IX
7 августа 2025 г., 22:08
Примечания:
Скоро уже конец этой истории, а пока, наслаждайтесь новой главой )
***
Понедельник встретил Тэхёна серым небом и тяжёлым камнем на душе. Он уехал из родительского дома рано, сразу в университет, минуя квартиру. Возвращаться туда не хотелось. После вчерашнего Тэхён чувствовал себя паршиво. Не просто виноватым — грязным, разбитым, пойманным в ловушку собственных слабостей и чужой неистовой воли. На общей паре с Чимином по бизнес-аналитике друг ткнул его локтем, отвлекая от монотонного голоса профессора. — Эй, Тэхён, этот придурок Дохён сказал, что ты будешь на его дне рождения, — прошептал Чимин, и его брови удивлённо взлетели к волосам: — Ты серьёзно решил поехать? Тэхён моргнул, вырываясь из вихря цифр и формул. Ни хрена он не соглашался. Но... объяснять истинную причину Тэхён не собирался. Проще согласиться. Плюс Чимин будет там. Так почему бы и не пойти? Не будет же он всю жизнь сидеть в позолоченной клетке, которую выстроил вокруг него Чонгук своими ревнивыми взглядами, контролем и этим чувством вечной принадлежности. Он пожал плечами, стараясь выглядеть максимально небрежным. — Подумал, что стоит пойти, — голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Скучно же. Чимин удивился ещё больше, но лицо его тут же расплылось в радостной ухмылке. — Ну, вот и правильно. Офигеть, Тэхён созрел для развлечений, — он похлопал его по плечу, не привлекая к себе внимания. — Нечего шарахаться от всего, как от чумы. Надо жить! Тэхён уловил подтекст. «Шарахаться от всего» — это про вечную привязанность Чонгука, про их неразлучность, которая стала притчей в университете. Он усмехнулся горьковато и кивнул, делая вид, что снова погружается в лекцию. «Серьёзно, почему бы и нет?» — мысль звучала как вызов самому себе, Чонгуку, всему этому кошмару. Пусть это будет маленький, ни к чему не обязывающий побег. После пар Чимин скинул ему адрес в мессенджер — какой-то район, престижный и дорогой. — Загляни сначала ко мне, — сказал Чимин, залезая в свою машину. Тэхён согласился. План казался простым и безопасным. За день он видел Чонгука лишь пару раз — мельком в коридоре, издалека в кофейне. Тот всегда был в толпе своих друзей или просто стоял у окна, но Тэхён чувствовал его взгляд на спине — тяжёлый, изучающий, как всегда. Стерёг. Надежда, что дома Чонгука не будет, теплилась в груди Тэхёна, как последний огонёк. Встречаться с ним хотелось меньше всего. Говорить. Объяснять. Видеть в его глазах немой вопрос о вчерашнем и о том, что будет дальше. Надежды не оправдались. Когда Тэхён открыл дверь квартиры, Чонгук уже был там. Сидел на диване в гостиной, уткнувшись в телефон, но взгляд сразу поднялся на вход. Он был в домашних штанах и футболке, но выглядел напряжённо, как сторожевой пёс. Тэхён прошёл мимо, не говоря ни слова, направился прямиком в душ. Горячая вода смывала пыль и часть тяжести, но не могла смыть внутреннее напряжение. Он привёл себя в порядок, выбирая бежевые брюки, тёмно-синий свитер из хорошей шерсти и белые кеды — простой, но стильный casual. Ничего вызывающего. Собирая ключи и телефон в прихожей, Тэхён услышал шаги. Чонгук вышел из гостиной, остановившись рядом. Взгляд скользнул по Тэхёну, брови нахмурились — видимо, тот ждал его для разговора. — Куда собрался? — спросил он ровным тоном, в котором сквозило привычное право на ответ. Тэхён, не глядя на него, натянул чёрную куртку. — Мы с Чимином договорились встретиться, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, как констатация факта. — И где? — Чонгук сделал шаг вперёд, его тень легла на Тэхёна. Тэхён устало вздохнул. Год от года Чонгук становился невыносимее. Его контроль, его ревность, его ощущение абсолютного права на Тэхёна душили. — Чонгук, прекрати, — выдавил он, наконец поднимая глаза. Взгляд его был твёрдым, усталым, но без агрессии. — У меня всё ещё есть личная жизнь, которая не связана с тобой. Тень в глазах Чонгука сгустилась, губы сжались. — Твоя личная жизнь связана со мной, либо никак, — зло, отчеканивая каждое слово, выпалил он. В глазах Чонгука вспыхнула та самая, опасная искра собственничества, которая всегда пугала его. Тэхён понял, что спорить бесполезно. Это замкнутый круг. Он сделал глоток воздуха. — Мы собираемся в ресторан, — солгал он, стараясь звучать максимально буднично. — Выпьем, поговорим, может, потом ещё куда-нибудь заедем. Обычная встреча. — Обычных встреч в университете вам недостаточно, да? — саркастично выдавил Чонгук. Тэхён снова вздохнул, какое-то время сканировал Чонгука. — Я же не спрашивал тебя, куда и зачем ты ходишь, Чонгук. — Потому что я не шарахаюсь от тебя при любом удобном случае, — Чонгук замолчал на несколько секунд, его взгляд ещё раз пробежался по Тэхёну, а потом он добавил, коротко и резко: — Отвечай, когда я звоню. Тэхён сделал лицо, будто говорящее «само собой разумеется», и, схватив ключи от своей машины, вышел за дверь. Дорога к Чимину, а затем к вилле прошла в лёгкой, почти искусственной непринуждённости. Адрес привёл их к высоким кованым воротам в стиле модерн. За ними открылась картина, больше похожая на кадр из дорамы. Вилла, арендованная Дохёном, не выглядела вычурным европейским замком. Это был образец современной роскоши, идеально вписанный в холмистый ландшафт. Войдя внутрь, Тэхён окунулся в гул голосов и волну тёплого воздуха, смешанного с ароматами дорогого парфюма, кальяна и еды. Пространство было огромным и открытым: гостиная с низкими диванами из тёмной кожи, журнальный стол из цельного дерева, заставленный бутылками с импортным виски и разнообразными закусками — от изысканных до гор традиционных. На стене — огромный экран с абстрактной визуализацией под музыку. Студенты их факультета, несколько знакомых лиц с других потоков и явно приглашённые «для массовки» и статуса девушки и парни из богатых семей. Никакого пафосного дресс-кода, но каждая деталь кричала о деньгах и стиле. Люди флиртовали, обсуждали учёбу, последние сплетни, планы на каникулы, хвастались неявно — новыми часами, поездками, связями. Чувствовалась непринуждённая атмосфера тех, кто знает себе цену и умеет тратить деньги на удовольствия. Не было дикой студенческой пьянки — это был гламурный, почти взрослый вечер молодых и успешных. Чимин сразу куда-то исчез, слившись с толпой знакомых. Тэхён взял у бармена бокал с чем-то шипучим и безалкогольным — ему сегодня алкоголь противопоказан — и пошёл к своим одногруппникам. Он пытался впитывать атмосферу, этот гул жизни. Его взгляд скользил по лицам, но не цеплялся. Тэхён был здесь телом, но его мысли, его нервы — всё ещё были там, в квартире, под тяжёлым взглядом человека, чьё присутствие всё ещё держало его, как петля, затянутая на шее. Шум вечеринки, отгороженный стеклянными дверьми веранды, остался приглушённым гудением где-то за спиной. Тэхён стоял у перил. Его внимание целиком поглотили статуи, расставленные среди подстриженных кустов и каменных фонарей сада. Мраморные фигуры казались живыми, замершими в вечном изяществе. В них была тишина, которой так не хватало внутри него. Он спустился по ступенькам в сад, подошёл ближе к одной из них — греческой богине с безмятежным лицом и протянутой рукой. Заворожённый, Тэхён почти не слышал шагов на гравии. — Тебе тоже нравится искусство? — голос за спиной заставил его вздрогнуть, как от удара током. Он резко обернулся. Дохён стоял слишком близко, и у него в глазах светилась та самая самоуверенность, которая всегда раздражала, но сейчас к ней примешивалось что-то ещё — странная настороженность. — Ты единственный, кто спустился сюда посмотреть на них, — констатировал тот, делая шаг ближе. Запах дорогого парфюма и слабый оттенок алкоголя ударили в нос. — Все остальные… заняты более весёлыми вещами. Тэхён отвёл взгляд обратно к лицу богини, пытаясь найти в её каменном спокойствии опору. — Значит им неинтересно, — бросил он сухо, без интонации. Дохён не ответил. Парень не смотрел на статую. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, буравил профиль Тэхёна. От этого внимания стало физически неловко, по спине пробежали мурашки. — Я уже и не помню, когда в последний раз видел улыбку на твоём лице, — вдруг произнёс Дохён. Голос звучал тише, без привычной насмешливой нотки. Тэхён медленно повернул голову, приподняв бровь. Встретился с этим пристальным взглядом. — А ты что, 24/7 за мной наблюдаешь? — спросил он, и в его тоне прозвучало раздражение, граничащее с усталостью. Уголки губ Дохёна дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались серьёзными. В них мелькнула та самая печаль, которую Тэхён заметил раньше. — Не так много, конечно. Но да, наблюдаю. Пауза. Тэхён отвёл взгляд, снова уставившись в мрамор. Ему не хотелось этого разговора. Не хотелось, чтобы Дохён видел то, что скрыто. Но ощущение чужих глаз на себе не исчезало. И тогда — движение. Замедленное, как в кошмаре. Тэхён боковым зрением заметил, как рука Дохёна поднялась, пальцы, холодные от зимнего ветра, коснулись его затылка, затем скользнули вниз по горячей коже шеи. — Что за хрень? — Тэхён дёрнулся всем телом, как от ожога. Рука Дохёна упала вдоль тела. Он не извинился. Не смутился. Они смотрели друг на друга. Тэхён — нахмурившись, сбитый с толку и с нарастающим гневом. Дохён — с каким-то странным, решительным выражением на лице, будто перешагнул черту и отступать не собирался. Мгновение тишины. Звуки вечеринки казались далёким гулом. И вдруг Дохён приблизился. Чужая рука снова впилась в волосы на затылке Тэхёна, с силой притягивая его голову. Губы грубо прижались к его губам. Тэхён застыл. Он не оттолкнул. Не ответил. Просто стоял. Разум отключился, не в силах обработать происходящее. Почувствовав его оцепенение, Дохён оторвался. Дыхание, горячее и прерывистое, опалило кожу Тэхёна. Глаза Дохёна горели странным огнём — смесью желания, дерзости и чего-то, похожего на отчаяние. — Ты мне очень нравишься, Тэхён. Уже давно, — прошептал он, и каждое слово падало в тишину между ними, как камень в воду. Один шок сменился другим, более глубоким и леденящим. Мысли метались. Они ненавидели друг друга! Терпеть не могли. На дух не переносили. Дохён всегда был высокомерным придурком. — Всё, хватит, — вырвалось у Тэхёна, голос стал хриплым от неожиданности. Он попытался вырваться, оттолкнуть парня. Но Дохён только сильнее сжал его шею, пальцы впились в основание черепа. — Нет, послушай. Я не шучу, — выпалил он на одном дыхании, его лицо было очень близко, глаза сверлили. — Ты мне правда нравишься. Тэхён мотал головой, пытаясь освободиться от хватки, от этих слов, от этого безумия. — Не хочу ничего слышать! — Я не знаю, что произошло между тобой и Чонгуком, — Дохён говорил быстро, словно боялся, что его прервут, что момент уйдёт, — но, как я вижу, это давно в прошлом. Поэтому… — он замолчал, сглотнув, глаза его стали почти умоляющими: — ...я хотел бы, чтобы ты обратил на меня внимание. Тэхён стоял парализованный. Он почему-то видел искренность в этих словах. Видел, как Дохён смотрит на него — не как на соперника или объект насмешки, а с настоящим, неожиданным чувством. Он видел, как тот снова приближается. И вдруг ему не захотелось сопротивляться. Опустошённость, копившаяся месяцами, заполнила всё внутри. Что-то в нём сломалось. Тэхён позволил. Позволил Дохёну снова прикоснуться губами к своим. Впервые — не Чонгуку. Позволил чужим губам разомкнуть свои. Впустил чужой язык. Отдался новым, незнакомым ощущениям. Это было грубо. Настойчиво. Лишено той неистовой страсти-нежности, что была с Чонгуком, но… другое. Новое. И в такой новизне был какой-то жалкий, мимолётный шанс забыться. Дохён целовал жадно, с желанием, словно хотел присвоить. И в этом напоре он укусил Тэхёна за нижнюю губу — резко, больно. Тэхён дернулся, попытался отстраниться, но Дохён уже зализывал укус, его поцелуй стал влажным. Потом губы сместились вниз — по линии челюсти, к шее. Горячие, влажные прикосновения. — Не смей! — вырвалось у Тэхёна, осознавшего ужас того, что последует. Рука упёрлась в грудь Дохёна. Но тот не слушал. Его губы и зубы впились в кожу шеи, не целуя, а помечая. Присасываясь. Кусая. Оставляя след, который будет виден. Клеймо. Доказательство. Паника и ярость вспыхнули в Тэхёне с новой, ослепляющей силой. — Я сказал — НЕ ДЕЛАЙ! — он рванулся с отчаянием. И тогда сработал инстинкт. Чистый животный гнев. Тэхён не думал. Его кулак сжался сам собой и со всей силы, снизу вверх, врезал Дохёну в челюсть. Удар был точным, злым, отдался болью в костяшках собственных пальцев. — Вот чёрт! — Дохён отлетел на шаг, схватившись за скулу. Из уголка его рта показалась кровь. Глаза метнулись к Тэхёну. Тэхён тяжело дышал, грудь вздымалась, в ушах звенело. Адреналин пылал в жилах. Он смотрел на Дохёна, на его растерянное, изумлённое лицо, на кровь на его губах и на своей собственной. — Это тебе подарок на день рождения, — прохрипел Тэхён, голос был низким и опасным. Он вытер тыльной стороной ладони губы. Не дожидаясь ответа, Тэхён резко развернулся и пошёл прочь. Мимо окаменевших статуй, по гравийной дорожке, к своей машине. Он не оглядывался. За спиной оставались унижение, нелепое признание и вкус чужих губ — горькое напоминание о его собственной слабости и о том, что побег из одной ловушки может привести прямиком в другую. Тэхён быстро сел в машину, написал Чимину короткое сообщение и завёл мотор. Машина рванула с места, шины взвизгнули по асфальту виллы. Он мчался по ночной дороге, городские огни сливались в слепящие полосы за окном. Внутри было пусто и гулко. Лишь адреналин от удара и жгучий стыд за ту минуту слабости бились в висках. Он заглушил двигатель у дома, но не вышел. Сидел в тёмном салоне, уставившись в тонированное стекло, за которым маячил знакомый подъезд. Тишина давила. Потом зазвонил телефон. Чонгук. Имя горело на экране как обвинение. — Где ты ходишь до сих пор? — голос был сдавленным, недовольным, с той самой ноткой собственника, от которой сейчас сводило зубы. — Скоро буду, — Тэхён ответил монотонно. — Ложись спать. Он бросил трубку, замечая на экране ответное сообщение от Чимина. Ещё полчаса посидел так. Потом наконец потянулся к зеркалу заднего вида. Отражение ударило. Нижняя губа — припухшая, с запёкшейся корочкой крови там, где Дохён её прокусил. И на шее… чёткий, багровый засос. Тэхён стиснул зубы, резко дёрнул воротник куртки повыше, зачесал волосы на лоб, пытаясь хоть как-то прикрыть следы. Квартира встретила гробовой тишиной. Тэхён проскользнул внутрь, не снимая куртки. Направился прямиком в свою комнату, где можно было скрыть этот вечер, этот привкус чужих губ. Вот только не успел он обернуться, как наткнулся на Чонгука у двери. Взгляд скользнул по лицу Тэхёна — взволнованному, напряжённому. Остановился на губах. На припухлости. Брови Чонгука чуть нахмурились. Недоумение. Потом взгляд сполз ниже. К шее. К тому месту, где воротник куртки, сдвинутый в машине, сполз, обнажая верхний край багрового засоса. Чонгук замер. Полное оцепенение. Воздух вокруг них словно загустел, стал ледяным. Тэхён видел, как его глаза, обычно такие живые эмоциями, стали стеклянными, пустыми. Как будто сознание отказывалось принимать увиденное. Как будто картинка не складывалась в реальность. Следом осознание. Оно пришло не постепенно, а обрушилось лавиной. Видно было, как по лицу Чонгука пробежала волна — от бледности к резкой, болезненной гримасе. Глаза, ещё секунду назад пустые, вспыхнули. Не гневом сразу. Сперва — шоком такой силы, что в них промелькнуло что-то детское, беззащитное. Огромная, немыслимая боль. Эта боль была оголённым нервом, выставленным на всеобщее обозрение. Ярость накрыла боль, как цунами. Глаза сузились до щёлочек, в них загорелся дикий, нечеловеческий огонь. Губы искривились в оскале. Всё его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. Ярость была направлена не только на неведомого обидчика. Она была направлена на Тэхёна. За то, что позволил. За то, что принёс это сюда. Эта ярость была физической — Тэхён чувствовал её жар, исходящий от Чонгука, видел, как сжимаются его кулаки. — Кто это сделал? — голос вырвался хриплым, почти грубым рычанием. Обвинение. Требование. — Отвали, — Тэхён буркнул, отводя взгляд. Вина, острая и тошнотворная, подкатила к горлу. Он прошёл мимо, чтобы спрятаться за дверью ванной. Грубость была щитом. Единственным, что Тэхён мог противопоставить боли и ярости, которые он же и вызвал. Чонгук не позволил. Рука вцепилась в предплечье Тэхёна с силой, от которой кости затрещали. Он резко развернул его лицом к себе, заставив встретиться с этим пылающим взглядом, с этой искажённой болью и гневом маской. — Я СПРОСИЛ, КАКАЯ БЛЯДЬ ЭТО СДЕЛАЛА?! — крик сорвался, громкий, надрывный, наполненный такими безысходными яростью и горечью, что эхом отозвался в тишине квартиры. Его пальцы впились в руку Тэхёна, оставляя синяки. И Тэхён взорвался. Не от злости на Чонгука. От стыда. От вины. От усталости. От того, что его загнали в угол его же собственные поступки и эта невыносимая реальность. — А Я СКАЗАЛ — ОТВАЛИ! — он яростно рванулся, отшвыривая руку Чонгука. — Как же вы меня все достали! — его собственный голос был полный отчаяния и ненависти. Он рванул дверь ванной, ворвался внутрь и захлопнул её за собой, щёлкнув замком с такой силой, что зазвенела плитка. Опёрся лбом о холодную стену. Тело трясло. Это была не только реакция на Дохёна и его прикосновения. Это было отторжение самого себя. Тэхён включил воду, скинул куртку, свитер, штаны, содрал с себя всё, как липкую паутину. Он встал под струи горячей воды, закрыв глаза. Вода обжигала кожу, смывая остатки чужого парфюма, чужого поцелуя, чужого прикосновения. Тэхён тёр шею мочалкой, пока кожа не запылала огнём, пытаясь стереть багровое пятно, стереть следы Дохёна, стереть этот вечер. И только сейчас, под шум воды, заглушавшей всё, на него накатило полное осознание. Того, что он сделал. Он позволил поцеловать себя. Ответил на этот поцелуй. Предал… себя, Чонгука. Призраки прошлого. Негласные правила. И чувство было одно — глубочайшая, всепоглощающая вина. Вина за беспечность, за минутную потерю себя, за то, что дал слабину и впустил хаос. Вина за те боль и ярость, что читались в глазах Чонгука. Приступ тошноты подкатил внезапно и сильно. Он схватился за кафельную стену, согнувшись пополам, давясь сухими спазмами. Слёзы смешались со струями воды. От понимания, что только что подбросил дров в и без того пылающий ад их с Чонгуком отношений. И что теперь последние остатки контроля рухнули, открыв путь чему-то тёмному и непредсказуемому. Тэхён стоял под почти кипящей водой, дрожа от холода внутри, с ощущением, что навсегда запачкал себя, а вина, липкая и тяжёлая, застряла комком в горле, не давая дышать. Он вышел из ванной, кожу обжигало от трения мочалки, но внутри оставался ледяной осколок. Чонгука не было. Ни в гостиной, ни в его комнате. Тишина в квартире была тяжёлой, впитывающий все звуки, кроме гулкого биения сердца Тэхёна. Боль, острая и неожиданная, кольнула под ребром, заставив сжаться. Чонгук не захотел оставаться. Осознание ударило с новой силой — Чонгук ушёл. Эта мысль была горше любых упрёков. Тэхён стоял посреди прихожей, мокрый, чувствуя себя окончательно потерянным, ненужным, выброшенным за пределы даже этого искажённого мира, который они делили. На автомате он побрёл на кухню. На плите стояла кастрюля. Тушённое с овощами мясо, его любимое, приготовленное Чонгуком. Ещё один укол. Тэхён разогрел еду, наложил риса. Сесть за стол не смог. Взял тарелку, пошёл в гостиную. Сел у окна, на холодный подоконник, спиной к тёмному стеклу, за которым мерцал уснувший город. Он поднёс ложку ко рту. Мясо было нежным, соус — насыщенным. Заставил себя жевать. Глоталось через силу, комом застревая в горле, как песок. Тэхён словно выполнял ритуал, пытаясь заполнить пустоту внутри хоть чем-то материальным. И Тэхён ждал, не признаваясь себе, отрицая даже мысль, но каждое движение воздуха в квартире, каждый отдалённый звук за дверью заставлял его вздрагивать, настораживаться. Он ждал шагов. Ждал хлопка двери. Ждал, что Чонгук вернётся. Просто… чтобы был. Чтобы Тэхён мог украдкой взглянуть на него и убедиться — та боль, та ярость, что горели в его глазах у ванной, ушли. Чтобы убедиться, что стена, пусть и кривая, пусть и давящая, всё ещё стоит. Без неё он был как корабль без якоря в шторм — его носило, разбивая о скалы собственных вины и отчаяния. Полчаса тянулись вечностью. Тэхён сидел, прижав колени к груди, тарелка с холодной едой была забыта на полу. Он смотрел в одну точку в окне, но видел багровый след на своей шее, видел пустые, пылающие глаза Чонгука. Раздалось звяканье ключей. Тэхён вздрогнул всем телом. Сердце рванулось в горло. Дверь открылась, захлопнулась. Тяжёлые шаги в прихожей. Не обычная твёрдая поступь Чонгука. Что-то сбитое, шаркающее. Тэхён медленно, словно сквозь толщу воды, поднялся с подоконника. Повернулся. Взгляд упал на фигуру, появившуюся в проёме между холлом и гостиной. Непонимание ледяной волной обрушилось на Тэхёна, сбивая дыхание. Он замер, глаза расширились от ужаса. Чонгук стоял, смотря на него. Его лицо было разбито. Скула — заплывшая, багровая. Набухшая губа. Над бровью — рваная ссадина. Руки, висящие вдоль тела, в ссадинах и кровоподтёках, костяшки пальцев — стёрты в кровь, опухшие. В глазах Чонгука не было ярости. Была пустота. Глубокая, измождённая, животная усталость. И что-то ещё… удовлетворение дикого зверя, загнавшего добычу. — Теперь он тебя не тронет, — выдохнул Чонгук. Голос был хриплым, сплюснутым, будто сквозь сломанные рёбра. Просто констатация. Факт. Как прогноз погоды. Но в этой простой фразе была вся правда ночи. Вся его боль, вся его ярость, выплеснутая не на Тэхёна, а на того, кто посмел. Жгучая боль опалила, как раскалённый нож под рёбра. Тэхён сделал шаг. Потом ещё один. Ноги были ватными, подкашивались. Он подошёл вплотную, не сводя глаз с этого изуродованного, родного лица. Любимого. Всегда сильного, всегда непоколебимого. Теперь — разбитого вдребезги. Из-за него. Из-за его слабости, его помешательства, его следов. Горячая пелена слёз заволокла глаза. Слёзы подступили к горлу, сдавили, душили. Тэхён не смог показать слабость. Он резко опустил голову, пряча лицо. Тёмные пряди волос упали ему на лоб, на глаза. И тогда слёзы прорвались. Тихо, беззвучно, они потекли по щекам горячими ручьями, скатывались к подбородку, падали на пол. Каждая капля — капля его вины, его стыда, его невыносимой боли за этого человека, который пошёл и разнёс себя в кровь за него. Тэхён протянул дрожащую руку. Коснулся разбитой руки Чонгука. Его пальцы — тоже дрожащие, холодные — осторожно обхватили окровавленные костяшки, сжали их с немой силой отчаяния. Прикосновение к боли. Чонгук не отдёрнул руку. Он вздохнул, глубоко, преодолевая боль в груди. Потом его свободная рука медленно поднялась. Большая тёплая ладонь, тоже в ссадинах, коснулась щеки Тэхёна. Бесконечно нежно он стёр слёзы большим пальцем. Шершавая кожа скользнула по мокрой коже, оставляя след тепла и соли. — Ни одна тварь не имеет права касаться тебя без твоего согласия, — прошептал Чонгук, его хриплый голос вдруг стал удивительно мягким, успокаивающим, как для ребёнка после кошмара. В этих словах не было упрёка. Была аксиома. Закон его Вселенной. Защита, высеченная в камне его собственной кровью. Резкий, неконтролируемый всхлип вырвался из груди Тэхёна. Потом ещё один. Сдержанность рухнула. Вся боль была в этом. Не в поцелуе Дохёна. А в том, что он позволил. Что дал согласие... пусть немое, пусть в плену пустоты и отчаяния... но дал. Чонгук не позволил ему утонуть в этом вихре. Рука под щекой Тэхёна мягко, но неумолимо приподняла его лицо. Заставила встретиться взглядом. И Тэхён увидел в этих запавших, усталых, физически измученных глазах… любовь. Не собственническую ярость, не ревнивое бешенство. А ту самую, глубинную, дикую, первобытную любовь, которая и толкала его на безумства, которая рушила стены и теперь разбивала лица. Любовь, которая, несмотря ни на что, оставалась его единственной истиной. Тэхён не сдержался — подался вперёд, обвивая руками шею Чонгука, вцепляясь пальцами в его футболку. Он прижался лицом к изгибу его плеча, к горячей, потной коже, пахнущей кровью, пылью и кофе. Тэхён спрятался там, как в последнем убежище, заглушая рыдания в его теле. — Прости, Чонгук… — беззвучно прошептали его губы в ткань футболки. Чонгук обнял его мгновенно. Железно. Его руки — сильные, избитые, но невероятно нежные сейчас — обвили Тэхёна за спину, прижали к себе с такой силой, будто хотели вдавить в собственное тело, спрятать от всего мира, залатать собой. Он вдохнул запах его волос, чистых, пахнущих шампунем после душа — долгим, глубоким, дрожащим вдохом, будто человеку, которого держали под водой, наконец позволили глотнуть воздуха. Его губы коснулись макушки Тэхёна. Прикосновение лёгкое, трепетное, полное невыносимой осторожности и обожания. Потом он зарылся рукой в его волосы, массируя, мелко дрожа всем телом — от боли, от усталости, от обрушившегося катарсиса. — Я рядом, — прошептал он хрипло, губами в его волосах. — Я с тобой. Они стояли так посреди гостиной, в луже света, наконец-то не пытающиеся ранить друг друга. Держащиеся за единственное, что осталось целым в их разрушенном мире, — за эту страшную, мучительную, но всепоглощающую связь. Слова были излишни. Они висели в воздухе тяжёлым, ненужным грузом. Всё, что требовалось сказать, уже прозвучало в хрипе боли, в немых слезах, в дрожи объятий. Теперь наступило время действий. Тихих, осторожных, исцеляющих. Тэхён двинулся первым. Он нашёл аптечку в ванной. Вернулся в гостиную, где Чонгук сидел, сгорбившись, на краю дивана, опираясь локтями на колени. Его дыхание было поверхностным, лицо — серым от усталости и боли под ссадинами. Тэхён опустился перед ним на колени, оказавшись на уровне его разбитых рук. Чонгук чуть поднял голову, смотря на него. Тэхён открыл аптечку, и запах антисептика резко врезался в тишину. Костяшки были содраны в кровь, опухшие, с вкраплениями грязи и, возможно, чужой кожи. Тэхён взял ватный диск, смочил его в растворе. Рука Чонгука непроизвольно дёрнулась, когда холодная жидкость коснулась ран. — Потерпи, — прошептал Тэхён тихим голосом, и подул слегка. Чонгук смотрел на Тэхёна, на тёмные пряди волос, падающие на лоб, на сосредоточенный изгиб бровей. Тэхён всё чувствовал. Этот взгляд жёг. Он поднял голову, посмотрел на его лицо. Ссадина над бровью, заплывший глаз, разбитая губа. Тэхён работал молча, с хирургической точностью и невероятной бережностью. Его пальцы лишь слегка касались кожи Чонгука, как будто боялись причинить ещё большую боль. Антисептик, мазь, пластырь над бровью. Каждое прикосновение было молчаливым признанием. Тэхён протянул обезболивающее и стакан воды. Чонгук послушно проглотил, поблагодарив. Когда всё было сделано, Чонгук выглядел немного менее разбитым, но бесконечно уставшим. Он сидел на диване, опираясь головой на спинку, глаза полуприкрыты. Тишина между ними была уже не гнетущей, а наполненной всем, что произошло. Тэхён убрал аптечку, помыл руки. Он почувствовал ледяную усталость, накатывающую волнами. — Иди ложись спать, — сказал он, возвращаясь в гостиную. Ему нужно было пространство. Воздух. Хотя бы на время. Он сделал шаг в сторону своей комнаты. — Идём вместе. Голос Чонгука прозвучал хрипло. Как просьба. Как мольба человека, который только что вернулся с войны и боится остаться один на поле боя внутри себя. Тэхён остановился. Говорить, что ему нужно побыть одному, было бы предательством всего, что только что произошло. Он медленно повернулся. Кивнул. Один раз. Коротко. Они пошли в спальню Чонгука. Тэхён подошел к его кровати. Неприкосновенная им вот уже полтора года. Граница, которую Тэхён не пересекал ни при каких обстоятельствах. Он замер на мгновение у края. Потом решительным, но осторожным движением откинул угол одеяла. Матрас мягко прогнулся под ним. Тэхён лёг на бок, чувствуя непривычную жёсткость матраса и запах Чонгука — горький кофе. Чонгук подошёл к выключателю. Щелчок — и комната погрузилась в мягкие сумерки, нарушаемые лишь тусклым светом за окном. Затем он снял с себя майку, штаны и с другой стороны кровати двинулся к Тэхёну. Он подтянулся с тихим стоном, преодолевая боль в теле. Не говоря ни слова, лёг на бок, лицом к Тэхёну. Потом рука Чонгука осторожно обвила его за талию, притягивая спиной к себе. Не грубо. Не требовательно. Как будто подбирая драгоценный, но ускользающий осколок. Тэхён замер, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал тепло его тела, слышал прерывистое дыхание у себя за спиной. Потом — прикосновение. Нос Чонгука уткнулся в его шею, чуть ниже линии волос. Глубокий, дрожащий вдох. Как будто он вдыхал его присутствие, его реальность, его безопасность. Губы Чонгука чуть коснулись кожи у основания шеи. Затем он зарылся глубже, его дыхание стало ровнее, горячий выдох ласкал кожу. Рука легла плоско на живот Тэхёна, ладонь — тёплая, тяжёлая, якорь в этом море боли и хаоса. Тэхён закрыл глаза. Позволил себе откинуть голову чуть назад, прижимаясь к губам Чонгука сильнее. Он чувствовал каждое биение его сердца у себя за спиной — сильное, всё ещё учащённое, но уже не бешеное. Ритм жизни. Их жизни. Искалеченной, запутанной, но всё ещё общей. Тишина снова опустилась. Тёплым, тёмным, пахнущим лекарствами, болью и чем-то неуловимо родным. Здесь, на запретной территории, среди осколков их войны, они нашли временное перемирие. Не в словах, не в обещаниях, а в простом тепле двух тел, искавших друг друга для покоя. Рука на животе, дыхание на шее — это был их единственный нужный язык сейчас.
