён у тебя? Ледяная волна прокатилась по спине. Он медленно повернул голову, встретившись взглядом с Чимином. Тот, убрав телефон от уха, смотрел на него с немым вопросом и нарастающим недоверием. Потом резко ткнул в экран, включив громкую связь. — Откуда у тебя вообще мой номер? — спросил Чимин резко, с подчёркнутой холодностью. Они с Чонгуком существовали в параллельных вселенных, их общение ограничивалось редкими кивками в университете. И лишь по той причине, что он был братом его друга. Тэхён лишь пожал плечами, когда вопросительный взгляд Чимина снова упал на него. Откуда? Чонгук мог достать что угодно, если поставит цель. — Он у тебя или нет? — повторил Чонгук, игнорируя вопрос, как нечто назойливое. Недовольство в голосе граничило с раздражением. Чимин фыркнул, циничная ухмылка тронула его губы. — Ну, позвони ему сам и узнаешь, гений, — парировал он с сарказмом. Раздался короткий, сухой смешок, лишённый веселья. — Думаешь, самый умный? Если бы он брал свой телефон, хрен бы я тебе звонил, — в голосе Чонгука сквозила злость. Тэхён устало прикрыл глаза, большим и указательным пальцем массируя переносицу. Его неотвечающий телефон лежал в машине. Головная боль нарастала пульсирующими волнами. — Какая честь, — Чимин нарочито сладко протянул, — что сам великий Чон Чонгук почтил меня звонком. Послышался тяжёлый шипящий выдох, будто Чонгук пытался сдержать ярость. Потом, сквозь стиснутые зубы: — Где он? Чимин истерично усмехнулся. — А вариант, что он где-то отдыхает? Расслабляется? Проводит время с симпатичной девчонкой — не рассматривается? Он что, обязан тебе отчитываться о каждом шаге? Тэхён резким движением руки показал «хватит, заканчивай». Ему было противно слушать этот цирк, чувствовать себя предметом перетягивания каната. Но Чонгук на другом конце будто замер. Даже дыхание в трубке стихло на секунду. А потом прозвучало чётко, без тени сомнения, как приговор: — Не рассматривается, — и сразу же, наращивая давление: — Передай ему трубку. Сейчас же. — Не дождавшись реакции, голос стал низким, опасным, насыщенным недвусмысленной угрозой: — Если он не возьмёт телефон, я приеду и буду долбить в твою чёртову дверь, пока она не разлетится нахрен на щепки. Понял меня? Чимин выпучил глаза на Тэхёна, его лицо выражало смесь недовольства и «ты-видал-этого-психа?». Тэхён, стиснув челюсть, быстро протянул руку. Он знал точно — Чонгук не блефовал. Приедет, выломает дверь Чимина, устроит ад, и друг окажется втянут в этот кошмар из-за него. — Дай, — прошипел Тэхён, почти вырывая телефон. Он поднёс трубку к уху. Выдохнул. Голос звучал устало, как выжатый лимон: — Да. На том конце снова — тишина. Густая, звенящая, а потом: — Езжай домой, — тон не терпел возражений, обсуждений, пауз. — Иначе приеду за тобой сам. Тэхён закрыл глаза. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Но сопротивление было бесполезно. Оно только разожгло бы пламя. — Хорошо, — произнёс он ровно, без эмоций. Он увидел, как Чимин снова выпучил глаза, его рот приоткрылся в немом вопросе и возмущении: «Какого чёрта?» Это было так не похоже на Тэхёна. Тот просто нажал на экран, прервав вызов, и молча протянул телефон обратно ошарашенному другу. — Тэхён, что за… — начал было Чимин. — Ничего не говори, ладно? — Тэхён резко поднялся, отрезая. Он видел изумление и негодование, готовые прорваться. Но объяснять? Рассказывать про этот удушающий кошмар? Про чувства, которые когда-то были и превратились в яд? Про то, что он однажды, вопреки всему, втюрился в парня? И не просто в парня, а в своего брата, хоть понятия и не имел об этом? Нет. Чимин был лучшим другом, но эта правда была слишком чудовищной, слишком личной. Она принадлежала только ему и Чонгуку, как клеймо. Другу не нужны были эти детали в его голове. Не нужны жалость или непонимание. — На твоём месте, — Чимин всё же не удержался, разводя руками с выражением полного недоумения, — я бы его давно придушил. Или сдал в дурку. Серьёзно. Тэхён коротко, без юмора усмехнулся. Горько. — Но ты не на моём месте. Спасибо за пиво. Он кивнул и направился к двери. Ощущение тяжести не покидало его. Оно лишь сменило форму — с ледяной пустоты на гнетущую обязанность. Тэхён снова сел в машину, завёл двигатель. Та же дорога. Те же огни. Но теперь они казались не гипнотизирующими, а обвивающими, как удавка. Он машинально взглянул на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Экран светился тускло, показывая 13 пропущенных вызовов. Все — от одного абонента. Все — за то время, пока он был у Чимина. Тэхён не тронул телефон. Не стал слушать голосовые, которые наверняка там были, — от гневных до отчаянных. Он просто сжал руль крепче и направил машину туда, куда ему приказали вернуться. В клетку. Дорога домой казалась бесконечной, и каждый метр приближал его не к покою, а к новой битве, где единственным оружием оставалась измождённая покорность. Он ехал, не говоря ни слова, даже самому себе. Слова закончились. Осталось только ожидание. Тишина в квартире была гулкой, неестественной. Тэхён вошёл бесшумно, как тень, притворив дверь без щелчка. Воздух всё ещё пах чужим парфюмом, смешанным с чем-то резким — алкоголем или адреналином. Он не стал включать свет в прихожей. В гостиной, в слабом свете торшера, на диване находился Чонгук. Он не спал. Сидел, откинувшись, но в позе не было расслабленности — только ожидание, напряжённое, как тетива лука. Его взгляд, тёмный и нечитаемый, мгновенно нашёл Тэхёна в полумраке. Тэхён встретил его на долю секунды. Ровно столько, чтобы зафиксировать присутствие. Ни удивления, ни гнева, ничего. Пустота. Затем он отвёл глаза, как от неинтересного предмета, и направился прямо в коридор, к своей комнате. Каждый шаг отдавался в тишине гулко. Тэхён хотел одного — скрыться за своей дверью. Не слышать, не видеть, не думать. Особенно не думать о сегодняшнем дне. Просто — стены, тишина, временное перемирие до утра. Но Чонгук не дал ему дойти. Как только Тэхён миновал гостиную, с дивана резко встали. Быстрые, почти бесшумные шаги нагнали его у самой двери комнаты. — Какого чёрта ты решил вернуться именно сегодня? — голос Чонгука был резким, сдавленным, как будто слова вырывались сквозь стиснутые зубы. В нём кипела смесь гнева, неловкости и чего-то ещё — возможно, паники. Тэхён не остановился. Не повернулся. Ладонь уже тянулась к ручке двери. Он попытался проигнорировать, сделать вид, что не слышит. Но сильная рука схватила его за плечо, резко развернула к себе, прижав к косяку двери. — Я тебя спрашиваю? — Чонгук стоял слишком близко. Тэхён чувствовал его дыхание, горячее и сбивчивое, улавливал запах алкоголя. Его глаза, обычно такие тёмные и непроницаемые, сейчас горели — гневом, болью, требованием ответа. Тэхён не стал вырываться. Он просто смотрел на Чонгука — абсолютно спокойным, лишённым всяких эмоций взглядом. Как гладь мёртвого озера. — Хотел собрать вещи к отъезду, — произнёс он ровно, без колебаний, без оправданий. Просто констатация факта. На лице Чонгука мелькнуло искреннее недоумение, быстро сменившееся осознанием. Он забыл. В пылу своих чувств, своей ярости, своей боли, что Тэхён объявил о переезде. Что этот дом, эта комната — уже не его убежище. Забыл, что границы окончательно проведены. Понимание ударило, как обухом. Раздражение и позёрство на его лице растаяли, сменившись внезапной растерянностью, почти уязвимостью. Он словно сдулся на секунду. — Тэхён… — его голос потерял резкость, стал тише, хриплее. Он сделал шаг назад, но не отпустил плечо полностью. Пальцы всё еще сжимали ткань рубашки брата. — То, что ты увидел. Я… Тэхён не дал ему договорить. Он посмотрел прямо в глаза Чонгуку, и в его собственном взгляде наконец вспыхнула искра. Не гнева, а предельного, ледяного презрения и усталости. — Я ничего не видел, — произнёс Тэхён лениво, отчеканивая каждое слово. — И мне плевать, правда. Он резким движением вырвал плечо из захвата, развернулся к двери, шагнул внутрь и, не оглядываясь, захлопнул её за собой. Ещё один щелчок — замок закрылся изнутри. За дверью на секунду воцарилась мёртвая тишина. Потом раздался глухой, яростный удар кулаком о стену рядом с дверным косяком. Звук был таким сильным, что Тэхён почувствовал лёгкую вибрацию в дверном полотне. Вслед за ним — сдавленное, хриплое ругательство, полное бессильной ярости и отчаяния. Тэхён прислонился спиной к закрытой двери. Зажмурился. Грудь вздымалась от ровного, но глубокого дыхания. В ушах звенело. За дверью стихло. Только тяжёлое, прерывистое дыхание снаружи выдавало присутствие того, кто стоял по ту сторону. Тэхён не двигался. Он слушал эту тишину, эту боль, эту ярость, отгороженную от него теперь не только замком, но и его собственными словами. Плевать. Пусть так. Пока так. Тэхён медленно соскользнул вниз по двери, сел на пол, упёршись лбом в колени. Темнота комнаты была его единственным убежищем.
