My blood is yours

***

      Пятничный вечер опустился на дом тяжёлым усталым покрывалом. Тэхён толкнул входную дверь, и привычный запах смешался с запахом улицы. Мать встретила его на пороге, улыбка тёплая, как всегда.       — Здравствуй, сынок, — голос её звучал радушно, без тени натянутости. Тэхён ответил улыбкой, вынужденной, но вежливой.       — Привет, — сказал он, разуваясь.       — Присоединишься ко мне?       — Позже, — Тэхён направился в сторону кабинета. — Нужно кое-что показать отцу.       Мама понимающе кивнула и проводила его взглядом, сама уходя в гостиную.       Отец сидел за столом, погружённый в документы. Они поздоровались. Хансоль чуть отодвинул кресло, давая Тэхёну место. Он молча открыл ноутбук, запустил презентацию. Слайды мелькали на экране, отражаясь в стёклах отцовских очков. Мужчина кивал, изредка задавая короткие деловые вопросы. В конце, откинувшись в кресле, он одобрительно хмыкнул.       — Хорошо сделано, Тэхён. Чётко, по делу. Совет директоров в среду. Было бы неплохо, если бы ты представил проект сам. Озвучил ключевые моменты.       Тэхён почувствовал знакомое сжатие в груди, аккуратно закрыл ноутбук.       — Лучше пусть это сделает менеджер проекта, он погружён в детали глубже.       Пауза. Отец лишь поднял бровь, но не стал настаивать. Он очень редко шёл наперекор желаниям Тэхёна.       — Как скажешь.       Ужин прошёл в привычном русле. Разговоры о делах, о планах на выходные. Чонгука, разумеется, не было. Его стул пустовал, как обычно по пятницам. Тэхён механически пережёвывал еду, отвечал односложно, мыслями был где-то далеко. После чая он поднялся к себе под предлогом усталости.       Комната встретила его тишиной и полумраком. Тэхён включил свет, пошёл в ванную, остановился перед зеркалом. Смотрел на своё отражение — усталые глаза, чуть запавшие щёки. Умылся ледяной водой, пытаясь смыть налипшую за день пыль и невидимую тяжесть. Сел за стол, открыл ноутбук. Экран засветился, но буквы и цифры расплывались, не складываясь в смысл. Ничего не читалось. Ничего не хотелось делать.       Он сдался. Перебрался на кровать, уткнулся в телефон. Бессмысленное скольжение по ленте Instagram — яркие картинки чужой, незнакомой жизни. Глаза слипались. Сознание медленно тонуло в серой пустоте усталости. Телефон он выключил, откладывая на тумбочку. Забытьё пришло быстро.       Его вырвал из сна резкий, гулкий хлопок двери за стеной. Тэхён вздрогнул, прислушался. Показалось?       Нет. Не показалось.       Через две двери донеслись шаги. Не крадущиеся, не тихие. Твёрдые. Уверенные. Тяжёлые. Знакомые. Шаги человека, который не считает нужным скрывать своё присутствие.       Тэхён лежал неподвижно, слушая. Сердце бешено колотилось где-то в висках. Потом — звуки из ванной. Шарканье босых ног по плитке. Лёгкий стук — вероятно, зубная щётка о стакан. И наконец — шипение душа, доносящееся сквозь стены. Ритмичный шум воды, который длился минут пять, а потом так же внезапно прекратился, как и начался.       Тишина. Густая, почти звенящая. Шагов больше не было слышно. Тэхён лежал, напрягая каждый нерв.       И вдруг — новый звук. Негромкий, осторожный. Ручка его двери дёрнулась. Чонгук просто проверял, заперта ли она. Убедился, что нет. Сердце Тэхёна пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди. Он затаил дыхание, стиснув веки.       Дверь после короткой паузы бесшумно отворилась. Полоса света из ванной легла на ковёр, осветив край кровати. В комнату ворвался запах — резкий, бодрящий, неумолимо мужской. Кофейный гель для душа. Аромат Чонгука. Он ударил в ноздри, заполнил пространство, смешался с воздухом, которым Тэхён пытался дышать умеренно, незаметно.       Тихие, почти неслышные шаги за спиной приближались. Тэхён чувствовал каждый шаг вибрацией в матрасе. Чонгук остановился у кровати, ждал, смотрел. Потом одеяло приподнялось у спины Тэхёна. Поток прохладного воздуха коснулся кожи, и тут же его сменило жаркое прикосновение. Голая, влажная от недавнего душа, горячая грудь Чонгука прижалась к спине Тэхёна сквозь тонкую ткань футболки. Сильная рука обвила его талию — властно, но без боли, просто утверждая своё присутствие, своё право быть здесь. Тяжёлый, влажный лоб упёрся ему в затылок.       Тэхён зажмурился сильнее, вжимая голову в подушку. Он не шелохнулся, не оттолкнул. Каждая клетка его кожи горела там, где касалось тело Чонгука. Каждый нерв был оголен. Запах кофе, смешанный с чистотой и чем-то неуловимо его, заполнил лёгкие, лишил мыслей. Чонгук пропитал собой всё пространство кровати, всё пространство комнаты.       Так они лежали, неподвижно. Тэхён, замерший в своих мыслях, Чонгук — прижавшийся к нему всем телом, опаляюший его шею ровным, но всё ещё немного учащённым дыханием. Минуты тянулись, как часы. Тишину нарушал только стук сердца Тэхёна в его ушах — громкий, как барабан.       И тогда, в этом абсолютном безмолвии, низкий, хрипловатый от усталости или чего-то ещё голос прошелестел у шеи Тэхёна, а губы Чонгука почти коснулись его кожи:       — Я скучаю по тебе, Тэхён.       Мурашки, острые и неконтролируемые, пробежали по всему телу от затылка до пяток. Фраза была жгучая и неопровержимая, как отпечаток тела на простыне. Тэхён не пошевелился, но его сердце, бешено колотившееся под рукой Чонгука, сказало всё за него.       Нос Чонгука скользнул по шейному позвонку, горячий. Он провёл им вдоль хребта, глубоко вдыхая, как будто пытался вобрать в себя сам его запах, саму его суть. Прижался сильнее всем телом — грудью к спине, бёдрами к бёдрам, пытаясь стереть последние миллиметры пространства, лишить Тэхёна не только воздуха, но и возможности думать, сопротивляться. А Тэхён и так задыхался. Каждый вдох давался с трудом, наполненный кофейным гелем, жаром его кожи и невыносимой близостью.       — Ужасно скучаю, — шёпот снова опалил шею, губы чуть коснулись кожи. Голос Чонгука был хриплым, надтреснутым, как будто слова рвались сквозь преграду. — Я соврал тогда. Никогда я не смогу без тебя.       Пелена слёз окончательно заволокла глаза Тэхёна. Комок подступил к горлу, сдавил так, что хотелось завыть. Завыть от безысходности этой тяги, от дикого желания обернуться и вцепиться в него, вжать в себя, и от ледяного страха перед тем, что последует за этим. Он сжал веки, пытаясь удержать предательскую влагу внутри.       — Повернись, — вдруг сказал Чонгук, его дыхание стало горячее, настойчивее. — Я знаю, что ты не спишь… — пауза, наполненная гулким стуком сердца Тэхёна в ушах. Потом, почти неслышно, но с такой нежностью, что она резала, как нож: — Любимый.       Тэхён резко, с хрипом вдохнул.       — Прекрати, — вырвалось у него, голос сломанный, чужой.       — Посмотри на меня, — приказ. Мольба. Неважно. Тэхён сдался. Медленно, будто против собственной воли, он повернулся в другую сторону.       И наткнулся взглядом на глаза Чонгука. Тёмные, глубокие, полные того самого голода, который сводил с ума. Но в уголке левого глаза, чётко видимый в слабом свете, красовался синяк.       Тэхён нахмурился, забыв на мгновение о бушующем внутри урагане. Его взгляд скользнул по лицу Чонгука изучающе, с тревогой.       — С кем ты подрался?       Чонгук не ответил. Тот словно не слышал. Его глаза метались по лицу Тэхёна — от ресниц к сжатым губам, к линии челюсти — с жадностью человека, не знающего, на чём остановиться. Он придвинулся ближе так, что их лица оказались в паре сантиметров. Дыхание Чонгука, горячее и прерывистое, смешалось с его дыханием. Тэхён инстинктивно попытался отстраниться, отодвинуть голову.       Сильная рука мгновенно впилась ему в затылок, пальцы запутались в волосах, жёстко, не оставляя шансов на отступление.       — Не шевелись, — будто прочитал его мысль Чонгук. Голос низкий, напряжённый.       Они смотрели друг другу в глаза. Тяжёлое дыхание было единственным звуком в комнате. Электричество желания било между ними видимыми искрами. Потом взгляд Чонгука упал на губы Тэхёна. Задержался. Он чуть подался вперёд, почувствовав, как тело Тэхёна напряглось в ожидании, в сопротивлении. Его губы коснулись уголка губ. Легко, едва ощутимо. Вопрос. Проверка границ.       — Не отталкивай, — выдохнул Чонгук прямо ему в губы. Слова обожгли.       Внутри Тэхёна бушевал хаос. Страх, гнев, невероятная усталость и та самая, предательская, сжигающая дотла тяга. Его сердце колотилось о рёбра, требуя, умоляя окунуться в этот огонь, в эту иллюзию силы и защиты, которую излучали руки Чонгука. Он смотрел на лицо так близко, на знакомые черты, искажённые страстью и свежей ссадиной у глаза, и чувствовал, как последние опоры рушатся.       Чонгук подался вперёд сильнее. И на этот раз его губы впились в губы Тэхёна не с вопросом, а с утверждением. Цельно, властно. Язык требовательно проскользнул внутрь, не встречая сопротивления. Тэхён сдался. Сознание отключилось, уступив место чистому, манящему ощущению. Он ответил. С той же отчаянной жаждой.       Чонгук взорвался. Его стон смешался с их дыханием. Рука в волосах Тэхёна сжалась сильнее, притягивая ближе, глубже в поцелуй. Язык Чонгука был повелителем, диктующим ритм, глубину, жар. Тэхён потерял ориентиры, остались только вкус, запах, жгучее давление губ и языка. Его собственная рука, будто движимая чужим разумом, поднялась. Пальцы коснулись шеи Чонгука, почувствовали пульсацию крови под кожей, влажность от недавнего душа.       Чонгук застонал прямо в поцелуй, вибрация прошла по их соединённым губам. Это был звук чистейшего, неконтролируемого наслаждения. И в этот момент свободная рука Чонгука настигла запястье Тэхёна, лежащее на его шее. Не отпуская губ, не ослабляя хватки в волосах, Чонгук резко потянул руку Тэхёна вниз. Минуя живот, мимо линии бёдер, и прижал её ладонью к тому месту, где под тонкой тканью брюк выпирал твёрдый, горячий бугор возбуждения.       Тэхён вздрогнул, как от удара током. Поцелуй оборвался. Он рванулся назад, отстраняясь с силой отчаяния, глаза широко распахнулись в немом ужасе и непонимании. Его рука, обожжённая прикосновением к тому месту, дёрнулась, но Чонгук не отпускал запястье.       — Просто потрогай, — выдохнул Чонгук, его дыхание срывалось, губы были влажными, опухшими от поцелуя. Он не отводил горящего, умоляющего взгляда. — Ничего больше не делай… Я просто… хочу, чтобы ты коснулся, — бёдра Чонгука чуть подались вперёд, навстречу руке Тэхёна, подчёркивая твёрдость, размер, жар под тканью. — Пожалуйста.       Тэхён лежал парализованный. Его ладонь, зажатая рукой Чонгука, была прикована к пылающему твёрдому члену под тканью штанов. Чонгук не двигался. Он просто лежал, прижатый лбом ко лбу Тэхёна, глаза плотно закрыты. Его лицо было искажено невероятной концентрацией ощущений — губы слегка приоткрыты, дыхание короткое, прерывистое, как будто он действительно вот-вот задохнется от переполнявших его чувств. От этого абсолютного доверия, от этой сдавленной возможности, от жара руки Тэхёна на самом желанном месте.       Тэхён смотрел на него сквозь пелену слёз. Наконец капля скатилась по виску и впиталась в подушку. Он зажмурился, стиснув зубы. Что-то внутри, какая-то тёмная, отчаянная волна поднялась выше страха, выше запретов. Его пальцы, лежащие плашмя, внезапно сжались. Слегка. Почти непроизвольно.       Чонгук вздрогнул всем телом, как от удара током. Низкий, сдавленный стон вырвался из его горла и опалил губы Тэхёна горячим влажным воздухом. Глаза Чонгука распахнулись — чёрные, дикие, полные шока и немыслимого возбуждения. Их взгляды врезались друг в друга.       И мира больше не существовало.       Они набросились друг на друга одновременно. Губы встретились в жадном, яростном поцелуе. Никакой нежности, только голод, только жажда. Языки сплелись, скользя, вылизывая, всасывая. Слюна, жар, солёный привкус — всё смешалось в огненном вихре. Чонгук приподнялся на локте, нависая над Тэхёном, углубляя поцелуй, сильнее прижимая его голову к подушке, всё ещё удерживая чужое запястье у своего члена. Тэхён не сопротивлялся. Его свободная рука рванула вверх, поднялась по твёрдой, влажной от пота груди Чонгука, очерченной рельефом мышц, прошлась по узорам татуировки и вцепилась в шею парня, потом прорвалась сквозь мокрые волосы на затылке и сжала их в кулак, притягивая его лицо ближе.       Чонгук издал жалобный, почти болезненный стон наслаждения.       — Боже… — губы оторвались на долю секунды, дыхание пылало на коже Тэхёна. — Как же… сильно я тебя люблю… — слова, такие опасные, такие запретные, пронеслись мурашками по всей коже Тэхёна.       Затем Чонгук снова накрыл его губы поцелуем, ещё более властным, ещё более всепоглощающим. Язык исследовал каждый уголок рта Тэхёна, вылизывал нёбо, втягивал его язык с силой, от которой темнело в глазах. Он устроился удобнее между ног Тэхёна, прижимаясь к нему, создавая невыносимое трение даже через ткань. Они целовались неистово, забыв обо всём, кроме жара, вкуса, жгучей потребности.       Рука Чонгука, наконец отпустившая запястье Тэхёна, рванулась в сторону. Ловко, одним движением, проникла под резинку пижамных штанов Тэхёна, чуть припуская, нащупала возбуждённый член и освободила его, вытянув наружу. Тэхён вздрогнул всем телом, защитный механизм сработал мгновенно.       — Стоп! Не надо! — вырвалось у него шёпотом, голос хриплый от поцелуя, полный паники.       Чонгук не стал спорить. Пока Тэхён пытался оттолкнуть его за грудь, он быстрым, решительным движением стянул свои штаны ниже бёдер, освобождая себя. И прежде чем Тэхён успел опомниться, Чонгук прижался к нему всем телом, живот к животу, так что их обнажённые, пылающие члены соприкоснулись напрямую. Горячая, влажная, невероятно чувствительная плоть к плоти.       Чонгук издал долгий, срывающийся стон, закрыв глаза от нахлынувшего ощущения. Его тело задрожало над Тэхёном.       — Чонгук, пожалуйста… — простонал Тэхён, пальцы впились в напряжённые мышцы груди Чонгука, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию.       — Я ничего не собираюсь делать, — тяжело дышал Чонгук, открывая глаза. Взгляд его был мутным от желания, но в нём читалась искренность. Он прижался губами к уголку рта Тэхёна. — Это просто… прикосновение. Только прикосновение. Я просто… прикоснусь.       Тэхён дышал ему в губы, глаза, широкие и испуганные, неотрывно следили за лицом Чонгука. Он видел там не только страсть, но и мольбу. Ту самую боль, которая звучала в словах «никогда я не смогу без тебя». И это сломало последний барьер сопротивления. Тэхён не мог оттолкнуть эту боль.       Чонгук, не отрывая взгляда, медленно подался бёдрами вперёд. Их члены проскользнули друг о друга — горячие, покрытые влагой возбуждения. Нежное, скользящее трение.       Тихий, непроизвольный стон сорвался с губ Тэхёна. Его веки дрогнули, он прикрыл глаза, не в силах выдержать этот взгляд и это ощущение одновременно.       Это было сигналом. Чонгук продолжил движение. Медленно сначала, осторожно, наблюдая за каждым изменением в лице Тэхёна. Потом, почувствовав отсутствие отпора, быстрее. Интенсивнее. Их тела нашли ритм — плавные, но настойчивые толчки бёдрами, создающие волшебное, невыносимое трение между напряжёнными членами. Чонгук снова заключил его губы в поцелуй, но теперь это было сопровождение, аккомпанемент к движениям бёдер — влажный, глубокий, но дающий глоток воздуха.       Тэхён вцепился ему в шею и ответил на поцелуй, притягивая Чонгука к себе, отдаваясь потоку ощущений. Жар нарастал внизу живота, волнами растекался по телу, сжимая живот, затуманивая сознание. Он отдавался моменту — шуму их тяжёлого дыхания, смешанному с влажными звуками трения, липкому жару между телами, властной силе рук Чонгука, удерживающих его.       Но полностью отпустить ситуацию Тэхён не мог. Какой-то стальной стержень внутри, холодный и неумолимый, держал последний оплот его воли. Напоминал о крови. О невозможности. О стене, которую они взламывали телом, но которая оставалась неприступной для души. Он отдавал тело огню, но душа цепенела от ужаса.       Чонгук чувствовал это. Движения становились резче, отчаяннее. Он впился губами в шею Тэхёна, ниже уха, кусая и засасывая кожу, его стоны становились громче, хриплее. Трение ускорилось, стало почти неистовым. Тэхён ощущал, как член Чонгука пульсирует у его собственного, как предвестник конца. Тело Тэхёна вздымалось навстречу каждому толчку, волны наслаждения смывали остатки мыслей, но этот внутренний стержень… оставался. Ледяной шип в сердце пламени.       — Люблю, — выдохнул Чонгук прямо в его кожу, голос сорвался. Тело напряглось, как тетива, бёдра вжались в Тэхёна в последнем, мощном толчке. Горячая струя брызнула между их животами, обжигая кожу Тэхёна, смешиваясь с его потом. Чонгук застонал ему в шею, долго и срывающе, содрогаясь всем телом, его пальцы впились в плечи Тэхёна.       Вид Чонгука, теряющего контроль, ощущение его тепла на своей коже, его дикий стон — этого оказалось достаточно. Волна, которую Тэхён безуспешно пытался сдержать, прорвалась. Его тело выгнулось. Короткий, перехваченный стон застрял в горле. Судорожные толчки бёдер, жаркая влажность, разливающаяся по животу, смешиваясь с тем, что оставил Чонгук. Оргазм накрыл его, острый, всепоглощающий.       Чонгук обмяк на нём, тяжёлый, мокрый, дрожащий от остаточных спазмов. Его дыхание было горячим и неровным на шее Тэхёна. Тишина наступила внезапно, оглушающая после шума их тел, стонов, влажного трения.       Тэхён лежал неподвижно, глядя в темноту перед собой. Физическое наслаждение отступало, оставляя после себя только липкий холод на коже, пульсирующую чувствительность между ног и ледяную пустоту внутри, где всё ещё стоял тот незыблемый стержень. Они кончили. Забыв обо всём. Но забытьё было временным. Реальность, холодная и неумолимая, уже стучалась в дверь, готовая ворваться в это липкое, пахнущее грехом молчание.       Чонгук осторожно скатился с Тэхёна на бок, оставляя между ними узкую полоску простыни, которая казалась пропастью. Грудь его тяжело вздымалась.       — Прости, — слово сорвалось с губ Чонгука тихо, хрипло, как скрип несмазанной двери.       Тэхён закрыл глаза. Комок подступил к горлу, сухой и колючий. Он сглотнул, его голос, когда заговорил, был чужим, разбитым, едва слышным в темноте:       — Это ты меня прости… За всё.       Больше слов не было. Не нужно было. Они висели в воздухе — два «прости», переплетённые, как их тела минуту назад, но несущие разную тяжесть. Чонгук — за его боль, его насилие над границами. Тэхён — за своё сопротивление, свою неспособность ни отпустить, ни принять, за ту боль, которую его нерешительность причиняла им обоим.       Чонгук резко встал. Матрас пружинно вздрогнул. Тэхён не открывал глаз, слушая его босые шаги, удаляющиеся в ванную. Шипение воды, лёгкий стук. Минуту спустя шаги вернулись. Тэхён почувствовал, как Чонгук останавливается у кровати.       — Держи, — просто сказал Чонгук.       Тэхён открыл глаза. В слабом свете он увидел знакомое тёмно-синее полотенце, влажное и тёплое. То самое, которое они… обычно использовали после таких моментов. Бытовой предмет, ставший символом их греха и близости.       Тэхён сел, взял полотенце. Ткань была приятной на перегретой коже. Он механически провёл им по животу, по бёдрам, стирая следы их минутного забвения. Когда закончил и попытался встать, чтобы отнести полотенце в ванную, сильная рука схватила его за запястье.       — Давай поспим, — сказал Чонгук, голос был низким, усталым, но в нём не было привычного напора. Была просьба. — Утром умоешься.       Тэхён замер. Его взгляд метнулся к влажному пятну на простыне, к скомканному полотенцу в руке, к тёмным глазам Чонгука, в которых читалась такая же опустошённость, как и у него. Усталость накрыла тяжёлой волной. Физическая, душевная. Бороться не было сил.       Он отбросил полотенце на пол. Оно мягко шлёпнулось о паркет. Без слов Тэхён лёг обратно, повернувшись на бок, спиной к Чонгуку. Матрас прогнулся под новым весом. Чонгук придвинулся вплотную, его тело, всё ещё горячее, прильнуло к спине Тэхёна. Сильная рука обвила его талию, притягивая, лоб упёрся ему в шейный позвонок, как и в начале этой ночи, а в волосах прошелестел тяжёлый вздох.       Тэхён зажмурился. Тело было напряжено, как струна. Но тепло Чонгука, его тяжесть, его спокойное, постепенно замедляющееся дыхание в затылок… это было знакомо. Ужасно знакомо. И в этой ужасной, греховной знакомости было что-то… притягательное. Обещание временного наслаждения.       Через несколько минут дыхание Чонгука стало глубоким, ровным. Его рука чуть ослабила хватку, но не отпустила. Он уснул. Быстро, как вырубленный. В объятиях человека, которого не мог отпустить, и рядом который не оставлял.       Тэхён лежал неподвижно, слушая мирное, глубокое дыхание Чонгука за спиной. Равномерное. Безмятежное. Так не похожее на его собственное бурное дыхание. Этот звук, этот ритм… он знал их слишком хорошо. Сколько ночей Тэхён засыпал под него.       Сердце, бешено колотившееся, начало успокаиваться. Напряжение медленно уходило из мышц, сменяясь свинцовой вялостью. Веки стали нестерпимо тяжёлыми. Запах кофейного геля, смешанный с запахом их общей близости, плыл в ноздри. Невыносимый. Убаюкивающий.       Сознание медленно погружалось в тёмную, тёплую пучину усталости, увлекаемое мерным дыханием у затылка. Последнее, что он ощутил, перед тем как провалиться в сон, — это слабое, рефлекторное движение собственной руки, лёгшей поверх руки Чонгука на своём животе. Не прижимая. Просто… касаясь. В темноте. В этом временном, хрупком перемирии.       Свет бился в щели плотно задвинутых штор. Тэхён открыл глаза. Пространство кровати рядом было пустым. Будто Чонгука и не было здесь прошлой ночью. Будто жар его тела, его шёпот, его сокрушительная близость — всего лишь сон, рассеявшийся с рассветом.       Он лежал неподвижно, прислушиваясь к тишине. Только мерный гул дома.       Тэхён сел. Одеяло было аккуратно подоткнуто вокруг него — жест заботы, как всегда. Полотенце исчезло с пола. Следы их греха были устранены с тщательностью. Он встал. Тело ныло странной, глубокой усталостью, не только физической. Тэхён принял душ — долгий, почти ошпаривающий, пытаясь смыть с кожи призрак кофейного геля, призрак его прикосновений, призрак его семени.       В гостиной царило утреннее спокойствие. Мать сидела на диване с чашкой чая, свет из окна падал на её лицо. Она улыбнулась, увидев его.       — Доброе утро, сынок. Хорошо выспался?       — Да, спасибо, — голос звучал ровно, натренированно нейтрально. Он направился к столу.       — Послушай, Тэхён, — мать отставила чашку, голос её стал чуть озабоченным, — ты не видел, Чонгук вчера приходил? Я слышала рёв машины у дома, а потом шаги по лестнице.       Тэхён наливал кофе, не глядя на неё. Сердце сжалось в ледяной комок. Ранним утром. Никому не показавшись, Чонгук сбежал. Как всегда. Он обернулся, поднося чашку к губам. Сделал глоток. Горячая горечь кофе была как бальзам.       — Нет, — сказал он, встречая материнский взгляд спокойными, чуть усталыми глазами. — Я его не видел.       Она помедлила, потом кивнула, не стала настаивать. Они сели за стол. Аромат свежего хлеба, масла, каши витал по воздуху. Йерим заговорила снова, её голос был немного неуверенным, будто решая, рассказывать или нет.       — Тэхён, помнишь Софию? Дочь нашего старого друга Чжинсока? — Тэхён медленно поднял глаза. Ложка замерла у него в руке над тарелкой с остывающей кашей. — Так вот, — она замялась, улыбнулась своим мыслям, — совсем недавно она вернулась из-за границы. Я говорила с её мамой пару дней назад, и подумала… — мать сделала паузу, посмотрела на Тэхёна, наблюдая за его реакцией. — Может, устроить вам встречу? Просто познакомиться. Она очень интересная девушка, Тэхён. И ты ей, я уверена…       Слова матери превратились в далёкий, невнятный гул. Фон. Белый шум. Тэхён сидел, уставившись в тарелку. Видел не смесь с молоком, а вспышки прошлого. Яркие, солнечные.       Отец за завтраком сделал подарок им обоим на восемнадцатилетние Чонгука.       Две квартиры. Взрослая жизнь.       Хансоль отложил газету, снял очки, его взгляд скользнул по Тэхёну, потом по Чонгуку.       — Восемнадцать, — произнёс он весомо, — возраст уже серьёзный, Чонгук. Переехать сможешь, когда поступишь. Надеюсь, твой выбор университета будет разумным.       Глаза Чонгука сверкнули. Потом скользнули по Тэхёну. В своей голове он уже построил их совместное будущее в этой квартире.       — Спасибо, папа, — сказал Чонгук, пряча свою уж слишком довольную улыбку.       Отец кивнул, его внимание вернулось к Тэхёну.       — А ты, Тэхён, если хочешь, можешь переехать хоть завтра, — он сделал паузу, давая словам осесть. — Взрослая жизнь предполагает свои прикрасы. Возможно, тебе уже тесно здесь, под семейным крылом.       Тэхён почувствовал, как воздух наэлектризовался. Он не видел лица Чонгука, но чувствовал, как тот застыл. Его взгляд, липкий, полный немого ужаса, был прикован к Тэхёну. Он поднял голову, посмотрел в его глаза, в которых читалась только одна мысль: «Не смей».       Тэхён усмехнулся. Он и не собирался никуда уходить. Они с Чонгуком давно обсудили этот момент, когда Тэхён захотел снять квартиру поближе к университету. И сквозь вспышки гнева, непонимания и ревности Чонгука решили, что съедут вместе.       — Спасибо, отец, — сказал Тэхён, голосом чуть хрипловатым. Он намеренно отвёл взгляд от Чонгука, сосредоточившись на глазах отца. — Это… очень щедро. Но я подожду, — он сделал глубокий вдох, — мы переедем вместе, когда Чонгук поступит. Это уже через пару месяцев.       Отец нахмурился. Ложка, которую он подносил ко рту, замерла.       — Чонгук, ты уже решил, куда поступишь?       — Да, в тот же университет, что и Тэхён. Я уже подал документы.       Родители замерли. Отец медленно опустил свою ложку. Его лицо стало сплошным шоком. Чонгук, который ни за что не соглашался с мнением отца насчёт будущей учёбы, настаивая на своём музыкальном, вдруг решил поступить на факультет бизнеса.       — Чонгук-а… — начала мать, голос был растерянный. — Ты уверен? Ты же хотел…       — Я уверен, — отрезал Чонгук, не глядя на неё. Он смотрел прямо перед собой, на Тэхёна.       — Прекрасное решение! — отозвался отец радостным голосом.       На этой ноте закончился их завтрак.       Потом началась новая полоса жизни.       Те самые месяцы ожидания были наполнены тревожной эйфорией. Подготовка к поступлению Чонгука превратилась в их общую миссию. Тэхён помогал с учёбой, ночами сидя рядом, объясняя сложные темы, чувствуя, как их плечи иногда соприкасаются, как взгляд Чонгука задерживается на нём дольше, чем нужно. Каждый высший балл на пробном тесте праздновался украдкой — их взглядами, короткими словами поддержки и поцелуями по ночам.       Переезд в квартиру Чонгука, выбранную именно потому, что он так захотел, стал не просто сменой жилья. Это было создание их крепости. Их мира. Первые дни были хаосом коробок, смеха над неуклюжими попытками приготовить ужин и неловкой близостью в одной постели в их общей квартире, где не нужно было шептать в губы, сглатывать стоны и скрываться.       Утро начиналось за одним столом на кухне. Обеды — либо в университетском кафетерии, где Чонгук неизменно находил его стол, либо где-нибудь в ресторане. Свободные часы между лекциями были священны. Даже если у Чонгука были свои занятия, он выкраивал время. Тэхён мог сидеть в библиотеке до позднего вечера, и Чонгук приходил, садился напротив с книгой, которую чаще всего не читал, а просто смотрел на него, пока тот делал вид, что не замечает. Если у Чонгука не было обязательных пар, он подстраивал своё расписание под Тэхёна с упорством маньяка. «Случайно» оказывался в том же коридоре, в той же аудитории на вольном слушании, шёл с ним в магазин, в спортзал — куда угодно.       Ужинали всегда вместе. Чонгук научился готовить и в основном следил за питанием Тэхёна. Он за всем следил. Совместное, отдельное от родителей проживание открыло Чонгука совсем с другой стороны. Упорный в учёбе, спортивный, чистый во всех смыслах, умный и чертовски сексуальный. Оттуда же появились и правила. Ночевать всегда дома. Отвечать сразу на звонок или сообщение. Всё было разложено по полочкам.       Их прозвали «соулмейтами». Неразлучники. «Где один, там и второй», — говорил Чимин, когда Тэхён, извинившись, уходил с Чонгуком. Это было правдой. Просто никто не знал настоящей причины этой неразлучности. Это не была просто дружба или привычка. Это была воздушная тюрьма, сотканная из страха потерять друг друга, из запретного влечения, из сладкого, удушающего чувства принадлежности. Они были двумя половинками, слившимися в одно целое в своём маленьком, изолированном мире, где слова «запрет» громко не произносились.       Это было самое прекрасное время из всего, что было у Тэхёна, пока в одно утро не оборвалось всё.       — Тэхён?       Голос матери вывел его из забытья. Вернул в настоящее, где Тэхён сидел за завтраком в родительском доме, сжимая холодную ложку. Аппетит был мёртв. Перед глазами стояло лицо Чонгука из прошлой ночи — с синяком у глаза, с голодным взглядом, с его шёпотом признания. И этот их общий, сладкий и порочный мир, построенный на лжи и страхе, вдруг показался хрупким, как стекло, которое вот-вот разобьётся под тяжестью «нормального» будущего, которое предлагала мать.       Свидание. Интересная девушка. Каждый звук этих слов падал в его душу тяжёлым, холодным камнем.       Он не хотел интересную девушку, у него однажды уже был идеальный Чонгук, превосходящий любую девушку. — Не смей ничего делать.