My blood is yours

***

      Утро в квартире было неестественно тихим. Тэхён проснулся позже обычного, тело ощущалось тяжёлым из-за неспокойного сна. За стеной — ни звука. Чонгук мог спать до обеда, особенно после вчерашних... событий.       Тэхён позволил себе минуту просто полежать, глядя в потолок, пытаясь отгородиться от гнетущей реальности. Наконец встал.       Завтрак — дело быстрое и функциональное: бутерброд, стакан сока. Он не был гурманом. Пока ел, мысленно составлял план. Переезд. Сегодня–завтра — купить самое необходимое. Остальное подождёт. Главное — выбраться отсюда. А дальше… дальше был план покрупнее. Одобрительное письмо о работе в Китае лежало в дальнем ящике, как билет на свободу. О нём тоже предстояло поговорить с родителями. Скоро.       Закончив, Тэхён направился в комнату и погрузился в упаковку вещей. Процесс был монотонным, почти медитативным. Шуршание книг, складывание одежды. Так прошла пара часов.       Из кухни донеслись звуки жизни: звон посуды, шипение масла. Чонгук проснулся. И, как обычно, встал к плите. Его фанатизм к «сбалансированному питанию» и тренировкам не знал выходных. Тэхён был уверен, что его порция уже ждёт на столе — автоматический жест, сохранившийся с тех времён, когда они начали жить вместе.       Зазвонил телефон. Резкий, настойчивый звонок. Отцовский. Он связывался с ним только по делу. Тэхён взял трубку. Голос в динамике был спокойным, но не терпящим возражений:       — Тэхён, насчёт вчерашнего разговора. Извини, но с переездом придётся подождать. До конца учебного года — всего пара месяцев. Заканчивайте учёбу как положено и вместе. Я очень надеюсь на твою поддержку брату.       Тэхён сжал телефон так, что корпус затрещал. Кровь ударила в виски. Он никогда не перечил отцу. Привычка подчиняться, страх разочаровать — всё это сдавило горло.       — …ладно, — выдавил Тэхён голосом, хриплым от напряжения. — Хорошо.       Он не стал ждать ответа, отключил вызов. Телефон чуть не выскользнул из дрожащих пальцев. Тэхён прекрасно понял, откуда ветер подул. Его взгляд, раскалённый от ярости, устремился на дверь, будто пытаясь прожечь её насквозь и испепелить того, кто по ту сторону. Отец не менял решений. Только если не вмешивалась мама. А на неё мог повлиять только один человек. С его враньем, манипуляциями, ядовитым языком.       Словно в тумане Тэхён вышел из комнаты. Двигался как маятник, качаемый бешенством. На кухне Чонгук сидел за столом, доедая свой идеальный завтрак. Он поднял глаза, и они были нарочито спокойными.       — Твоя порция остывает. Садись, поешь нормально, — сказал он как ни в чём не бывало.       Тэхён остановился напротив. Воздух вокруг него казался раскалённым.       — Что ты ей наплёл? — спросил он тихо, но каждый слог был как удар кинжалом.       Чонгук отложил вилку. Уголки его губ поползли вверх в довольной, циничной усмешке. Притворяться глупым он не собирался.       — Да ничего особенно, — начал Чонгук легко, как будто делился пустяком. — Просто коротко намекнул, что мы ещё не готовы жить одни. Что это негативно скажется на нашей учёбе, — он сделал паузу для эффекта: — Ах, да, не забыл упомянуть, что тебя настойчиво преследует какой-то извращенец. Навязчивый. И что конкретно из-за этого ты так рвёшься съехать. А я, мол, рядом — смогу защитить. В случае чего.       Тэхён стоял, окаменев. Наглость Чонгука переходила все мыслимые границы. В глазах потемнело.       — А ты, случаем, не охренел? — его голос сорвался. — Или между делом забыл упомянуть, что этот извращенец — ты и есть?!       Чонгук лишь пожал плечами, как будто речь шла о досадном недоразумении. Его интонация была сладковато-ядовитой.       — О себе я, естественно, промолчал. Зачем тревожить такую прекрасную женщину похождениями собственного сына?       Последняя фраза, произнесённая с таким притворным благочестием, стала той самой соломинкой.       Тэхён взорвался.       Рука сама рванулась вперёд, с размаху прошлась по краю стола, сметая стоявшую напротив Чонгука полную тарелку. Стекло с грохотом врезалось в стену, разлетаясь на тысячи острых осколков. Каша, овощи, соус — всё это брызнуло грязным пятном на чистую поверхность.       — Да блядь! — заревел Тэхён, голос стал хриплым от бессильной ярости. — Оставь меня в покое! Оставь наконец!       Чонгук вскочил как ужаленный. Лицо его исказилось от гнева и шока. Он сглотнул недожёванный кусок, глаза сузились до щёлочек. Не отводя горящего взгляда от Тэхёна, Чонгук подошёл вплотную. Они стояли нос к носу, одинаково высокие. Их дыхания смешивались — одно тяжёлое и прерывистое, другое — злое, шипящее.       — Нужно было думать, — процедил Чонгук сквозь стиснутые зубы, и его слова были как удары хлыстом, — когда начинал это.       Тэхён отчаянно закинул голову назад. В глазах стояли не слёзы, а чистая, неконтролируемая ярость и боль.       — Мне каждый божий день твердить, что я сожалею?! Да?! — выкрикнул он. Голос сорвался на визгливую ноту. — Так вот — я пожалел, Чонгук! Пожалел! Это была самая большая, самая идиотская ошибка в моей жизни! Ты доволен?! Чего ты ещё от меня хочешь?! Чего?!       Чонгук не отступил. Он стоял, впиваясь взглядом в лицо Тэхёна. Глаза скользнули по его губам — быстро, почти незаметно — а затем снова поднялись вверх, встретив взгляд Тэхёна. В них горело что-то дикое, неистовое и… безнадёжно тоскливое.       — Чтобы всё было как раньше, — выдохнул он, и в этих словах была не просьба, а мучительная констатация невозможного желания.       Вся ярость, вся боль, вся горечь сжались в Тэхёне в один ледяной ком. Надежда умерла окончательно.       — Да пошёл ты на хуй, — прошипел он, не крича, но с такой убийственной холодностью, что, казалось, воздух вокруг замёрз.       Чонгук дёрнул подбородком вверх. Его ответ прилетел мгновенно, с горькой, вызывающей бравадой, в которой сквозило отчаяние:       — Если только на твой.       Тэхён не стал ничего отвечать. Он просто развернулся и ушёл в свою комнату, оставив Чонгука стоять на кухне, среди осколков фарфора, размазанной еды и невыносимой тишины, наступившей после взрыва. Дверь в комнату не захлопнулась — она закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Война достигла точки невозврата. Слова были сказаны. Границы — перейдены с обеих сторон.       Ярость, кипевшая секунду назад, не нашла выхода на кухне — она сжалась в раскалённый шар под рёбрами и рванула наружу здесь, в относительной безопасности его комнаты.       С размаху, с глухим воплем, застрявшим в горле, Тэхён пнул ногой аккуратно сложенную стопку футболок, лежавшую у полураспакованной сумки. Ткань взметнулась в воздух, как белые птицы. Сумка, тяжёлая и неповоротливая, получила следующий удар — она опрокинулась на бок, содержимое вывалилось на ковёр. Книги, тетради, всё, что попадалось под руку, — летело на пол.       За жалкую минуту комната, ещё недавно почти упакованная к отъезду, превратилась в зону бедствия. Одежда, бумаги, мелкие вещицы — всё было сметено, разбросано, опрокинуто. Он стоял посреди хаоса, тяжело дыша, грудь вздымалась, как у загнанного зверя. Потом силы оставили его. Тэхён просто плюхнулся на край кровати — спина сгорбленная, руки бессильно свисали между коленей.       Долго сидел так. Дыхание постепенно выравнивалось, оставляя после бури только ледяную пустоту и всепроникающую усталость. Он завалился назад на подушку, не раздеваясь, не накрываясь. Темнота за закрытыми веками была единственным убежищем. И Тэхён провалился в неё, в тяжёлый, беспросветный сон, где не было ни скандалов, ни разбитой посуды, ни ядовитых слов.       Проснулся резко, от какого-то внутреннего толчка. Свет из окна падал под другим углом — день уже клонился к вечеру. Тэхён моргнул, протирая глаза, и замер.       Комната была безупречно убрана.       Все вещи, которые он в ярости разметал, были тщательно собраны или расставлены на свои места. Книги стояли ровным строем на полке, даже те, что Тэхён швырял. Одежда — сложена в стопки или аккуратно развешана в шкафу. Сумка находилась в углу у стены, будто его утренние старания были лишь дурным сном. Даже скомканное одеяло на кровати было бережно расправлено на нём.       Это работа Чонгука. Его молчаливый, заботливый ответ на хаос.       На Тэхёна обрушилось всё, что он так отчаянно пытался подавить. Не ярость. Не ненависть. А та самая, предательская, холодная волна чего-то другого. Тоски. Вины. Она смыла остатки гнева, оставив его беззащитным и пустым. Он вспомнил, как Чонгук всегда за ним прибирал. Как в студенческие ночи, когда Тэхён засыпал за учебниками, на столе уже стоял стакан воды и бутерброд. Как он, младший, брал на себя заботы, которые Тэхён считал неважными. С ним Тэхён чувствовал себя… не просто любимым. Оберегаемым. Как будто любое его желание, любая потребность были законом для Чонгука. Он был тем, кто стоял стеной, решал проблемы, брал на себя удар — всегда, невзирая ни на что. Даже сейчас, после всего, Чонгук пришёл и всё сгладил. Позаботился. Как о беспомощном ребёнке.       Тэхён зарылся лицом в подушку. Аромат чистого белья смешался с его собственным запахом сна. И он завыл. Тихо, глухо, в ткань. Не рыдания, а сдавленные всхлипы, сотрясавшие всё тело. Слёзы жгли, но были облегчением.       Облегчением от непосильной тяжести этой заботы, которая стала клеткой. Облегчением от осознания, что он до сих пор в этой клетке, и вырваться — значит разбить не только свою жизнь, но и что-то в Чонгуке, что, несмотря ни на что, продолжало его охранять.       Когда слёзы иссякли, осталась только та же пустота, но уже не ледяная, а измождённая. Тэхён встал, прошёл в ванную, умылся ледяной водой. Лицо в зеркале было опухшим, глаза красными.       Вышел в коридор. Тишина. Чонгука не было. В кухне царил тот же безупречный, почти стерильный порядок. Ни осколка, ни пятна на стене или полу. И среди этого идеала, на столе, стояла тарелка. Накрытая другой тарелкой, чтобы не остыло. Его обед.       Тэхён подошёл. Сел. Снял крышку. Тёплый парок поднялся к лицу. Он взял ложку и начал есть. Механически. Без вкуса. Как делал это тысячи раз за много лет. На этой кухне. За этим столом. Ложка звякнула о тарелку. И вдруг воспоминание ударило, яркое и нестерпимое.       Летний, душный день. Он только вернулся с пробежки, потный, пропахший городом и жарой. Чонгук готовил что-то. Тэхён подошёл к холодильнику за водой, их тела едва не соприкоснулись в узком проходе. И что-то щёлкнуло. Не в голове — в воздухе. Напряжение, которое висело между ними недавней ссорой, сгустилось до предела. Он помнил, как Чонгук обернулся, его глаза — тёмные, голодные — скользнули по потной шее Тэхёна, мокрой майке. Помнил свой собственный, предательский вздох. Помнил, как Чонгук, этот чистоплюй, который морщился даже от чужой чашки, не отстранился. Наоборот. Он шагнул ближе. И тогда Тэхён сам не понял, как это случилось. Чонгук одной рукой смёл всё со стола. Не от гнева. От желания. От невозможности ждать ещё секунду. Всё, что было на столе: тарелки, чашки, фрукты — с грохотом полетело на пол. Но им было уже не до этого. Поцелуй был грубым, отчаянным. Прикосновение — обжигающими. Секс здесь, на этом самом очищенном сейчас до блеска столе, среди грязи и осколков их прежних границ, был страстным. Потом были другие разы. На этом самом столе, на этом полу. Чонгук никогда им не брезговал. Ни его потом, ни запахом еды, ни усталостью. Для него он всегда был желанным. Без условий. Без оговорок.       Тэхён резко тряхнул головой. Воспоминания были сладким ядом. Он не доел, встал, оставив всё как есть. Движения были чёткими, почти автоматическими.       Тэхён вернулся в свою идеально убранную комнату. Натянул чистую футболку, куртку. Взял ключи. Покинул квартиру, снова тихо прикрыв дверь. Ему нужно было уйти. Куда угодно. Просто уйти. Дышать другим воздухом. Где не было бы этого навязчивого порядка, этого призрака заботы и этого стола, хранящего память о том, что сожжено дотла. Он вышел на улицу, в прохладный вечерний воздух, и зашагал, пытаясь ускользнуть от самого себя.       Воздух города, пропитанный выхлопами и напряжением последних дней, стал невыносим. Тэхёну нужно было бежать. Не в пустую новую квартиру, не к Чимину, куда мог нагрянуть незваный гость. Ему нужно было место, где воздух был чистым, а тишина — не звенящей, а умиротворяющей. Место, где его любили просто так. Он завёл машину и поехал к бабушке.       Старый дом на окраине, утопающий в вишнях и сирени летом, всегда встречал Тэхёна как родного. Бабушка, увидев его машину через окно, уже ждала на крыльце, её лицо расплылось в такой искренней, лучистой улыбке, что Тэхён почувствовал, как камень на душе слегка сдвинулся.       — Тэхён-а! Солнышко моё! — она открыла объятия, и он, склонившись, обхватил её хрупкие плечи, вдыхая знакомый запах ванили и чего-то домашнего, уютного. — Что так нежданно, всё хорошо?       — Всё хорошо, бабуль, — Тэхён поцеловал её в морщинистую щёку. — Просто соскучился сильно.       Она знала, что тот не плоть от плоти её сына. Знала всю ту запутанную историю. Но это знание никогда, ни на секунду не отразилось в её глазах сомнением или меньшей любовью. Для неё он был просто Тэхёном. Её внуком. Без приставок, без оговорок. Она любила его безусловно, и тот отвечал ей тем же, всей душой привязавшись к ней, особенно после смерти отца, когда ему было тринадцать и мир казался как никогда жестоким и несправедливым. Бабушка стала его якорем, его тихой гаванью.       — Ты голоден? Наверняка да! Иди-иди, садись! — она засуетилась, ведя Тэхёна на кухню, где уже стоял свежезаваренный чай и пахло чем-то вкусным.       Через пять минут стол ломился от угощений. Бабушка сидела напротив, подпирая щёку рукой, и просто смотрела, как он ест, её глаза светились счастьем.       Они говорили обо всём и ни о чём. О погоде, о соседях, о её скучных днях. Она расспрашивала об учёбе, хвалила его за успехи, гордилась им, как всегда. Потом осторожно спросила:       — А как мама?       — Нормально, — просто ответил Тэхён — говорила, что ты ей звонишь.       Бабушка улыбнулась теплее.       — Она многое пережила. Заслужила счастье, — в её голосе не было ни капли осуждения или намёка на прошлое.       Бабушка приняла новую семью его матери, как приняла когда-то самого Тэхёна. Семь лет прошло с той свадьбы, а их с мамой тёплые, уважительные отношения оставались удивительным островком «нормальности».       Потом она лукаво прищурившись:       — Ну что, у тебя появилась девушка?       Тэхён фыркнул, отпивая чай. Вопрос, который в другом месте вызвал бы спазм боли или раздражения, здесь прозвучал по-домашнему мило.       — Я, кажется, до конца своих дней буду верен только одной женщине. И это ты. Остальным просто не сравниться.       Они засмеялись вместе, её смех был звонким. В этом старом доме, за этим столом, под её любящим взглядом, тяжесть последних дней понемногу таяла, как весенний снег.       Просидели так дотемна, в тёплой атмосфере безмятежности и полного принятия. Когда Тэхён собрался уезжать, бабушка нагрузила его контейнерами, заботливо укутав.       — Приезжай чаще, солнышко, — сказала она, крепко сжимая руку внука на прощание. — Ты знаешь, я всегда тебя жду.       Он поцеловал её в щёку ещё раз и, попрощавшись, уехал.       Дорога назад в город казалась короче. В душе было тихо и светло. Но по мере приближения к высотке, знакомое напряжение начало сжимать плечи.       Тэхён открыл дверь. Тишина. Глубокая, звенящая. В прихожей горел только ночник. Остановился, прислушиваясь. Ни звука из комнат, ни шороха. Квартира была пуста.       Он вздохнул. Значит, Чонгук не дома. Вариантов было два: либо тот снова с кем-то, либо… Тэхён мысленно склонился ко второму. Чонгук вымещал свою ярость, своё отчаяние, свою невыносимую боль там, где это было безопасно — в спортзале, на боксёрской груше. Бил, пока руки не немели, пока сознание не отключалось от усталости, пытаясь заглушить то, что разрывало его изнутри. Мысль о Чонгуке, избивающем грушу до кровавых костяшек в пустом ночном зале, была почему-то тяжелее мысли о нём с кем-то в постели.       Тэхён поставил контейнеры на кухонный стол. В темноте, ещё пахнущей идеальным порядком и чужим парфюмом, запахи еды казались инородным телом, напоминанием о другом мире. О мире, где его любили без условий и без боли. Он прошёл в свою комнату, не включая свет. Впереди была только звенящая пустота и знание, что где-то в ночи Чонгук бьёт что-то до полусмерти, пытаясь убить в себе то же самое, что убивало и Тэхёна.       Он лёг на кровать, уставившись в потолок, и тишина квартиры снова сомкнулась над ним, холодная и безжалостная.       Понедельник пролетел в сером мареве лекций и семинаров. Тэхён и Чимин, как привязанные, кочевали из аудитории в аудиторию, погружённые в формулы, графики и монотонные голоса преподавателей. Иногда их пути расходились — разные спецкурсы, и тогда Тэхён оставался один на один с гулким шумом коридоров.       Именно в эти моменты он чаще всего ловил его взгляд. Чонгук маячил неподалёку — у автомата с кофе, в дверном проёме соседней аудитории, в толпе у лифтов. Тёмные глаза скользили по Тэхёну, как радар, задерживаясь на долю секунды дольше необходимого, прежде чем отвестись в сторону или переключиться на что-то ещё. Ни слова, ни жеста. Только этот тяжёлый нечитаемый взгляд, который Тэхён научился игнорировать, глядя мимо него, как сквозь стекло.       Они встретились у выхода из корпуса экономики после особенно затяжной пары. Чимин что-то оживлённо рассказывал про кейс-стади, а Тэхён кивал. И тут из бокового коридора, непринуждённо улыбаясь, будто случайно вышел он.       — О, Тэхён, Чимин, — Дохён поднял руку в приветственном жесте, улыбка парня была слишком широкой, слишком белой. Он подошёл вплотную, игнорируя Чимина, который на дух его не переносил. Взгляд Дохёна прилип к Тэхёну. — Привет. Есть планы на сегодня?       Тэхён почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он сжал пальцы, спрятанные в карманах куртки, в кулаки. Голос прозвучал ровнее, чем Тэхён ожидал.       — Есть.       Дохён не смутился. Наоборот, его улыбка стала шире, глаза прищурились с откровенно двусмысленным выражением.       — Да? — протянул он нарочито медленно. — Интересно… то, о чём я сейчас подумал?       В глазах Тэхёна вспыхнул холодный огонь. Ярость, острая и мгновенная, ударила в виски. Ему физически захотелось врезать этому наглецу по самодовольной роже, стереть эту мерзкую ухмылку. Чимин смотрел на него, затем на Дохёна, его брови сдвинулись в немом вопросе: «Что за бред?»       Тэхён не стал ничего объяснять. Он сделал шаг вперёд, встав почти плечом к плечу с Дохёном, и выдохнул сквозь зубы, с ледяным презрением.       — Свали, Дохён.       Тэхён прошёл мимо, не оглядываясь, толкнув плечом Чимина, чтобы тот следовал за ним. За спиной услышал короткий смешок, но не остановился.       Они шли молча несколько минут, прежде чем Чимин не выдержал:       — Что это было? Ты с ним в ссоре? Он что, опять свои шуточки плоские задвигает?       Тэхён мрачно усмехнулся.       — Что-то вроде того.       Но внутри всё клокотало. С Дохёном они никогда не были друзьями. Да, учились на одном факультете, иногда пересекались на парах, их родители были знакомы, но близости — ноль. Даже Чимин, папа которого дружил с отцом Дохёна, держался от него на расстоянии. А интерес к Тэхёну проснулся у него в один мерзкий, неудачный день почти четыре года назад. Как раз год поступления Чонгука.       Тэхён отчётливо помнил тот туалет в старом корпусе. Помнил, как его прижал к стене Чонгук после звонка к парам, помнил жадный, почти злой поцелуй от ревности, помнил, как сам отвечал с такой же яростью и отчаянием. Чонгук вышел первым, оставив Тэхёна там с трясущимися руками и явно распухшими от поцелуев губами.       Он ждал, пытаясь прийти в себя, успокоить бешеный стук сердца. И в этот момент зашёл Дохён. Их взгляды встретились. Глаза Дохёна скользнули к только недавно закрывшейся двери, где исчез Чонгук, потом — к лицу и губам Тэхёна, к растрёпанным волосам. И на его лице расцвело не просто понимание, а торжествующее осознание. Ухмылка, полная немого удовольствия. С тех пор тот стал тенью Тэхёна. Редко, но метко. Подколы в кулуарах, двусмысленные фразы при случайных встречах, этот прямой оценивающий взгляд.       «Извращенец» — это был не вымысел Чонгука для матери. Это был Дохён.       Самое странное — он никому до сих пор не проболтался. Ни словом, ни намёком не выдал тайну, которую подглядел. За шесть лет учёбы Тэхён немного его изучил: не подлый в открытую, скорее, любитель поиздеваться, ощутить власть над чужим секретом. Но это молчание было не облегчением, а дамокловым мечом. И Тэхён боялся представить, что произошло бы, если бы Дохён узнал всю правду. Не просто о поцелуях в туалете, а о том, что объект его интереса и тот парень из туалета — не только сводные братья.       Это было бы топливом для скандала, способного развалить всё, что ещё оставалось у их семьи. И Дохён, со своим любопытством и тягой к власти, мог бы использовать эту информацию с разрушительной силой. Мысль об этом заставила Тэхёна снова сжать кулаки. Он ускорил шаг, слыша, как за ним почти бежит удивлённый Чимин.       Университетские коридоры внезапно показались ему тесными, душными, полными чужих глаз и шепчущих губ. Ему нужно было выбраться отсюда. Быстрее. Подальше от Дохёна, от его ухмылок, от вездесущего взгляда Чонгука. Подальше от прошлого, которое цеплялось за него мёртвой хваткой и не желало отпускать. Он почти бежал к выходу, втягивая в себя холодный воздух свободы, которой ещё не чувствовал.       День слился в монотонную череду лекций, коридоров и чужих взглядов. Вместо того, чтобы ехать в опустевшую квартиру, Тэхён свернул к знакомому спорткомплексу. Привычка, вбитая Чонгуком за годы, стала потребностью тела: мышцы требовали разрядки, голова — очищения от навязчивых мыслей. Хотя бы раз в неделю он заставлял себя приходить.       Тэхён переоделся в пустой раздевалке, натянул наушники, заглушая мир громкой, бессмысленной музыкой. Выбрал беговую дорожку у окна, глядящего на пустые ночные улицы. Задал умеренный темп, ходьба с уклоном. Ритмичные шаги, стук сердца в такт биту — физическая рутина начала успокаивать вихрь в голове.       И тогда, сквозь гулкий бас в наушниках, прорвалось воспоминание. Яркое, как вспышка.       В тот день жара липла к коже даже в кондиционированном холле спорткомплекса. Тэхён, уже почти год занимавшийся теннисом серьёзно, привычно прошёл к стойке ресепшена, кивнув знакомому администратору. У входа, прислонившись к стене, стоял незнакомый парень. Высокий, но какой-то… поникший. Чёрная спортивная сумка через плечо, новая и явно недавно купленная ракетка небрежно торчала из неё. Он смотрел куда-то в пол, лицо было закрыто чёлкой, но в позе читалась глухая, почти подростковая неприкаянность. «Новичок», — мелькнуло у Тэхёна. Он не задержался взглядом, направившись в свою стихию — зал для тенниса.       Переоделся, взял ракетку. Зал был почти пуст — жаркий полдень не лучшее время. Он начал отрабатывать удары против машины, посылающей мячи с разными скоростью и углом. Движения были отточенными, автоматическими. Удовольствие от точного удара, от свиста ракетки в воздухе.       Через какое-то время краем глаза Тэхён заметил того самого парня. Тот находился на соседней дорожке, метрах в десяти. Не играл — просто стоял. Потом машинально поднял ракетку, неуклюже отбил пару мячей, пропустил следующие три. Снова замер. В нём чувствовалась не неопытность, а какая-то мёртвая апатия, пустота. Будто его притащили сюда силком, и он просто отбывал повинность.       Неделю спустя — та же картина. Тэхён оттачивал бэкхенд, парень снова маячил на соседней дорожке, бесцельно махая ракеткой, пропуская мячи чаще, чем отбивая. Раздражение сменилось настойчивым желанием помочь. Тэхён выключил свою машину, подошёл.       — Эй, — окликнул он, стараясь звучать нейтрально. Парень вздрогнул, обернулся. Впервые Тэхён увидел его лицо. Молодое, с резкими чертами, но потухшее. Глаза тёмные, без интереса. — Держишь ракету слишком жёстко. Колено сгибай сильнее перед ударом и смотри на мяч, а не в пол. Попробуй.       Парень помолчал секунду, его взгляд скользнул по Тэхёну с плохо скрываемым скепсисом, даже лёгким недовольством.       — Спасибо за совет, — буркнул он без благодарности и развернулся к своей машине, демонстративно игнорируя.       Тэхён сжал губы. «Ладно», — подумал он и больше не подходил.       Ещё через неделю история повторилась. Парень, пустота, неуклюжие удары. На этот раз Тэхён, поймав его взгляд, мимолётный, но уже без прежнего раздражения, предложил:       — Может, сыграем? Пару сетов? Практика с живым соперником полезнее.       Парень нахмурился, его губы сжались в тонкую линию.       — Нет, — ответил тот холодно, почти грубо.       Тэхён махнул рукой. Хватит. Он перестал обращать внимание на этого странного, неблагодарного типа. Пусть хоть головой о стену бьётся.       Ровно месяц спустя Тэхён сидел на скамейке у стены, вытирая пот полотенцем, попивая воду. Он только закончил интенсивную игру. Вдруг тень упала на него. Тэхён поднял голову. Тот самый парень стоял перед ним. Не так понуро. В его глазах появилось что-то новое — смущение? Усталость?       — Эм, — парень кашлянул, отводя взгляд. — Я… не очень вежливо себя повёл. Извини.       Тэхён, удивлённый, промолчал. Тот сел рядом, долго смотрел на его пальцы, сжимающие бутылку.       — У меня… тогда было не самое лучшее время, — продолжил парень, слова давались с трудом, будто не привык объясняться. Он протянул руку. — Я Чонгук.       Тэхён, всё ещё ошарашенный, машинально вложил свою ладонь в его. Крепкое рукопожатие.       — Тэхён.       Просто Тэхён. И просто Чонгук. Без прошлого, без боли, без сводных братьев и разбитых тарелок. Только двое парней в спортзале, один из которых наконец-то решил перестать биться головой о стену в одиночку.       Резкий сигнал беговой дорожки выдернул Тэхёна из прошлого. Он споткнулся, едва не упал, схватившись за поручни. Музыка в наушниках казалась оглушительной. Тэхён выключил тренажёр, стоял, опёршись на него, тяжело дыша. Не от нагрузки. От остроты воспоминания.       Он оглядел пустой зал. То самое место. Ирония была горькой: спортзал, место, где Чонгук научил его заботиться о своём теле, теперь стал убежищем Тэхёна от него. От их общей истории, превратившейся в клубок боли и невысказанных обид.       Тэхён сорвал наушники. Тишина зала показалась громче музыки. Он медленно пошёл в раздевалку. Тело горело, но голова была яснее. Яснее и тяжелее. Тэхён понимал теперь: уйти физически — просто. Уйти от эха тех первых встреч, от тени того потерянного парня с ракеткой и от тени того, в кого он превратился, — вот настоящая битва.       Переодевшись, он вышел на холодный ночной воздух и направился к дому, который больше не чувствовался домом, неся в себе призрак того летнего дня и протянутой руки.       Тэхён знал расписание Чонгука как своё собственное. Сегодня после пар — бокс. Он всегда выкладывался там на все сто. Странно было думать, что этот яростный, целеустремлённый человек, который схватывал экономические теории на лету и имел все шансы быть первым на потоке, на самом деле мечтал о другом. О музыкальном университете. О сцене, а не о графиках и отчётах. Но Чонгук выбрал иной путь. Пошёл туда же, куда и Тэхён. «Хочу быть рядом», — заявил он тогда, и никакие уговоры не действовали. Тэхён сдался. Удобно же: один университет, одна крыша над головой. Вместе. Казалось, так будет легче.       Как же он ошибался.       Память вновь метнулась к тому роковому дню полтора года назад. Яркая вспышка: кулак Чонгука, обрушившийся на лицо отца. Истеричный, раздирающий крик: «Почему именно ты должен был оказаться его отцом?!»       Оттуда всё и поползло под откос. Разрушенное доверие, разбитые иллюзии, непреодолимая пропасть.       Тэхён вставил ключ в замок, вошёл в квартиру. Тишина. Слава богу. Он сбросил куртку, рванул футболку через голову, оставив одежду валяться на полу. Ему было плевать на безупречный порядок. Прямиком направился в ванную. Нужно было смыть с себя этот день, этот университет, этот назойливый взгляд Дохёна, эту вездесущую тень Чонгука в коридорах.       Он включил душ, отрегулировал воду почти до горячей. Пар быстро заполнил кабину. Тэхён закинул голову назад, подставив лицо под упругие струи. Вода смывала пот, напряжение, грязь мира. Он намылил тело, потом волосы, с наслаждением смывая пену. Закрыл глаза, вдыхая влажный, тёплый воздух. Минута покоя. Ложная.       Лёгкий сквозняк. Едва уловимое движение воздуха за спиной. Он мгновенно обернулся, сердце подпрыгнуло где-то в горле.       Чонгук стоял напротив. Не за стеклом душевой кабины. Внутри. Совершенно голый. Капли брызгали по его мощным плечам, одно из которых было забито чёрными узорами, рельефному прессу, оставляя блестящие дорожки на загорелой коже. Тёмные глаза, обычно такие нечитаемые, сейчас были прикованы к Тэхёну с непроницаемой, тяжёлой интенсивностью. Он стоял близко, слишком близко, разделяя с ним пространство кабины и струи воды.       Тэхён обречённо выдохнул, отвернулся обратно, уставившись на воду, стекающую с его собственных ног на кафель. Ошибка. Глупая, роковая ошибка. Он не подумал, что Чонгук вернётся с тренировки так быстро. Тэхён никогда не принимал душ, зная, что тот дома. Сегодня нарушил правило. И поплатился моментом уязвимости.       — Чего тебе? — спросил он устало, голос едва был слышен под шумом воды. Ответ знал заранее. Тэхён чувствовал его, как нож, скребущий по обнажённым нервам сердца.       Чонгук не ответил словами. Он сделал шаг вперёд, почти вплотную. Тела не касались, но Тэхён чувствовал жар, исходящий от него, ощущал лёгкое дуновение его дыхания на мокрой коже своей шеи. Мурашки побежали вниз по позвоночнику, предательски отзываясь на близость. Он зажмурился, стиснув зубы. Хоть Тэхён и сопротивлялся, но тело помнило.       Помнило тепло этих рук, силу этих прикосновений, ту странную, всепоглощающую безопасность, которую он когда-то находил только в его объятиях, несмотря ни на что.       — Повернись, — прозвучал голос. Низкий, влажный от пара, не просьба — приказ.       Тэхён сжал кулаки под струями воды.       — Зачем? — выдавил он, просто чтобы заполнить пустоту, чтобы оттянуть неизбежное.       — Хочу посмотреть.       — Ты видишь меня каждый день, — парировал Тэхён с плохо скрываемым раздражением, делая вид, что не понимает подтекста.       — Каждый день голым ты не ходишь, — возразил Чонгук, его голос стал тише, интимнее.       Тэхён провёл мокрыми ладонями по лицу, стирая воду и маскируя дрожь.       — Не волнуйся, — его голос звучал хрипло, но с ледяной ноткой. — С тех пор я не изменился. Ничего нового не увидишь.       Ответом было молчание. Следом губы Чонгука коснулись его мокрой кожи у основания шеи. Легко, почти невесомо. Электрический разряд пронзил Тэхёна. Он резко развернулся, отшатнувшись к стенке кабины, его взгляд — смесь ярости, паники и чего-то ещё — врезался в Чонгука. И Тэхён увидел там не похоть, не гнев. Увидел то, что заставляло его бежать все эти полтора года. Глухую, неутолённую тоску. Жажду не тела, а его. Всего. Как раньше.       Они замерли. Шум воды, пар, стекающие капли. Молчание висело между ними, густое, звенящее, натянутое, как струна. Чонгук медленно, неотрывно глядя ему в глаза, подался вперёд. Так же, как тогда, несколько дней назад, перед ударом. Тэхён не ждал. Его рука молниеносно выбросилась вперёд, пальцы впились в мокрую кожу шеи Чонгука, не сжимая горло, но жёстко останавливая движение, отталкивая на расстояние вытянутой руки.       — Ты уже заебал, Чонгук, — прорычал Тэхён, голос сорвался на хрип, в нём смешались раздражение, усталость и тень паники. Он чувствовал пульсацию под пальцами, жар кожи.       На губах Чонгука появилась лёгкая, кривая улыбка. Недобрая. Вызывающая. Горькая.       — Я не ебал тебя полтора года, — бросил он тихо, но отчётливо, его глаза сверкали в полумраке кабинки.       Слова, грубые и намеренно провокационные, ударили как пощёчина. Тэхён резко отдёрнул руку, будто обжёгшись. Без предупреждения с силой толкнул Чонгука в плечо, заставляя того отступить к противоположной стенке, и, не оглядываясь, выскочил из душа. Он схватил первое попавшееся полотенце, на ходу обернул его вокруг бёдер и вырвался из ванной, хлопнув дверью так, что стекло задрожало.       Сердце бешено колотилось. Тэхён поднял свои вещи с пола и рванул в комнату. Прислонился спиной к прохладной стене, пытаясь отдышаться. Чонгук в последний месяц… изменился. Раньше он держался на расстоянии — сначала обиженный, потом холодно-яростный. Теперь же…       Теперь он будто прорвал плотину. И постоянно, нагло, опасно пытался прикоснуться. Нарушить последние границы. И Тэхёну становилось всё труднее устоять. Не из-за слов. Из-за этой немой тоски в его глазах. Из-за предательского ответа собственного тела на близость. Он прекрасно видел возбуждение Чонгука в душе. И мысленно благодарил всех богов, что смог оттолкнуть, а не потянулся навстречу.       Тэхён быстро, почти на автомате, переоделся в новую футболку и спортивные штаны. Выключив свет в комнате, плюхнулся на кровать и натянул одеяло до подбородка. Затаив дыхание, слушал тишину квартиры. Скрип двери из ванной. Пауза у его комнаты. Ни звука. Потом — едва слышимые шаги, удаляющиеся.