Если бы я или кто-то похожий на меня попал в мир КПД в теле нового дракона

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты

      К удивлению, пробуждение вышло ранним. И к сожалению, не очень приятным. По сути, только проснувшись, я сразу же оказался охвачен одной-единственной мыслью. Сегодня никаких поблажек не будет. Сегодня мне не удастся как-либо отвертеться от насущного, пресловутого разговора. Сегодня мне не избежать вопроса друга о том, что случилось с берсерками. Сегодня Фан не позволит мне просто так уйти. Сегодня моя драконья жизнь запросто рискует разделиться уже третьей чертой на «до» и «после» — первая черта была проведена, когда тело захватил Нарцисс, а вторая проведена в ту злополучную минуту, в которую Фанатик вынужденно признался в спасении жизней Вигго и Райкера Гримборнов. Каждая из этих двух черт сильно подкосила фундамент моего ментального состояния, и, боюсь, новая черта явно не станет исключением. Я предчувствую это. Видимо, из-за того, что сознательно и подсознательно грядущий разговор преследовал меня ещё со вчерашнего... хотя нет, даже с позавчерашнего дня, организм потому довольно быстро и вытащил разум из объятий тихого, спокойного сна без сновидений. Он не мог позволить моему мозгу оставаться в режиме безмятежности, когда на горизонте маячит столь важное дело, как признание другу в совершении одного из самых страшных своих грехов. Но, несмотря на это, бодрым я себя нисколько не ощущал. Глаза болели, не желая разлипляться; голова тоже болела, а все мысли в ней, кроме мысли о предстоящем диалоге с лучшим другом, плыли. Пребывая в своеобразном, апатичном полусонном состоянии, я прокручивал в своей голове данную мысль, наверное, добрых минут двадцать. Когда же остатки сна начали потихоньку испаряться, мыслей становилось всё больше. Сквозь истончающуюся пелену бессознательности прорезались первые эмоции. А фибры души пускали вдоль себя вибрации, взывая к моим чувствам. Всё это в совокупности вызывало буквально и фигурально головокружительный эффект, от которого все нервные окончания, словно волоски, вставали дыбом. В результате чего я, тупо и безэмоционально уставившись в невидимую, пустую точку, никак не двигаясь и старательно успокаивая дыхание с сердцебиением, по уши погрузился в метафорическое дерьмо. Чем слабее была сонливость, тем больнее приходилось моей черепушке, прогибающейся под натиском физиологической, моральной и умственной усталости. Её разрывало изнутри уже набившими оскомину пессимизмом, ожиданием ужасного и до невозможного простым вопросом: за что мне всё это?.. Чем яснее я соображал, тем глубже погружался в свою память и просматривал совсем недавние события, пытаясь откопать оттуда ответы на ещё парочку ворвавшихся в чертоги разума вопросов. Мне хотелось максимально точно определить и понять, что запустило ту хронологическую цепочку, приведшую по итогу к обязанности раскрыть лучшему другу мрачную тайну, и что послужило поводом Фану вообще ни с того ни с сего проявить интерес к этой самой тайне, о которой я отмалчивался как мог... Хронологическая цепочка брала своё начало от того дня, когда Нарцисс из практических и психологических соображений вторгся на Остров Берсерков, устроив там жестокую резню, в конечном счёте опустошая ту землю от людского присутствия. Именно там весь этот ментальный хаос и возник, продолжая развиваться и разрастаться в моей голове, подобно опухоли, терзая мне душу и всё никак не отпуская. По какой причине было совершено сие кровавое действо? По причине того, что Нарциссу требовалось забрать из пещеры под островом яйцо Великого Смутьяна, а перед этим сперва нужно было расчистить дорогу. Практическое соображение. В чём тогда суть психологического? Суть в том, что Нарцисс пожелал подобным методом максимально резко и без смягчений, не церемонясь и не миндальничая со мной, подготовить меня к будущей жестокости, что ожидает нас в мире средневековья, пускай и построенного на основе семейного мультфильма. Пожелал посеять первые семена психической стойкости, пока лишь выведя на поверхность побочный эффект в виде психической травмы, что вцепилась в кору мозга мёртвой хваткой. Случившееся с берсерками оставалось тайной, которую я всеми силами старался сохранять таковой. Как же Фан, ни разу после нашего воссоединения не поднявший тему жертв Нарцисса и до сих пор нисколько не интересовавшийся судьбой берсерков, пришёл к выводу, что у меня есть какая-то тайна и связана она именно с данным племенем викингов? А всему виной грëбаная случайность! Не будь болтливый Фанатик вынужден раскрыть наездникам кучу важных секретов и не дойди он до Смутьяна с Острова Берсерков, мне бы не пришлось в срочном порядке придумывать на ходу небылицы, дабы отвести внимание друзей и товарищей подальше от опустошëнного клочка земли. И привело это к тому, что Фан, знающий меня как никто другой, понял — я что-то скрываю от него и от всех остальных, что-то связанное с берсерками. Он понял, что с моих уст сходят явные небылицы. Думая о той короткой сценке сейчас, я сокрушался из-за принятого собой решения отвести внимание от Острова Берсерков. Лучше бы уж всадники с их драконами обнаружили выжженную и покрытую трупами землю... С высокой вероятностью они бы решили, что во всём виноваты дикие драконы, и вряд ли подумали бы на меня. В том обнаружении не было никакого серьёзного риска для моей персоны! Но нет, какой-то чёрт потянул меня за язык соврать, да так посредственно, что теперь лучший друг относится ко мне с подозрением и жаждет получить ответы, докопаться до истины! Вот так я и оказался в своём нынешнем положении. Хотел избежать всех расспросов касательно берсерков, но в конце концов всё равно на них наткнулся. Размышляя обо всём вышеописанном, в какой-то момент понимаю, что на меня накатила очередная волна паники. Вновь переживания захватывают моё нутро, проникая в кровь и разгоняясь по всему телу, покрывая кожу под чешуёй табунами мурашек. В горле едва-едва не сформировался липкий ком. Чем дольше я думал о предстоящем тяжёлом диалоге с лучшим другом, тем сильнее ухудшалось моё моральное состояние, доходя практически до реальной тошноты. Меня словно вернуло на несколько дней назад, когда подобные переживания мучили разум из-за близящегося раскрытия правды о нашей с Фаном помощи Гримборнам. И хоть тогдашние переживания и оказались мною немного преувеличены, последствия всё же вышли действительно не из приятных, обернувшись некоторым отчуждением наездников и драконов от нас, это отчуждение витало в воздухе, я его мог легко ощутить. Но всё же стоит отметить одну деталь: в том случае мы с другом принимали удар вместе, и у нас имелось в наличии облегчающее нашу участь оправдание — мы действовали во благо команды. Теперь я один. И я должен признаться в содеянном своему лучшему другу, что для меня равноценно признанию целой группе дорогих людей, напротив которой я стою без всякой опоры рядом. И признаться я должен не в том, что поступил весьма своеобразно с намерением сделать для всех как лучше, а в том, что убил много людей и убил по большей части ради личной выгоды. Острейшие клыки капканом сдавливали мне сердце. Было больно, очень больно. И свою лепту ещё вносило горькое осознание, что Нарцисс кое в чём был прав насчёт Фана: мой друг, скорее всего, и правда воспринимает мою вторую личность не как часть меня, а как отдельную сущность. Мне не хочется разочаровывать Фанатика, но при этом и не хочется удерживать на его глазах вуаль иллюзий... Фан должен понять, что скрывается в глубине моей души... Я сомкнул веки и тихо страдальчески простонал, выпустив сквозь зубы облачко пара. Я чувствовал себя чуть ли не полностью обречëнным. Меня разрывало от противоречивых порывов желаний. С одной стороны я впервые, почти без колебаний, самостоятельно желал обратиться к Нарциссу за помощью, попросить у него хоть какой-то совет, положиться на его уверенность, сдержанность и тот очевидный факт, что двойник в принципе соображает получше меня и имеет больше шансов выкрутиться. А с другой стороны, учитывая, что как раз Нарцисс и ответственен за весь тот кавардак, творящийся со мной последние недели, желание разговаривать с «самим собой» как-то напрочь отпадало. Волнения переполняли меня. Они просачивались в самую суть. Они были подобны огромному кипящему котлу, в котором я сейчас безостановочно варился. И варился, судя по всему, довольно продолжительное время, раз уж не сразу заметил, как в пещеру пробились солнечные лучи. Правая лапа, на которой покоилась моя ныне поднятая голова, пока я спал, легла на нос, и кончики когтей аккуратно сдавили переносицу. Мне казалось, что боль, сковывающая очи, лоб и немного затылок, лишь усилилась за все эти прошедшие минуты беспокойства, никакого улучшения самочувствия не наблюдалось. Не могу точно сказать, сколько бы я мог так вариться в своём так называемом котле волнений, может, ещё всего лишь около четверти часа, а может, и вовсе целый час, однако от переживаний по поводу грядущего меня внезапно отвлекла Жасмин. Под моим крылом возникло слабое шевеление, и когда я поднял перепончатое покрывало, обнаружил, как Ночная Охотница сладко и блаженно потянулась передними своими лапками, сжимая и разжимая пальцы на них, будто кошка. Несмотря на то, что драконица фактически пребывала по-прежнему в сонном состоянии, её движения отличились осторожностью, Жас словно сквозь сон координировала действия, дабы не причинять дискомфорта нашим с ней малышам, спящим в мамином телесном кольце. Сие прелестная картина вызвала на моей мордахе улыбку и, что меня сильно изумило, помогла отогнать мрачный настрой, временно отрезвляя сознание и рассекая наполнившую его тьму. С отрезвлением пришло и понимание творящегося внутри моей души, что неожиданно вызвало у моей персоны не особо весёлую усмешку: отличное начало дня, просто прекрасное! Только проснулся, а уже полон пессимизма, страдаю от грусти, печали и тоски по старым более спокойным временам, а любые попытки подумать о чём-то весëлом приводили к тому, что подобные весёлые думы вливались в поток дум негативных. Предстоящий тяжёлый разговор с Фаном конкретно так всё очернял, сводя на нет любые старания не впадать в отчаяние, и только Жасмин стала для меня своеобразным источником света в подобном мраке. Только она, только её присутствие помогали мне хоть и ненадолго, но забыть о неприятностях, отодвинуть их на второй план, не позволяя им сожрать меня изнутри. Погружëнный глубоко в себя, ведущий серьёзные разборки со своими внутренними демонами, я снова уставился в никуда, отчего повторно сфокусировал внимание на Жасмин только тогда, когда с её стороны до моих ушей донëсся тихий скрип. Гляжу на неё и вижу, как у драконицы подëргиваются веки. Она просыпалась. Сердце в груди, нагруженное плохими мыслями и эмоциями, всё ещё стучало очень часто, передавая таким наглядным образом моё неспокойствие... И, признаться честно, мне как-то не хотелось, чтобы Жас узнала о моём состоянии (а она точно узнает, поскольку с драконьим слухом невозможно не услышать такой барабанный ритм, и плюс к этому возлюбленная знает, каков я, слишком уж хорошо) и начала тревожиться за меня. Вот совершенно. Мне не хотелось, чтобы и ей было неспокойно. В конце концов, хоть я и собирался идти на бой, но бой тот эмоциональный, проверяющий мою храбрость и возможность, смотря лучшему другу прямо в глаза, сказать ему, что я совершил массовое убийство, по сравнению с которым все мои преступления в начале нашего с ним пути в новом мире просто меркнут, этот бой не насмерть, не до крови. Так что незачем Жасмин слишком сильно напрягаться. ...Впрочем, и оставлять её в совершенном неведении я не стану и перед уходом всë-таки предупрежу, что мой тур непростых разговоров ещё не окончен и сегодня будет его финал. Но пока что обстановку необходимо смягчить. Поэтому я сперва нежно наклонился к затылку драконессы и издал поистине мелодичный звук мурлыканья, настолько чистый и тёплый, на какой только был способен. Моя задумка удалась на все сто. Сие мягкая мелодия временно вернула Охотницу в мир снов. Жасмин заметно расслабилась и с детской улыбкой сунула мордочку под своё крылышко. Не тратя ни минуты, осторожно поднимаюсь на лапы, обхожу свернувшуюся кольцом вокруг детёнышей мать, идя беззвучно, невесомо, и покидаю наше гнëздышко, нашу пещеру, взмываю ввысь и отправляюсь на охоту. Или правильнее будет сказать — на рыбалку. Пока буду гонять стайки форелей, либо успокою своё сердце с дыханием, либо в случае провала сообщу любимой, что после рыбной ловли взявшая разгон энергия в теле не даёт органам кровообращения и дыхания угомониться. По завершении рыбалки я возвращаюсь в пещеру довольный собой, больше не из-за богатого улова, оттянувшего кожу нижней челюсти, делая меня похожим на пеликана, а из-за того, что сердцебиение всë-таки удалось усмирить. Зайдя внутрь, практически на цыпочках сокращаю дистанцию между собой и возлюбленной, затем бережно выпускаю из пасти мёртвую из-за проделанных в тельце дыр и в остальном вполне себе целую рыбу, кладя её на каменный пол. Жасмин всё ещё дремала, и поскольку она уже собиралась просыпаться, а мне больше не было смысла удерживать её в спящем режиме, я немного по-хозяйски, любя глажу драконице шейку, проводя нижними и средними фалангами четырёх пальцев, а также всеми двумя фалангами большого пальца левой лапы от соединения шеи с головой до самых плеч самки. Мои действия слегка взбудоражили драконицу, и та потихоньку выходила из сна в реальный мир. Прежде, чем открыть очи, Жасмин, высунув голову из-под крыла и уловив аппетитный запах, принюхалась к пойманным мной рыбëшкам. Когда же глазные яблоки Ночной Охотницы освободились от сдерживающих их век, взгляд зрачков Жас поначалу впился в добытую её самцом пищу, а после плавно перешёл на меня. — «Завтрак? » — я кивнул в сторону еды, присаживаясь напротив возлюбленной. Вместо словесного положительного ответа мне было короткое хихиканье и лизь в носик, который Жасмин совершила аккуратно поднявшись на ноги, стараясь не разбудить мирно спящих драконят. Мы трапезничали неторопливо. Ели и параллельно с тем вели непринуждëнные беседы о том о сём. Говоря по-простому, хорошо проводили время вместе. Минуты вроде шли спокойно и неторопливо, но за интересными темами для общения не сразу становилось ясным, что на самом деле разговор с любимой длился дольше, чем ощущалось. Закончив уплетать рыбу, мы с драконицей сразу совместно заметили, что такого количества пищи нам будет маловато. Поэтому я вызвался наловить ещё немного рыбы, а также заодно прихватить с собой кого-нибудь и покрупнее. Жасмин предлагала на этот раз позволить ей заняться охотой, драконица прямо-таки рвалась наружу, но я настоял на своём, не желая сидеть без дела даже совсем чуть-чуть, понимая, что от этого мне будет некомфортно. Не совсем охотно, но без возражений и без надутых губ любимица согласилась и осталась ждать меня в пещере. Моё возвращение принесло с собой в наше скромное гнëздышко ещё больше рыбы и аж целого вепря. Упитанного такого, далеко не маленького. Трапеза продолжилась, как и болтовня по душам. Разделавшись сперва с новой партией рыб, а после лишив труп вепря всего его мяса, мы с Жасмин принялись умывать друг другу перепачканные мордашки. Когда наши животы оказались набиты, некоторые из тем для разговора — избиты, а другие вдоволь обговорены, только тогда мою голову вновь заполнили мысли о предстоящем признании другу в убийстве берсерков. По сути, наша с драконицей беседа помогала мне отвлечься от сие мыслей, но поскольку теперь я очутился в относительной тишине и не знал, о чём бы просто так ещё поговорить с любимой, да и та пока не могла подобрать ничего эдакого, ожидание скорого своеобразного суда над собой беспрепятственно вернуло своё доминирующее положение над прочими думами и эмоциями в моём мозгу. И раз настроение пошло обратно на спад, причём, стремительно, обещая более не подниматься выше, мною было решено не медлить, не притворяться и не делать вид, что всё прекрасно в безуспешной попытке оттянуть неизбежное. По завершении приятного диалога с Жасмин о разных мелочах я, выдержав паузу, дав любимой устроиться поудобнее рядом с детьми, всë-таки сказал ей правду, пускай и замяв самую тёмную суть, ведь уже решил для себя, что поведаю о содеянном второй личностью на Острове Берсерков гораздо позже: я сказал Жасмин, что сегодня мне предстоит, условно выражаясь, финальный раунд трудных разговоров, что сегодня я собираюсь поделиться со своим всадником кое-чем достаточно серьёзным, дабы сбросить со своей души груз тайны, после чего мне должно полегчать. Жасмин отреагировала на сказанное частичным замешательством. Конечно, собравшись, она принялась поддерживать меня, как позавчерашним утром, но при этом выразила поначалу недовольство, ибо думала, что наши с другом страдания подошли к концу ещё в тот день. При поддержке драконица поинтересовалась, что же за тайну я хочу поведать другу и не мог бы я поделиться ею и с ней. По её словам, узнав эту тайну, Жас наверняка сможет как-то помочь мне, дать на дорогу какой-нибудь совет. Моим ответом было «нет». Сей ответ я дополнил речью о том, что не хочу будоражить зря нервы возлюбленной и что ей незачем переживать по этому поводу; оно касается только меня и моего лучшего друга, поэтому после признания ему я тут же вернусь в норму. В случае чего, она узнает, что скрывается под пеленой тайны, в недалёком будущем. Вид драконицы опять стал недовольным. Её такой расклад дел не устраивал. — Меня ж теперь будет терзать моё природное драконье любопытство... — буквально пожаловалась Жасмин, очевидно, на самом деле стремясь выведать мою тайну не из простого любопытства, а из благородных мотивов. Несмотря на это, я всё же остался непреклонен и не стал говорить о берсерках. И чтобы поскорее покончить с данным маленьким спором, я решил прибегнуть к тому же нечестному приёму, который применил вчера против наездников, а именно: сделал большие, полные мольбы глаза, идеально подражая одному знаменитому рыжему коту, носящему шпагу, шляпу и сапоги. Приём сработал безотказно! Жасмин сперва впала в ступор, а затем всё же согласилась оставить это на потом, неловко запинаясь. Ей оставалось лишь поддержать меня. Итогом поддержки возлюбленной стали такие слова: — Я желаю тебе удачи. И я верю, Овер, что, несмотря на ту серьёзность, которую несёт в себе ваш разговор, всё будет нормально. Ты, главное, держись и тоже верь в благоприятный исход. И не смей думать, что он окажется плохим! Ты сам говорил, что после этого разговора тебе должно полегчать, постарайся не противоречить себе. — «Спасибо, Жасмин, — благодарно качнул я головой, стараясь скрыть от любимой глубоко в себе свой страх. — Постараюсь не противоречить себе. Постараюсь, как и ты, верить, что всë обойдётся. В конце концов, он же мой лучший друг, а это железобетонный аргумент в пользу того, что всë будет хорошо... Однако если после окончания разговора я всë-таки буду чувствовать себя не самым лучшим образом, хочу сразу обнадëжить тебя и уверить, что на сей раз я никуда не улечу в стремлении остаться наедине с собой или драконами стаи, ни за что не покину Край, только вернувшись сюда, желая найти успокоение. Я останусь здесь, с тобой, и буду черпать душевные силы в нашей близости. » — Мне отрадно это слышать, — улыбнулась мне Жасмин, бросив взгляд на дракончиков, коих обвил хвост Ночной Охотницы. Её глаза вдруг засветились недобрым огнём неуверенности, что заставило меня насторожиться. — Потому что, признаюсь честно, я хотела бы, чтобы ты оставался со мной как можно дольше, чтобы, когда все эти тревоги в отношениях с нашими бескрылыми друзьями останутся позади, мы с тобой могли обсудить, как будем заботиться о наших детёнышах и растить их. Мне это очень важно, потому что я... Ты же знаешь, Овер, я раньше всегда отвергала от себя детёнышей, порождëнных через ужасную боль. Наши с тобой драконята первые, кого я приняла, готова оберегать и любить всем сердцем. Но из-за прошлого опыта... быть матерью для меня так непривычно и неудобно, даже неестественно, я бы сказала. Мне нужна твоя помощь, мой избранник, я боюсь, что одна не справлюсь... — «Не бойся, Жасмин. Всё будет хорошо. Верь в это так же, как ты веришь в то, что мой разговор с другом закончится на положительной ноте. » Резкий порыв заботы и нежности, затмивший собой беспокойство из-за грядущего этим днём, направил меня вперёд, к возлюбленной, и следуя воле этого порыва, я обнял свою избранную крыльями, крепко прижав к груди и опустив голову драконице на макушку. — «Мы с тобой будем замечательными родителями. Наша семья будет счастливой. Не только я так думаю, но и ты тоже, я знаю. Просто отбрось сомнения. » После произнесения последнего предложения где-то внутри меня раздался иронический смешок... Ну да, я сам-то полон сомнений, всë никак не могу от них избавиться и при этом смею кого-то, кого тоже мучают сомнения, просить отбросить их, будто это так просто... Но в своё оправдание доложу, что оставлять всё как есть, не пытаясь помочь сомневающемуся найти успокоение, — неправильно с моральной точки зрения и попытаться помочь всë-таки стоит. И плюс к этому хочу добавить: в то, что мы с Жасмин будем замечательными родителями, я верю искренне, всей душой и как раз тут не испытываю никаких сомнений. Жасмин — сама по себе очень хороший дракон, и мама из неё выйдет соответствующая. Я же буду достойным отцом, я превзойду своего собственного отца абсолютно во всём и не повторю его ошибок. Подобные размышления для меня не новы, но сейчас они воспылали ярким пламенем, подогреваемые поводом. Я буду хорошим родителем вопреки ему, своему отцу. Я не стану баловать своих детей, дабы не испортить их, дабы они не свернули не туда в какой-то момент жизни, и одновременно с этим я не буду жесток со своими детьми, не сломаю им судьбы. Я буду защищать своих детей и вместе с этим не стану препятствовать им в нахождении себя и своего жизненного пути, в осуществлении своей мечты и своих талантов. Я не совершу тех же ошибок, что совершают ужасные, плохие или просто так себе родители. Я стану идеальным отцом. Для детёнышей от каждой из моих дракониц. — «Что ж, ладно, Жасмин... Думаю, мне уже пора. » — выдохнул я, отпуская драконицу и как будто также отпуская захватившие меня мысли о будущем нашей семьи. Выдохнув ещё раз, я сказал Жас на прощание: — «Чем скорее с этим разберусь, тем скорее вернусь к тебе, радость моя. » Это вызвало у любимой улыбку, и она напоследок перед моим уходом ласково боднула меня в подбородок.

***

Сказать-то сказал, да вот только выполнять сказанное как-то не торопился. После моего вылета из пещеры меня довольно быстро нагнал страх, который я испытывал, думая об убиенных Нарциссом берсерках и о том, что их убийство придётся этим днём раскрыть своему лучшему другу. Этот самый страх возобладал надо мной. Он просочился под чешую, под самую корку, словно гной, впитался в кожу, потëк по венам и капиллярам, тонкими иголочками вонзился в волокна мышц, пробираясь до самых костей, а достигнув их, проникал в самую глубь, вызывая холод. Прислушиваясь к своим ощущениям страха, я вместе с тем испытывал и лёгкую злость. Злость от самого того факта, что мне страшно сообщить Фану правду, злость от того, что любые попытки сравнить произошедшее на Острове Берсерков с творимым мной пару лет назад приводили к одному и тому же результату — для меня преступления, совершëнные в начале событий «Гонок по Краю», казались сущей мелочью. А помимо злости и страха, я испытывал ещё и рассеянность... Которая во всей своей красе себя показала, когда страх заставил меня приземлиться где-то в самой глуши леса, не дав долететь до деревни. В этой глуши я, движимый рассеянностью, блуждал туда-сюда, продавливая мягкую тёмную почву при каждом шаге, оставляя чёткие следы, ни о чём не думая, не зная, куда бы пойти, чтобы успокоиться. Я как будто был потерян. А потом меня стукнуло по башке молотом нетерпения, и это подняло мою тушку обратно в воздух. Крылья снова понесли меня в сторону деревни наездников. Оценивая данное нетерпение, я пришёл к пониманию, что в нынешнем состоянии невозможно находиться долго на одном месте. Тревога бесцельно и хаотично тянула меня то в одном направлении, то в другом, препятствуя сознанию, стремящемуся уже наконец покончить с этим пиздецом, добраться до Фана. И эта же тревога — чтоб ей пусто было! — вновь опустила меня на землю раньше положенного, не дав достичь деревни. Я находился от неё неподалёку, но заходить на территорию не решался. Расхаживая подле форпоста, я проклинал всех, кого только можно, проклинал всё, что только можно, и проклинал самого себя за трусость. За трусость, что ещё вчера и вполовину не была столь велика. За трусость, что просто-напросто втаптывала меня в грязь в моих же собственных глазах. За трусость, что так ярко контрастировала с силами, которыми я обладал и которыми не мог воспользоваться по причине их бесполезности в вопросе нахождения внутреннего покоя и внутреннего стержня, чьё наличие помогло бы придать уверенности. За трусость, что подняла из бездны души желание отсрочить как можно сильнее разговор с лучшим другом. И можете поверить, вы все, кто за мной сейчас, возможно, наблюдает, как бы бредово эта мысль не выглядела, я сам хотел бы разобраться в том бардаке, что заполонил весь мой мозг! Я сам хотел бы знать, почему я такой... такой... ненормальный... непостоянный... неспокойный... Блять, я даже сам не соображу, как себя охарактеризовать! Но меня, правда, самого разрывает изнутри эта моя слабость, которую я всё никак не могу подавить и превозмочь!.. Я просто... не могу успокоиться... Как ни старайся... Не могу найти себе места, не могу даже выразить свои чувства нормально, даже одну десятую спектра этих чувств... От самобичевания и негодования меня отвлекло движение где-то вдали, которое мне удалось заметить краем ока. Повернув морду в сторону движения, я увидал Фанатика, приближающегося к деревне. Внутри меня будто подскочило давление и поднялся жар. И сразу же дало о себе знать упомянутое желание отсрочить разговор с Фаном... И это желание подтолкнуло меня к тому, что я, притворяясь, якобы не заметил друга, направился внутрь деревни, делая вид, будто решил здесь прогуляться. Начиная с этого момента, я практически до самого вечера занимался тем, что избегал своего лучшего друга. И в процессе сего избегания я поначалу, занимаясь фальшивой прогулкой по деревне, в ближайшие минуты столкнулся с кое-каким новшеством в окружающей обстановке. У наездников и их драконов, оказывается, тоже царила своеобразная атмосфера, не только у меня в отношениях с лучшим другом... Весь их вид и все их речи передавали то, что было вчера и что их ошеломило. Проходя мимо товарищей, я практически сразу же уловил в их разговорах наиболее актуальную и обсуждаемую тему: выжившая жена Стоика Обширного, мать Иккинга, Валка. И оно на самом деле неудивительно, если хорошенько так задуматься. Да, она является родственницей лишь для командира всадников Драконьего Края и его отца и, по идее, должна представлять наибольшую значимость только для них, но с другой стороны — это единственная жизненная пара Стоика, после её исчезновения он другую женщину в жёны не брал, это делало Валку по-своему уникальной... А уж новость о её чудесном выживании и проживании в окружении стаи драконов придавала наезднице Грозокрыла ещё бóльшую уникальность. Именно такими размышлениями сопровождалась моя «прогулка» и мои наблюдения. Которые довольно скоро прервались, когда я обнаружил, что Фан следует за мной по пятам, обнаружил незаметно для преследователя и затем с показным невозмутимым видом отправился искать Иккинга... Чтобы не только оказаться как можно дальше от лучшего друга, но и чтобы заодно вообще проведать названного брата Беззубика, проверить, как он там после вчерашнего откровения Дагура. Поиски привели меня в главный зал, где и обнаружился разыскиваемый мною Иккинг, а также Астрид, Беззубик, Громгильда и Рыбьеног с Сарделькой. Когда я зашёл внутрь помещения, то сразу же заметил Хэддока расхаживающим туда-сюда и находящимся в не самом лучшем расположении духа. Не то чтобы он злился, был подавлен или проклинал Вселенную, задаваясь вопросом: «За что мне все эти головные боли?», которым в свою очередь задавался я. Нет, он скорее выглядел неспокойным и просто не мог найти себе места. Причём, неспокойствие Иккинга выражалось особенно отчётливо в его глазах, слегка усталых и украшенных тёмными пятнышками под ними. Похоже, лидеру драконьих наездников сегодня не очень хорошо спалось... Оценивая внешний вид Иккинга Хэддока, я мог без проблем определить, что откровение о выжившей матери стало для молодого человека подобно удару молотом по черепушке, лежавшей на наковальне. Впрочем, данное определение строилось лишь на том, что видели мои драконьи очи, а видели они растерянного юношу, который от переполняющих его дум не мог даже присесть и свободно вздохнуть. Признаюсь честно, несмотря на своё состояние и полученное потрясение, тронувшее его до глубины души, Иккинг мне всё же казался гораздо более собранным, чем моя персона. Я не шибко сильно, конечно, вглядывался, а то ещё вызову лишние вопросы на свой счёт, но сделанный мною вывод, особенно при сравнении наших с Хэддоком неудобных ситуаций, как будто был очевиден... И судьба явно намеревалась этот вывод подтвердить, когда через считанные минуты привела Фанатика в главный зал, заставив чуток сжаться сердечко и напрячься крылья. Появление друга перевело редкие, но пристальные взгляды здесь присутствующих с меня на него, что немножко обрадовало. А уж когда Фан обратился к Иккингу, тем самым приковав всё внимание к себе и ненадолго ввязав себя в беседу с наездником, моя душа начала радоваться ещё сильнее, ведь таким образом друг невольно помог мне с отсрочкой нашей собственной беседы. Обратился он к Иккингу с вопросом, который явно не мог не задать, увидев, в каком состоянии пребывает всадник Ночной Фурии. Вопрос Фана звучал так: — Ох ты ж ë-моë, Иккинг... Ты выглядишь, говорю по-честноку, не самым лучшим образом... Какой-то слишком задумчивый, даже больше, чем обычно... С тобой всё в порядке? Услышав вопрос Дагура, Иккинг вдруг перестал расхаживать из стороны в сторону. Он остановился посреди зала, повернулся к моему другу и демонстративно скрестил руки на груди, глядя на Фана с ноткой упрëка. — Ну разумеется, со мной всё в порядке, Дагур. Как же может быть иначе-то?! Что за странный вопрос?! Я ведь каждый день узнаю о том, что моя мама, которую я всю свою сознательную жизнь считал погибшей, на самом деле жива и что она живёт в драконьем гнезде, куда её и унёс дракон, живёт под боком Короля Драконов, да и сама является кем-то вроде дикой, фанатичной, непримиримой драконьей королевы!.. Ничего удивительного же в этом нет. Так что, конечно же, со мной всё в порядке. Лучше не бывает! — с некоторой резкостью, но довольно сдержанно ответил Иккинг Хэддок на вопрос Фана, в привычной для себя манере на эмоциях ярко жестикулируя. Впрочем, несмотря на не самый дружелюбный тон при озвучивании своего саркастичного ответа, всадник Ночной Фурии в скорейшем времени успокоился и взял себя в руки, подавляя кипящее в нём беспокойство, дабы не выплëскивать его на присутствующих и не обжигать их в спешке подобранными словами. Глубоко, тяжело вздохнув, Иккинг отходит назад и устало садится на стул, повëрнутый спинкой к столу. — Прости, Дагур, за излишнюю грубость. Мне этой ночью не очень хорошо спалось. Все мысли вертелись вокруг сказанного тобой и Рихтером о матери, — Хэддок в знак примирения махнул левой рукой, правой же потерев опустившиеся веки. Как это частенько бывает в мультсериале, Беззубик подошёл к Иккингу, ободряюще тюкнулся носом человеку в плечо и умиротворяюще что-то тихо проурчал, успокаивая названного брата. Астрид тоже нашла слова поддержки для своего будущего мужа, да и Рыбьеног нашёл что сказать другу. На лице Иккинга промелькнула признательность. — Спасибо вам, — говорил Хэддок с благодарностью. — Я просто... Насколько я знаю, моя мама была не такой, как все на Олухе. Она единственная, кто пыталась защитить драконов, и единственная, кто видела в них не просто кровожадных смертоносных чудовищ, а существ с душой, имеющих чувства. Её ведь считали странной, но она оказалась права. И я вот просто задумался, а как бы могла сложиться моя жизнь, будь мама со мной, не унеси её дракон. Я же тоже в определённой степени был странным, в сравнении с остальными соплеменниками, я отличался от отца и хоть пытался завоевать признание, но когда сбил Беззубика и оказался к нему впервые слишком близко... не смог нанести удар, потому что увидел в нём нечто особенное. Я увидел в нём самого себя. И я отпустил его, и вот что из этого вышло. Иккинг погладил Беззубика по голове и шее, вызвав у дракона блаженное мурчание. — Но будь мама со мной, как бы всё могло получиться?.. Я бы наверняка полностью разделял её взгляды и сразу бы научился видеть в драконах не чудовищ, а тех, кто по какой-то причине вынужден таскать еду с Олуха. Существ с душой и чувствами. К чему могло бы это привести? К тому, что я всё равно нашёл бы способ подружиться с драконом, и при содействии мамы это также привело бы деревню к миру?.. Или, может, я бы остался в кузне, вынужденный так или иначе помогать соплеменникам, коль те не прислушаются к нашим с матерью словам, отбиваться от налëтов, не пытаясь при этом создать устройство для того, чтобы сбить дракона, и из-за этого я бы не встретил Беззубика?.. Или это могло бы привести к трагичному исходу, когда моё желание закончить войну обернулось бы несчастным случаем, при котором мог пострадать кто-то из близких мне людей?.. Впрочем, о последнем лучше вообще не думать! После короткой паузы Иккинг заговорил вновь: — Но дело всё же не в этом. Я, по сути, не помню свою маму, потому что прожил столько лет лишь с отцом, когда как маму дракон унёс ещё когда я был младенцем. Все, кто её знал, говорят о ней как об очень хорошем человеке, и я в этом нисколько не сомневаюсь: это же моя мама, в конце концов!.. Но, если так подумать, я её ведь совсем не знаю. Да и то, что она за столько лет ни разу не попыталась навестить нас с отцом, не попыталась навестить меня, вызывает у меня недоумение, несмотря на то, что ты, Дагур, вместе с Рихтером дал этому объяснение. Из-за этого всего я... не знаю, как относиться к данной новости. И это беспокоит меня больше всего... Когда речь Иккинга завершилась, установилась ещё одна пауза, длиннее предыдущей и слегка мрачнее. А когда помещение снова наполнилось человеческими словами, я в тот момент уже потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания, удалился из главного зала. Разумеется, неожиданное откровение Иккинга меня тронуло за живое, я же всë-таки не бесчувственная гадина. Грудь наполняло сочувствие и толика грусти, вперемешку с некоторым облегчением, что теперь Иккингу стало известно о настоящей судьбе его матери. И тем не менее, я предпочёл свалить из зала, пока была наиболее подходящая возможность, вместо того чтобы с остальными поддержать Хэддока. Потому что в те мгновения моя собственная проблема казалась мне весомее, важнее и гораздо тяжелее, а ещё потому что, движимый этой самой проблемой, я всячески пытался отсрочить признание лучшему другу в убийстве кучи людей путём избегания этого самого друга. И поскольку Фан находился внутри главного зала, мне нужно было выбраться за пределы сего зала. Уходя оттуда и чувствуя некоторый стыд, я успокаивал себя мыслью о том, что Иккинг скоро придёт в себя. Это же Иккинг, блин! Он сейчас растерян, потрясëн до глубины души, шокирован, удивлён, сбит с толку, выбит из колеи, но он оправится и тут же вернëтся в строй. Он же не я... Дальнейшее избегание Фана представляло собой примерно ту же картину, что и до этого: фальшивая прогулка и фальшивое повседневное времяпрепровождение. Я делал вид, будто ничего особенного не происходит, и вёл себя так, как обычно вёл себя раньше. Ходил между домов, летал себе в удовольствие, параллельно с тем занимаясь и полезным делом — патрулëм (ну так, на всякий случай), занимался добычей пищи, проводил сам с собой всякие мини-мероприятия, скрашивая свой досуг, и всё в таком духе. Даже специально прошёл мимо некоторых драконов, чтобы поздороваться с ними и перекинуться парочкой слов, показывая, что со мной всё более-менее нормально, и если меня что-то особо и волнует, то в основном только пошатнувшееся к моей персоне доверие. В ходе этих похождений и прогулок из стороны в сторону я каким-то образом очутился подле дома Задираки и Забияки. К огромному облегчению, самих близнецов поблизости не обнаружилось. Несмотря на это, я всё равно предпочёл бы свалить подальше от их хижины. И уже собирался это сделать, как вдруг моё внимание приковало к себе движение в небе, заставившее меня остаться на месте. Уставившись ввысь, я увидал там пролетающую мимо драконицу с белоснежной чешуёй, сверкающей в лучах солнца. То была Дневная Фурия. Моя лучшая подруга Оса. Её вид вызвал на моей физиономии невольную улыбку и странное ощущение, словно лёгкие стали свободнее дышать. Не долго думая, я быстро понял, в чём дело: я ведь уже довольно долго не наблюдал нигде Осу, что меня расстраивало и наталкивало на мысли, а не могла ли моя подруга просто свалить на другой остров... Меня терзал вопрос, неужели я так сильно обидел Осу. И вот, я снова её вижу, и это дарит сердцу облегчение. В какой-то миг Дневная Фурия опустила голову, и её взгляд устремился ко мне. Драконица даже чуть сбавила скорость полёта. Я было думал приветливо помахать ей хвостом, лапой или крылом, однако прежде, чем я решился оное сделать, Оса быстро заставила меня передумать. Белая Фурия внезапно нахмурилась и, как я мог судить, находясь далеко внизу, фыркнула, после чего отвернулась, выпустила изо рта плазменный сгусток, тот взорвался, и Оса влетела в данный взрыв, став невидимой глазу. Пускай так, я всё же отдалëнно продолжал улавливать передвижение драконицы благодаря другим органам чувств. Оса наверняка об этом догадывалась и скрылась больше для демонстрации своей не прошедшей обиды, чем из-за желания полностью скрыться. И сей поступок снова заставил меня расстроиться. Но недолго мне было суждено грустить у порога дома близнецов Торстонов, поскольку меня от этого отвлëк их дракон, приземлившийся рядом. Задираки с Забиякой, к счастью, в наличии у Пристеголова на шеях не обнаружилось. — О, какой сюрприз! Привет, Овер! — в унисон поприветствовали меня Барс и Вепрь. — «Эм... Привет, Барс, Вепрь... Мы же уже сегодня здоровались с вами, вот буквально часа два назад. » — после коротенькой заминки вырвалось у меня изо рта. — А, ну да, — усмехнулся в ответ Вепрь, склонив голову набок. — Так и было. Но мы из вежливости решили поздороваться ещё разок. В конце концов, мы не пересекались, как ты говоришь, два часа, это немало... — Слушай, Овер, а что ты тут делаешь возле нашего с Вепрем, Забиякой и Задиракой дома? — задал вопрос Барс, тоже склонив голову набок, причём, на все девяносто градусов, будто у него сломалась шея (неприятно, если так подумать...). — Да-да, кстати. Мы вроде сегодня в гости никого не ждём, — вторила левая голова правой голове. — «А, — махнул я лапой, — я и не в гости к вам. Просто случайно тут остановился, задумавшись о своём личном. » — Ясно... — чуть прищурился Барс. — Слушай, Овер, — одномоментно с другой головой произнёс Вепрь, — раз уж мы столкнулись, то, думаю, стоит тебя оповестить: мы там заметили, что тебя разыскивает Дагур. И выглядит он каким-то мрачноватым. Он чем-то не доволен, наверняка. Причём, настолько не доволен, что тебе как будто лучше пока с ним не пересекаться... — «Хм, вот как, — только и выговорил я в качестве ответа. — И где же он находится сейчас, вы случаем не знаете? » — Ой, да вон он, — Пристеголов указал мне хвостами на шагающего вдалеке Фана. В данный момент он не мог увидеть меня, что весьма радовало. — «Понятненько, спасибо за совет, учту его и пока побуду один. » — кивнул я двухголовому дракону и скоро развернулся, дабы смыться отсюда. — Слышишь, Овер, а что у вас сегодня с всадником за настрой такой? — поинтересовался мне в спину Барс. — Что-то случилось или это всё из-за вчерашнего и позавчерашнего? А то вы оба какие-то хмурые... Да и сегодня мы вас вместе ещё ни разу не видели, только раздельно... — «Частично из-за вчерашнего-позавчерашнего, частично из-за того, что сегодня мы оба встали не с той ноги. » — ответил я первое, что пришло на ум, и взлетел, оставив, как можно было заметить, Барса с Вепрем в некотором недоумении... Буду надеяться, что их недоумение больше связано с выражением «встать не с той ноги», чем с нашей с Дагуром ситуацией. Пока выискивал достаточно укромное местечко, чтобы опуститься на землю там, попутно я с некоторым маленьким воодушевлением отмечал про себя, что Барс и Вепрь, в отличие от многих других драконов, уже относятся ко мне получше, чем недавно, и даже разговаривают со мной почти как обычно... Жаль, от остальных такого в ближайшие дни стопроцентно ожидать не приходится. Остальные мои тайны так легко мне не забудут и не простят, поэтому некоторое время придётся жить с этим. Сопровождаемый этими и прочими подобными думами, я в своём избегании лучшего друга по итогу очутился у края высокого обрыва, сидя на хвосте, в окружении высокой травы, бессмысленно взирая на прекрасный морской пейзаж и на покрывающееся тёмными жëлто-красными вкраплениями небо. Потихоньку-потихоньку близился закат. Голова к тому времени уже была практически пуста, перегруженная эмоциями. «Любуясь» медленным заходом солнца, я не сразу обратил внимание на находящегося на некотором отдалении от меня Рихтера. Ну, как на некотором... Расстояние между нами составляло около шестидесяти метров, так что можно считать, что мы с охотником на охотников толком и не пересеклись. Рихтер сидел на камне и что-то записывал в свой блокнот, рядышком с Призраком расположился его верный Громокоготь, крылом оберегая всадника от дующего в спину ветра. Вести устные переговоры с драконом Рихтера и переговоры, основанные на языке всяких жестов и знаков, с самим человеком совершенно не хотелось, как и просто видеть его вблизи себя, потому я остался сидеть на своём месте, придаваясь мнимой безмятежности и проветривая свою башку. Так продолжалось прилично долго, пока в определённое мгновение краем глаза мною не был обнаружен идущий в моём направлении Фан Дагур. Находился он пока что очень далеко, отчего даже возникал вопрос, как он вообще увидел мою персону. Благо, сие даль являлась препятствием для распространения звука, поэтому Фанатик не рисковал пока надрывать голос и звать меня, хотя шестое чувство подсказывало мне, что другу очень хочется докричаться до моих ушей. Желая ещё ненадолго отсрочить своё чистосердечное признание в убийстве берсерков, я не стал ждать и поднялся в воздух, как на автопилоте направившись к стойлам, как к единственному месту, где я сегодня ещё не был. Долетев до них и не без лёгкого удовлетворения не встретившись там ни с одним драконом наездников, только лишь с Ночными Жутями в роли сторожей, захожу внутрь, дабы проведать беднягу Эрета, которому вчера от меня слегка досталось. Драконолов находился там, где ему на данный момент и положено, — за деревянной толстой решёткой, взаперти. Человек не спал, просто сидел спиной к стене. И кто бы сомневался, при виде меня он тут же вскочил на ноги и с ужасом прижался к стене, о которую опирался спиной, стараясь оказаться как можно дальше от меня. Я же улëгся посреди помещения, безэмоционально глядя на испуганного Эрета и ноздрями улавливая его страх. Я проведал Эретсона, убедился, что он более-менее в норме, и теперь делать особо уже нечего было мне. И от нечего делать мои мысли поначалу сконцентрировались на бьющем ключом страхе охотника, что даже у меня вызывал некоторый дискомфорт, совсем ненадолго сконцентрировались, а затем этот самый страх заставил мои мысли резко сконцентрироваться уже на моём собственном страхе, что стало для меня полной неожиданностью. Внутри головы словно дëрнули переключатель, потянули за рычаг, и раздумья из одного русла моментально, незаметно перетекли в другое русло, точно им поменяли путь . Задумавшись о своём собственном страхе, страхе признаться Фану в убийстве множества людей, сравнимом со страхом Эрета передо мной, я вдруг столкнулся с самопорицанием и самоосуждением. И дело тут было уже не в невыносимом чувстве вины за содеянное, а в прорезавшейся усталости от своей слабости. Мне надоело бегать, надоело скрываться от Фана. Весь этот день был подобен затянувшемуся дурному сну, из которого я нисколько не старался выбраться, чтобы прекратить сей бессмысленный фарс. Избегая лучшего друга, пытаясь тем самым отсрочить неизбежное, я лишь сделался ещё более противным самому себе. Именно сейчас, решив поразмыслить над всем данным днём, я осознал это. Осознал, как же сильно меня удручает гонявший мою тушку чуть ли не по всему острову бóльшую часть суток страх, осознал, какое он вызывает омерзение. Сколько можно бегать?! Сколько можно поддаваться панике?! Сколько можно быть таким бесхребетным слабаком?!.. Почему ещё вчера я достаточно смело вернулся на Драконий Край, нисколько не надеясь на то, что Фан даст мне подобную поблажку и позволит перенести разговор назавтра, а сегодня уже проснулся полным страха и нервозности? Что изменилось? Ситуация точно такая же, никакой надежды на поблажку нет, как и вчера её не было тоже, пока Фанатик вдруг не отвлëкся на откровение о выжившей матери Иккинга. Чем сегодняшнее утро отличается от предыдущего? Тем, что позавчера перед сном у меня был секс, с помощью которого я снимал стресс, или тем, что сегодня я и правда встал не с той ноги, как и сказал Барсу с Вепрем?.. Задаваясь сие вопросами и попутно сыпля на себя проклятия, я в конечном счёте пришёл к следующему: больше никаких бегств, никаких отсрочек! Довольно! У меня как бы и не было намерений скрывать от лучшего друга произошедшее с берсерками вечно, особенно после того, как он спалил мои попытки утаить от него что-то связанное с ними, так ещё и все эти избегания нисколько не помогли мне насладиться последними часами перед признанием, а напротив сделали эти часы тяжелее. Раз так, остаётся только сделать самый трудный шаг и в конце концов сбросить этот груз с души!.. Остаётся только взять себя в когти и посмотреть страху в морду... Нужно попытаться хотя бы сегодня, этим вечером, одолеть его... Хотя бы ту часть этого страха, что приняла обличье полного разочарования Фана, узнавшего о резне на Острове Берсерков. Я потерял счёт времени, пока был погружëн глубоко в себя, и не мог точно определить, который уже час. Но зато однозначно мог сказать, что несколько десятков минут точно прошло, не меньше того. По истечении данного срока раздумий о насущных проблемах меня в конце концов вернули в реальность замеченные мною движения со стороны входа в здание со стойлами. Я лежал на полу в позе сфинкса лицом к напуганному охотнику на драконов, и потому мне достаточно было лишь слегка повернуть голову влево, где как раз от меня и находился вход, чтобы увидеть появившегося в дверях Фанатика, а также уже потемневшее к этому моменту вечернее небо. Мой друг передвигался с некоторым трудом, в чём сразу проглядывалась вымотанность от явной долгой ходьбы. При виде Фана во мне очень скоро запульсировало осознание, что я устал не только от собственного страха, но ещё и от своего вранья. Хотя, конечно, можно было бы утверждать, что я не вру, а просто-напросто умалчиваю о случившемся, не договариваю, но на деле выходит, что я именно что вру, ведь придумываю всякие отмазки, дабы отвести от берсерков внимание и всякие нехорошие подозрения от себя. И как уже было отмечено, от данного вранья я тоже очень сильно устал. Оно нисколько не помогает обрести даже долю желаемого спокойствия, оно по большей части лишь вызывает как раз таки беспокойство, наполняет сердце тревогами, терзает нервы и дёргает меня за фибры души, представляя из себя сплошной геморрой. Оно заставляет метаться и подпитывает чувство вины перед лучшим другом, вызывая стыд... ...Но, несмотря на это, признаться в содеянном я готов пока только Фану. Несмотря на все те серьёзнейшие неудобства, возникшие из-за страха и вранья, я намерен скрывать от драконов и их наездников случившееся на Острове Берсерков столь долго, насколько это вообще возможно. И я также намерен оставить Жасмин и Осу в том же неведении, по крайней мере, в ближайшее время. Естественно, в случае, если наездники и драконы узнают о той бойне, они в худшем случае всего-то изгонят меня из команды, воскликнув напоследок, чтобы духа моего больше здесь не было. Да, это не такая уж и беда была бы, если хорошенько подумать, ведь у меня есть в подчинении преданная огромная стая, мне и моим близким есть куда податься. Но если подумать ещё лучше, мне совершенно, вот прям совершенно не хочется портить и без того давшие трещину отношения с защитниками Драконьего Края, пускай подобный исход и грозит всего лишь изгнанием. Я желаю сохранить всё так, как оно есть, хотя бы в таком состоянии, в каком наши взаимоотношения находятся сейчас, хотя бы так... Я желаю сохранить хоть что-то хорошее, что возникло в нашей совместной жизни. Я не могу просто вот так взять и отпустить эту самую жизнь, отвернувшись от неё. Я собираюсь цепляться за неё до конца. Я слишком дорожу установившейся дружбой с главными героями моего любимого мультфильма, их завоëванным доверием к себе и тем теплом, что дарила работа в команде... Что же до Жасмин и Осы... Почему я не хочу признаться им сейчас, а отодвигаю это на потом?.. Видимо, потому, что не хочу лишний раз тревожить возлюбленную, особенно после того, как наша с ней семья недавно чуть не была разрушена и уцелела благодаря вмешательству Нарцисса (как бы неудобно это ни звучало). Пусть уж лучше Жас пока волнуется из-за вопросов семейных, чем из-за вопросов кровавых, и думает о воспитании детёнышей, а не о чрезмерной жестокости окружающего мира. А своей лучшей подруге я не хочу пока признаваться в своих преступлениях, видимо, потому, что это колыхнëт и без того неустойчивые нервы и психику Осы, которая к такой правде сейчас, очевидно, не готова, и потому, что мне... больно даже представлять себе сценарий, в котором подруга будет смотреть на меня как на ужасного монстра. А уж какую боль я испытаю, если такое действительно случится... Остаётся только Фан. Хотя бы в его присутствии я всё же, наконец, посмотрю в глаза своему страху и частично, но всё же очищу свою совесть от вранья. Хотя бы тут снижу уровень омерзения, которое ощущаю по отношению к себе. Ибо Фан — мой лучший друг и единственный, не считая Асмаэля, рядом с кем мне стоит чувствовать себя спокойнее. Мы с Фаном всегда делились друг с другом секретами, никогда не скрывали, если нас что-то сильно мучает, мы доверяем друг другу. В конце концов, Фан тот, кто изначально и до сих пор знает обо мне больше, чем Жасмин, Оса, Асмаэль и, тем более, кто-либо другой! Прокрутив в голове всё вышеописанное, я в конце концов, ненадолго отвернувшись от идущего ко мне человека, глубоко вздыхаю и с невидимой оку, но всё же охватившей меня решительностью поднимаюсь на лапы и оборачиваюсь всем своим корпусом к другу. — «Привет, Фан. » — произношу это тихо, но достаточно чётко, слегка наклонив голову вперёд. — Привет, Овер! — махнул мне рукой Фанатик, ответив на моё приветствие с такой интонацией, словно он и не отвечал, а сам, по собственной инициативе решил поздороваться из чистого дружелюбия и вежливости. Как не трудно догадаться, сделал он это, дабы у находящегося рядом Эрета не возникло подозрений, что мы с Дагуром тут полноценно переговариваемся. Подойдя ко мне практически впритирку, Фан согнулся в коленях и поставил на них ладони. Да, как и было мною подмечено, друг выглядит измотанным. — Блять, слушай, знал бы ты, как я сегодня заебался за тобой гоняться по всему острову... — на выдохе прокряхтел Фанатик, смотря в пол. Затем же, чуток отдышавшись, Фан поднимает голову и переводит взгляд с меня на всё ещё слегка скукожившегося Эретсона, смотрящего на нас с мольбой оставить его в покое. — Слушай, полетели-ка отсюда. Давай домой. Я на предложение Фана, естественно, был согласен. Я довольно наглядно кивнул ему, прижал шею к полу, дождался, пока приятель заберëтся на меня, после чего немедля взмыл в воздух, перед тем напоследок коротко глянув на Эрета. И то ли мне показалось, то ли на лице охотника застыло довольно неоднозначное выражение...

***

— Слушай, Овер, чё за хренотень творится весь день?! — возмущëнно раскинул руки Фан, встав подле своей кровати. — Не, ну согласись же, день сегодня какой-то не такой!.. Я, считай, непрерывно с утра до вечера за тобой гонялся, желая чуток потолковать по душам. А ты как будто только и делал, что убегал от меня... Не, разумеется, вдалеке ты особо на меня внимание вряд ли бы обратил... и ты, разумеется, занимался своими делами, парил в небе, наслаждался наличием у себя крыльев свободы и все дела... Но — бляха! — не весь же день меня игнорировать!.. Ты как будто вообще не пытался сегодня со мной встретиться, не горел особо желанием видеться со мной, ведь иначе бы мы уже давно пересеклись нормально. Именно нормально! Потому что один-единственный раз, когда мы сегодня днём с тобой пересеклись, ты просто нахрен свалил, пока я разговаривал с Иккингом и использовал все свои навыки психолога, чтобы на меня абсолютно никто в зале косо не смотрел из-за моей вынужденности умолчать о выжившей Валке... Я не гоню на тебя, ты не подумай... Ты существо свободное, свободолюбивое, от земных хлопот независимое, ты в праве летать и гулять где хочешь и сколько хочешь, но меня не покидает ощущение, что ты меня избегал... Тирада Фана началась не сразу после того, как мы с ним вошли в хижину, но довольно скоро. Когда мы оказались внутри помещения, человек быстренько закрыл за собой дверь, словно запирая меня вместе с собой в какой-то условной камере, загоняя меня в ловушку. Несколько минут мы вбрасывали различные фразы о том о сëм, и диалог у нас особо не клеился, пока вдруг Фанатика не прорвало на возмущения. Полностью оправданные возмущения. — Мне, конечно, могло показаться, но... — «Тебе не показалось, Фан, — смиренно сказал я, прервав друга. — Я действительно избегал тебя какое-то время. И я нисколько не горжусь этим. Мне просто хотелось немного отсрочить запланированный тобою разговор про берсерков, чтобы собраться с мыслями. » — Точно! — внезапно стукнул себя по голове Фанатик. — Я же, помимо всего прочего, собирался с тобой сегодня обсудить возникшую из-за тебя муть касательно этих берсерков... Раз уж ты напомнил и мы теперь можем это спокойно обговорить, хочу объяснить, почему я вообще к этому привязался: может, остальные и не увидели, поскольку не достаточно хорошо знали тебя, но зато я-то увидел, как поменялся твой голос, как ты на миллисекунды неестественно задëргался, как только я дошёл до слов о том, что Смутьян находится под Островом Берсерков, будто не желая, чтобы на этот остров вообще обращали внимания. У меня именно такие предположения и возникли в голове — ты не хочешь, чтобы об этом острове говорили. Думаю, ты понимаешь, что это странно для меня, не знающего сути, но видящего, что тут что-то не так. А уж теперь, когда ты сказал, что специально меня сегодня избегал и именно из-за моего желания обсудить с тобой сей непонятный момент, это становится непросто странно, но и мега-подозрительно! И ещё больше меня смущает то, что ты начал так нервно реагировать на упоминание берсерков после возвращения своего тела себе под контроль... Ты, конечно, можешь подумать, что я параноик, докопался до мелочи, а на деле всё не столь серьёзно... Хотя после твоих сегодняшних выкрутасов, мне кажется, обо мне ты вряд ли так должен думать... — «А я так и не думаю. Ты абсолютно прав. Всё очень серьёзно. » — монотонно проговорил я, прикрыв глаза и ненадолго уставившись в пустую стену. Фан, услышав это, вопросительно приподнял бровь, ненадолго замерев, подобно статуе. Кажется, он совершенно не ожидал, что так скоро выяснится, что он думал в правильном направлении и максимально верно. Поглядев на лучшего друга в полном молчании несколько утомительных секунд, я делаю тяжёлый вздох и лёгким взмахом крыла указываю Фанатику на койку за его спиной со словами: — «Присядь, пожалуйста, Фан, на всякий случай. Считай, ты добился своего. Я, так уж и быть, расскажу тебе всё как есть. » Дагур послушно опустился на кровать, всё ещё глядя на меня с некоторым неясным мне непониманием — ведь мне казалось, что ему, как воздух, нужно знание истины о берсерках. Я также опустился (только в своём случае на пол), дабы быть с другом примерно на одном уровне, лицом к лицу. — Я чёт думал, ты будешь отпираться до последнего, стараясь отсрочить данное признание, или и вовсе будешь твердить, что я действительно докопался до мелочи и раздуваю из мухи слона, говоря, что всё в порядке, — выразил вслух своё недоумение Фанатик. — «Довольно, — промолвил я. — Я и так достаточно уже сегодня отпирался и делал отсрочку, убегая от тебя и собираясь с духом. Если говорить честно, мне действительно бы хотелось, чтобы этого разговора не было, мне действительно бы хотелось сказать, что ничего не произошло, всё нормально, всё худшее ты уже узрел, беспокоиться не о чем. Но это будет ложью. А мне надоело лгать. Надоело держать это в себе. Да, к тому же, и ты ещё заметил, что что-то не так, и теперь всячески пытаешься достигнуть сути, из-за чего теперешний разговор и случился, зачем в таком случае отпираться. Раз уж так совпало, что и мне осточертело трусливо молчать, и ты жаждешь узнать уже поскорее, что я скрываю от тебя, то я скажу тебе правду прямо сейчас. Без всяких подводок, без пустых дружеских и светских бесед, в ходе которых мы бы вышли на эту тему. Я удовлетворю твой интерес и высвобожу скопившееся во мне незамедлительно. » Увидев, что Фан, внимая моим речам, приготовился во все уши слушать меня, я издал очередной тяжёлый вздох. Вновь на несколько долгих секунд установилась тишина. Всё вокруг на данный промежуток времени потеряло цвета, а моё сознание погрузилось глубоко в себя. Я прокрутил в своей голове все прошедшие дни, начиная с того самого момента, как Нарцисс устроил резню на Острове Берсерков, и особенно чётко я прокрутил тот день, в который мы с Фаном стояли перед драконами и наездниками, раскрывая им множество секретов, а также весь этот день, с самого утра которого я пребывал как на иголках. Пролистав все данные события в мозгу, я собрал всю волю, что у меня есть, в крепкий захват когтей и с мыслью «Была не была!» всë-таки говорю заветные, злополучные слова об участи берсерков. Говорю без каких-либо утаек и увиливаний, говорю всё так, как есть, как оно было на самом деле: — «В общем так... Это случилось очень скоро после того, как моя вторая личность взяла тело под свой контроль, усиленная всеми теми негативными эмоциями, которые я испытал в плену охотников. Сокрушив все препятствия на своём пути, убив кучу драконоборцев, предав огню их флот, Нарцисс на этом не остановился и пошёл вразнос. Движимый жаждой увеличения власти, он взял нескольких драконов с Райского острова и направился к Острову Берсерков с целью заполучить яйцо Великого Смутьяна. Свою цель он успешно выполнил и забрал яйцо с собой. Однако в процессе он... он... он... Устроил резню на острове. Он убил огромное количество людей, а те, кто выжили, бросились в бегство, покинули свой дом. Отныне на Острове Берсерков не живёт ни одного берсерка. Я очень сильно сомневаюсь, что остатки выживших вернулись туда и вернутся когда-нибудь однажды... Я... пытался остановить Нарцисса, но не смог. А когда я его спросил, зачем он всё это сделал, ведь при должном старании можно было скрытно пробраться в пещеры и всё так же получить яйцо, Нарцисс ответил мне, что хотел так... оторваться, получить удовольствие, насладиться своим превосходством и заодно с тем преподать мне своеобразный урок, чтобы я морально был готов к тому, что в будущем мне неизбежно придётся познать немало жестокости. » Говорить я пытался настолько кратко, насколько только мог, не горя желанием зацикливаться на том ужасном событии дольше, чем могут выдержать мои нервы. Под конец признания мой голос уже начинал слегка подрагивать, а язык отказывался повиноваться. Когда моя речь завершилась, я молча сперва уставился в пол, затем неохотно поднял глаза и узрел на лице Фана откровенный, не затемнëнный иными эмоциями шок. — Ëб твою мать... Именно что-то подобное я ожидал и побаивался услышать... — шёпотом выговорил друг, когда шок начал ослабевать, позволяя Фанатику зашевелить мышцами рта. Потихоньку Фан отходил от потрясения. Его лицо приобрело выражение задумчивости, стало напряжëнным, помрачнело. Фанатик отвëл от меня взгляд, уставившись в никуда. Ладонь его правой руки легла ему на шею и слегка помяла её. Затем пальцы всё той же руки зарылись в огненно-рыжие волосы, придавая и без того беспорядочной причëске ещё более неаккуратный вид. Я же просто сидел и рассеянно смотрел на своего друга. Мой взор был расфокусирован. — М-да уж... — сдавленно протянул Фанатик, глядя на меня чуть косо. — Теперь я прекрасно понимаю, почему в день нашего возвращения на Драконий Край при намечающемся упоминании Острова Берсерков ты выглядел таким обеспокоенным... вëл себя скрытно... хранил какие-то странные секретики от меня... Почему сегодня от меня всячески держался подальше, убегал... Шумно втянув воздух, Фан вновь погрузился в состояние задумчивости. Мне казалось, будто ему было трудно нормально подбирать слова... Если это так, я его прекрасно понимаю... — Хотя, знаешь, — вдруг нахмурился Дагур, — всё же есть кое-что, что меня сильно смущает. Мне непонятно, почему вчера ты вёл себя более спокойно и уверенно, чем сегодня и в тот день, когда мы вернулись?.. Ты явно был меньше взволнован назначенным мною откровенным разговором... Как будто знал заранее, что вчера этого разговора не будет и что я его перенесу на сегодня... Но ты ж не мог знать, что так случится... Пока Фан задавался данным бессмысленным вопросом, больше общаясь скорее с самим собой, чем со мной, и продолжал, бормоча, перебирать различные непонятные для него (да и для меня по большей части тоже) моменты, я же тем временем находился в глубоком ожидании. Концентрироваться на чëм бы то ни было оказалось очень сложно, ибо всё моё внимание настроилось на улавливание тех слов Фана, что связаны с его мнением о содеянном Нарциссом на Острове Берсерков. Меня словно парализовало. Котелок меж ушей кипел. Раздражительность мерно росла, каждый нерв натянулся, как струнка, нетерпение заполняло мою суть, вытесняя всё прочее, включая даже сдержанность, которую я всë-таки был обязан соблюдать, находясь рядом с лучшим другом. Когти вгрызались в деревянный пол, оставляя на нём отчëтливые полосы, хвост так и норовил хлестнуть со свистом по воздуху, крылья неприятно покалывало, а клыки стиснуты до скрежета. — Ладно, неважно, — после пары минут раздумий вслух о моём подозрительном вчерашнем спокойствии наконец произнёс Фанатик. Я уже приготовился было услышать от Фана его мнение о произошедшем, настроился на получение выговора или же, наоборот, прослушивание успокаивающей речи, как это часто бывало, ведь мой друг всегда умел вывести меня из нестабильного эмоционального состояния. Моё сердце пропустило удар, когда надежда покончить с этим диалогом быстро и поскорее разойтись копьём вонзилась глубоко в душу. Но данное ожидание не было оправдано! — Эм, Овер, слушай... Этот вопрос может прозвучать довольно странно... — с колебанием выговорил Фан. — И для меня, естественно, очевидно, что любые убийства и уж тем более целая резня — это плохо... Но всё же мне захотелось узнать, как Нарцисс провёл эту резню... Он просто массово убивал или делал это... с той изобретательностью, какая ему была присуща при убийстве кучи охотников?.. Как он это делал?.. — «С особой изощрëнностью! » — резко и недовольно ответил я, да так, что мой друг аж вздрогнул. Меня разрывало от непонимания. Меня разрывало от лёгкого гнева. Меня разрывало от нетерпения. Я недоумевал, к чему вообще Фан задал данный вопрос!? Какой в нём смысл!? Что изменится от подробности о том, как именно Нарцисс убивал людей на Острове Берсерков!? Достаточно уже и того факта, что двойник сделал это с удовольствием, без веской причины!.. Фан! Не тяни! Давай, скажи мне это! Пожалуйста, скажи, что разочарован! Или скажи, что по-прежнему готов меня поддерживать, невзирая на озвученное мною преступление! Скажи хоть что-нибудь, дай мне знать, каким ты меня воспринимаешь теперь!.. — Я понял, прости... — Фанатик примирительно поднял руки и неловко улыбнулся. Во мне затеплилась надежда, что вот, он скажет те самые решающие слова... Но я опять столкнулся с издевательской неудачей! Проговорив несколько лишëнных смысла фраз, Фан спросил меня: — А как там яйцо Смутьяна? Оно в порядке?.. Внутри моей туши всë готово было полыхать и рушиться. Гнев из лёгкого уже понемногу становился жгучим и липким. Я определённо не этого вопроса ждал, Фан! Я не понимаю, ты добиваешься того, чтобы я вышел из себя и показал, каков я, когда охвачен злостью, сильно ли похож на Нарцисса в таком состоянии, или что!?.. Глубоко вздохнув и сохранив в целости остатки самообладания, я всё же с трудом, но произношу то, что захотел услышать Фанатик. — «Яйцо в порядке. Мы его поместили в холодных пещерах, в подходящих для него условиях. Позавчера, вернувшись на Райский остров, я увидел, что детёныш Смутьяна уже вылупился. Его вылупление послужило поводом для разговора с Асмаэлем, в ходе которого выяснилось, что, вероятно, налёт Нарцисса вообще не имел практического смысла и что все те жертвы были абсолютно напрасны... Ибо детёныш не скоро подрастëт, чтобы стать для нас максимально полезным союзником, и пусть он сможет нам помочь в будущем, с нынешними нашими врагами он не справится!.. А большой Смутьян с Острова Берсерков теперь навряд ли когда-нибудь станет нашим союзником. Нет... Отныне я для него враг номер один. И отныне мне и его детёнышу лучше скрываться от глаз Смутьяна... Но так да, с яйцом всё в полном порядке, как можешь заметить. Вернее сказать, с детёнышем из яйца. Это-то придаёт хоть какой-то смысл смертям берсерков... И ещё, наверное, то, что теперь Йохан, Кроган и Эрик не получат себе лёгкую королевскую добычу... » — Да, тут не поспоришь... — меланхолично отозвался Фан. Ответив на его совершенно не нужный вопрос, я намертво впился в друга глазами, не отводя взгляда, чуть ли не гипнотизируя, мысленно молясь, чтобы Фанатик больше не отвлекался и уже наконец сказал мне, как он относится ко мне теперь. Я хочу получить ответ прямо сейчас! — Я думаю, эти трое лишились не только возможности получить детёныша, но ещё и всякого шанса хоть как-то поймать большого Смутьяна, ведь тот наверняка не останется на месте и отправится на поиски своего потомства... А это грозит серьёзными проблемами для тебя и твоей стаи! Мы должны... — «Фан! Ничего мы сейчас не должны! » — чуть ли не воскликнул я, и мой друг тут же смолк. Оставшись без последней крохи терпения, я готов был сейчас чуть ли не шипеть, подобно змее. Меня более не волновало ничего, кроме ответа друга. Абсолютно ничего. Я более не собирался сдерживать свой собственный вопрос в себе и отвечать на совершенно неуместные вопросы Фана, откладывая свой вопрос на попозже. Я не позволю ему снова соскочить с темы. — «Хватит ходить вокруг да около! — прохрипел я, с трудом совладав со своим негодованием. — Умоляю, скажи мне уже наконец, что ты думаешь об убийстве берсерков. Мне важно это знать! Скажи прямо, без обмана. » Фан ненадолго впал в ступор, но затем вскорости промолвил: — Естественно, это ужасно! О чём вообще речь, Овер? Это ужасное событие. Столько людей погибло, разумеется, я отношусь к этому соотвественно... Фан продолжал говорить, но я перестал его слушать. Теперь уже меня охватил полнейший шок. В его словах не было ни единой доли того, что он думает обо мне. Он лишь говорит о самóм произошедшем, отдельно, без контекста, без учёта меня в этом дьявольском уравнении, приведшем к множеству смертей. На краю сознания во мне мелькало понимание, что на самом деле по Фану данная новость ударила весьма сильно, как бы он ни пытался преуменьшить её значимость, он переживает, но из-за явной растерянности и ошеломлëнности не может подобрать нужных слов... Но меня всё равно на эмоциях поразила некоторая обида, мне казалось, что другу на самом деле наплевать на отнятые жизни берсерков, ведь они ему никто, они для него незнакомые люди, и потому данное происшествие как будто им воспринимается как одно из множества подобных, что творятся по всему земному шару... Хотя даже в таком случае его должно было задеть то, что все те убийства совершил я. — «Фан, ты разве не понял? — сорвалось с моих уст. Друг застыл в некотором непонимании. — Мне важно знать, что ты теперь думаешь ОБО МНЕ. Несмотря на то, что я и до этого убивал, ещё в начале нашей новой жизни, это никогда не достигало таких масштабов. Из-за этого я и скрывал участь берсерков от тебя... Потому что боялся, что ты отвернëшься от меня, как от жестокого убийцы, который не может долго устоять перед соблазном пролить чужую кровь. И теперь, когда тебе открылась правда, мне нужно знать, что ты думаешь обо мне... Ты рассержен? Разочарован? Или всё же готов простить меня за содеянное? Если хочешь знать, я очень сожалею о случившемся. С того момента не было ни дня, чтобы меня не распирало от противоречивых чувств. Я страдал от испытываемых мук совести и в то же время находил себе оправдания, пытался достичь утешения, стремился смириться с произошедшим. Те убийства совершены мною, я это признаю и страдаю от осознания своего преступления... После всех этих страданий услышать от тебя подобные, сдержанные, ни о чём не говорящие слова — это натуральная пытка для меня. Поэтому, молю, скажи, что ты обо мне теперь думаешь, Фан? Скажи! » — Овер, ты что? Чтобы я отвернулся от тебя!.. — с запинкой сказал Фанатик, нервно заломав руки, но в то же время возмущëнно вскинув брови. — Ты — мой лучший друг, Овер! Я бы ни за что не отвернулся от тебя... И я не считаю тебя убийцей. Ведь не ты убил берсерков, а Нарцисс. Ты можешь найти утешение в этом... — «Полнейшая чушь! — снова с излишней неконтролируемой резкостью говорю я, своим тоном заставив Фана второй раз невольно вздрогнуть. — Нарцисс — убийца. Следовательно, и Овер — убийца! А значит, и я тоже убийца! » Поддавшись внезапно возгоревшейся внутри меня злости, я поднимаюсь на лапы, приближаюсь к другу и едва не нависаю над ним угрожающей тенью. — «Если ты считаешь, что виноват лишь один Нарцисс, что я не имею никакой связи с произошедшим и что я невиновен, потому что Нарцисс — отдельная личность, то ты сильно ошибаешься, Фан! Отделяя его от меня, ты всего-навсего искажаешь картину действительности, игнорируя одну простую истину: Нарцисс — личность Овера. И я тоже личность Овера. Мы вдвоём — части одного целого! Того, кого ты всегда считал своим лучшим другом!.. Не воспринимай Нарцисса как какого-то паразита в моей голове, как постороннее существо, как болезнь, недуг, мозгового чужака или как-либо ещё! Неважно! Нарцисс — это Овер. Я — это Овер. Мы оба — Овер! Тот самый Овер, которого ты так долго знал! Поэтому не обманывай себя и меня. И признай: если Нарцисс — убийца, то и Овер, несомненно, убийца... И я, выходит, тоже... убийца. » Под конец моей речи голос становится заметно тише. Нутро скоро пропитывается неожиданно нахлынувшей грустью, отображаясь соответствующими эмоциями на физиономии, и я осторожно отстраняюсь от застывшего в некотором испуге друга, усевшись поближе к выходу. Мои глаза стыдливо опускаются, бесцельно вперившись в дерево пола. Отойдя от захлестнувших меня негативных эмоций и наконец прояснив свой разум, я с неверием осознаю, что только что сделал. Я повысил голос на Фана... довёл его до состояния, когда он смотрит в мою сторону с ощутимой опаской. Это недопустимо! Как я мог себе позволить так себя вести? Я не должен поддаваться эмоциям, я должен был сдержать их в себе!.. Нужно срочно исправиться. Нужно срочно сбавить накал. Нужно срочно прогнать повисшее в воздухе напряжение. Немедленно! — «Извини меня, Фан... — поспешно, пока ещё не прошло слишком много времени, изрекаю я, подняв взгляд на самого близкого мне человека. — Я... Я позволил себе лишнего... Заговорил с тобой чуть ли не подобно Нарциссу... Заговорил с повышенной интонацией, будто обращаясь к какому-то глупцу... Я... Мне очень стыдно за эту выходку, я не должен был так с тобой говорить. Я сильно погорячился, не смог сдержаться. Прошу, извини. » Мой голос стих. Прошли считанные секунды, что растянулись для меня в целые десятки минут. За это короткое время Фанатик успел только подняться на локтях и принять обратно сидячее положение, которое утратил, упав на спину, после того, как моя тень накрыла человека. За эти секунды ничего более Фан не успел бы сделать, кроме как подняться, он не мог успеть ответить мне, но нетерпение, вызванное стыдом, подтолкнуло меня поскорее озвучить оправдания, объясняющие, почему я так некрасиво с ним поступил. — «Каюсь, это было очень грубо с моей стороны. Просто я... Весь сегодняшний день сам не свой. Я никак не мог успокоиться. Не находил себе места. Мне было очень трудно наконец осмелиться и раскрыть тебе эту тайну. Несмотря на всю ту решимость, которую я попытался в себя набрать, пока находился в стойлах, осмысляя свою позорную трусость, этот шаг всё равно дался мне с огромным трудом. И теперь, когда моя тайна, из-за которой я так сильно переживал, всë-таки раскрыта, я, разумеется, стал ждать, что ты об этом скажешь, Фан... Что ты скажешь о том, что я от тебя скрывал... Ведь именно из-за скрываемого мною я не находил себе покоя, и вот теперь оно раскрыто тебе... Ты узнал о том, что я убил берсерков... Узнал, что я совершил страшное преступление, впоследствии сильно пошатнувшее мою и без того нестабильную психику... Но ты, Фан... ты, словно испытывая меня, концентрировал внимание на чём угодно, что связано с резнëй, но только не на самом организаторе данной резни... А когда всë-таки заговорил о нём, то ошибочно свалил всю вину на Нарцисса... Пускай это действительно была чисто его идея, ты забываешь, что Нарцисс — тоже Овер, как и я. Так что получается, ответственность лежит на нас двоих... Но пускай ты этим и довёл меня, я всё равно не имел права так разговаривать с тобой... Ведь ты же мой лучший друг. Поэтому снова прошу, извини меня... » — Хватит! — настойчиво произнёс Фан, глядя на меня с... примерно такой же грустью, что сейчас воцарилась на моём лице, и это показалось мне очень странным. — Не извиняйся. Я тебя понял. Фан тоже, как и я до него, ненадолго уставился в пол, собираясь с мыслями. Во мне росли непонимание и настороженность. Когда друг вновь поднял голову, встретившись со мной взором, он сказал: — Справедливости ради, это мне вообще-то стоило бы извиниться перед тобой. Мои глаза удивлëнно округлились. Но не успел я задать закономерный вопрос, состоящий всего из четырёх слов «Что? О чём ты?», как Фан вполголоса заговорил далее, объясняя, что он имел ввиду. — Ты не знал и вряд ли догадывался, но... Я совершил самообман, Овер. Вообразил себе удобную для себя картину мира и жил с ней, начиная ещё от наших первых дней жизни в этом мире и идя вплоть до сегодняшнего дня... буквально этих нескольких минут. Я недоумëнно склонил голову набок и чуток приблизился к Фанатику на два маленьких шажка. — Я очень не хотел об этом говорить... Да и, если честно, я даже толком не осознавал этого. Но... Но раз уж до этого дошло, раз уж речь зашла о восприятии тебя и твоей второй тёмной личности как бывшего единого целого, как двух составляющих истинного Овера, то... Пора признаться хотя бы самому себе, что и за мной есть грешок... что я всё это долгое время обманывал нас с тобой. И пора в этом признаться также и тебе. Признаться в том, что я... Фан ненадолго остановился, чтобы сделать глубокий вдох, после чего моментально продолжил говорить. Я слушал друга во все уши, со всепоглощающим вниманием. — Я смотрел на тебя... не полноценно... Нет, не так. Ужасно звучит. Я... Аргх... Я воспринимал только тебя как Овера. Только ту твою часть, которая сейчас говорит со мной. Ту часть всего тебя, которая... не желает никому зла и терпеть не может жестокость, особенно беспричинную. Я говорил с тобой, смотрел на тебя и думал о тебе как о полноценном Овере, как о том самом друге, которого я знал с давних пор... А твою тëмную сторону я не брал в расчëт и действительно относился к ней, как к болезни, недугу, паразиту, постороннему в твоей голове... Я даже больше скажу... Я ведь обманывал себя с момента нашей первой встречи в наших новых воплощениях, я уже упоминал об этом. И тогда ведь и речи никакой не было о второй личности у тебя... И, тем не менее, повод обманывать себя был... Потому что я видел, с каким наслаждением ты убивал тех, кто тебе не по нраву, в каком экстазе ты был, когда пил их кровь... Тогда я сваливал твоё поведение на результат резкого перемещения из тела человека в тело дракона, я думал, что ты просто с непривычки не сумел возобладать над инстинктами, над драконьей природой, что в тебе сразу же проснулась только-только появившаяся звериная суть... И поэтому я хоть и с печалью, но закрывал на твои убийства глаза, на всякий случай подыгрывал тебе, тем более что порой твоя жестокая решительность была нам помощницей. Когда же после битвы со Скриллом ты вдруг начал быстро меняться, стал гораздо спокойнее, добрее и адекватнее, я лишь укрепился в своём убеждении, что тебе просто нужно было побороть естественную драконью дикость, в чём помогла взбучка от нынешнего Громовержца. Я убедил себя, что вот ты, мой настоящий друг Овер. А когда ты заговорил о тёмной второй личности, я поначалу занервничал... Но вскоре опять начал усердно себя обманывать, говоря себе, что вторая личность — это не Овер, настоящий Овер — это ты, а твоя тёмная сторона — сформировавшаяся драконья личность бывшего хозяина вампирского тела или что-то в этом роде... Но чем больше ты говорил о Нарциссе, тем более хрупкими становились мои убеждения, но я упорно продолжал убеждать себя в выдуманной мною версии... И именно за это я прошу тебя простить меня. Я слушал своего друга и ощущал у себя на душе гадкий привкус, морщился и отводил взгляд в сторону. Но не потому, что обиделся или разозлился на Фана. Вовсе нет! Мне думается, на его месте я бы мог поступить точно так же. А у меня и без этого предостаточно косяков и даже целых скелетов в шкафу, так что не мне судить лучшего друга. Причина моих скверных ощущений в другом... И я не могу чётко обозначить данную причину, но, по-моему, мне гадко от понимания, что Нарцисс оказался прав, когда твердил, что он для моих друзей — просто проблема, а не всё тот же Овер, коим являюсь и я тоже. — Я признаю́сь, — неохотно, через силу, промолвил Фанатик, — что во мне присутствовал страх. Я боялся признать, что в моём лучшем друге может быть столько тьмы. Мне было очень тяжело принять тот факт, что настоящим убийцей была не изначальная драконья природа твоего тела, а ты сам... Та часть тебя, которая, по-видимому, поняв, что её больше никакие людские законы не сдерживают и что в её руках огромная сила, с которой можно не бояться столкнуться с опасностью, решила пуститься во все тяжкие... Стать твоим персональным и своеобразным Хайзенбергом. Ладони Фана легли ему на лицо, прижались к нему и до оттягивания кожи прошлись по нему. Друг отвёл взор и затих. Я не стал окликивать Фанатика, так как видел, что ему нужно сказать что-то ещё, и он набирается смелости. Пауза затянулась на прилично долгое время, пока Фан не прошептал мне следующее: — Я не желал признавать в Нарциссе Овера и считал Овером исключительно тебя, потому что задавался неудобным вопросом: кто же я такой, если веду дружбу с тем, кто способен на подобную жестокость? С тем, в ком присутствует столько зла, которое ещё непонятно во что выльется в будущем, к каким бедам приведёт, каких ещё дел захочет наворотить... Мои мысли были эгоистичны и черны, ведь я натурально задавался вопросом, стоит ли дружить с убийцей... Вспоминал подобную пословицу: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты»... Это откровение от друга... оказалось довольно мрачным. Мне даже думается, вот уж в таком ключе на месте Фанатика я бы наверняка не думал. От этого на душе становилось немного горько и довольно некомфортно. Но, несмотря на это, никакой обиды во мне по-прежнему не присутствовало. Более того, я всё ещё прекрасно понимал Фана и даже в некоторой степени был с ним согласен. К этому также можно добавить то, что данные мысли друга могли быть мимолëтными. У каждого же бывали подобные мимолëтные мысли, которые в своей сути могут оказаться очень ужасными и тëмными, но которые при этом на самом деле не характеризуют личность того, кого они посетили, на то это и мимолëтные мысли. Благодаря размышлениям об этом я воспринял последние слова Фанатика с завидным спокойствием. Пускай они и пощекотали мне слегка нервную систему. — И знаешь что, — Фан посмотрел мне в глаза. — Я испытываю сильнейший стыд за это. Стыд за то, что позволял себе порой усомниться в правильности нашей с тобой дружбы. Потому что если получше присмотреться, то легко можно разглядеть в тебе не только тьму, но и свет. Очень яркий свет. В тебе ведь есть не только принявшее отдельную форму зло, но также и много добра. Ты верный друг. Хороший товарищ. Заботливый. Полон любви и сострадания. В твоей натуре предостаточно нежности, понимания и великодушия. Ты достаточно ответственный. Хоть и полон страха упасть в моих глазах и наверняка глазах других, но в то же время полон настоящей храбрости, которая никогда не позволит тебе бросить близких. И... И всё в таком духе! Выслушав столь тёплые и приятные слова лучшего друга, который, произнося их, не смог сдержать лëгонькой улыбки на лице, я и сам осторожно, но искренне улыбнулся, ощутив внутри себя наконец-таки дольку радости. — Поэтому все мои сомнения в тебе — большая ошибка, которую я признаю и за совершение которой ещё раз извиняюсь перед тобой. Взяв ещё одну долгую паузу, Фан завершает свою речь так: — Ты спросил меня, что я о тебе думаю после услышанного... Что же я могу сказать... Что я чувствую?.. Разочарование... Злость... На самом деле лишь боль. Мне было больно услышать об этом. И тем не менее, я пытался сместить акцент с преступления, совершëнного твоей второй личностью, потому что не хотел говорить о тебе как о преступнике, ведь, как я уже сказал, я вижу в тебе также много добра и не хочу очернять тебя неаккуратно подобранными словами. И раз уж ты настоял, то вот мой ответ: боль. Я чувствую боль и при этом не могу подобрать слов, что же я о тебе думаю именно после услышанного. А что думаю в общем — я уже сказал. И да... Я прощаю тебя, Овер. И прошу тебя простить меня... — «Конечно, Фан, — уверенно пророкотал я. — Конечно, я прощаю тебя! И благодарю за то, что и ты простил меня! » — Значит, мир и дружба, — слабо усмехнулся мой друг, после чего поднял правую руку, вытянул её перед собой и сжал пальцы в кулак. Понимая, к чему эти действия, я вытянул перед собой правую переднюю лапу и тоже сжал пальцы на ней в кулак. Если сравнивать, то для любого станет очевидно, что кулак Фана просто кулачок в сравнении с моим драконьим кулачищем, однако разница в размерах нисколько не испортила сей миг, когда мы с другом по-приятельски стукнулись костяшками пальцев. После этого по прошествии, наверно, добрых нескольких минут никто из нас не проронил ни слова. Воцарилась неловкая и не совсем уютная тишина. Даже несмотря на то, что я и Фан добились друг от друга прощения и пришли по итогу к более-менее хорошему завершению диалога о наших неприятных секретах, в воздухе всё равно витало нечто подобное напряжению... В какой-то момент сие тишину и неспокойное бездействие нарушил Фан, когда обошёл меня сбоку и приблизился к двери. Открыв её, друг выглянул наружу, всматриваясь в затянувшую всю округу своей чернотой ночь. Я же просто наблюдал за человеком, находясь в ожидании, что он ещё сделает или, быть может, уже всë-таки скажет. Посмотрев на ночной пейзаж, примерно через десяток секунд Фан закрыл дверь, откуда начал доноситься тихий гул ветра, а затем направился обратно к кровати. — Ладно, Овер, — зевнул Фанатик по пути, когда прошёл мимо меня. — Уже слишком поздно. С твоего позволения, я ложусь спать. Голова уже гудит от всего этого перенасыщенного на эмоции дня. Сняв свою форму и лишнюю одежду, оставшись в наиболее лёгком, друг вскоре залез под одеяло, в процессе зевнув ещё пару раз. — «Конечно, — кивнул я, когда Фан улëгся, и тихо подошёл к двери. — С твоего же позволения, я ещё немного полетаю. Как-то не хочется мне пока спать. » — Делай что хочешь, — махнул рукой Фанатик, повернувшись лицом к стене. — Только не буди меня до рассвета, а лучше вообще не буди — сам как-нибудь проснусь. До завтра. — «До завтра. » С этими словами я легонько приоткрыл дверь, бесшумно проскользнул за пределы дома и тут же закрыл её обратно. Далее же я, втянув ночной прохладный воздух полной грудью, спустя мгновения взмахнул крыльями и оказался в вышине, поднявшись над всем островом. Оставшись наедине с собой, я наконец-то мог позволить себе более свободно вздохнуть. В буквальном и переносном смысле расправить крылья во всю длину и ширь. Дать перегретой от нервного напряга головушке наконец остыть. Угомонить своё сердцебиение. Расслабить мышцы и кости. Без опаски покружить над Драконьим Краем, не осматриваясь по сторонам и не выискивая внизу, на земле, фигуру идущего по мою душу лучшего друга. Теперь, когда я один, а диалог с Фаном о берсерках остался позади, я наконец-то мог позволить себе на какое-то время забыть о необходимости признаться в совершëнном преступлении. И признаться честно, пускай после сегодняшнего признания и остался некоторый осадок, а также чувство, что моя жизнь и правда разделилась на «до» и «после» ещё одной треклятой чертой, мною овладело невероятное в своём весе облегчение. Настолько сильное, что под его влиянием в мозгу установилась едва не абсолютная мысленная пустота. Из которой, словно дыхание духа из небытия, спустя жалкие несколько минут полёта раздался знакомый холодный голос, обратившийся ко мне с некоторым недовольством: — Ох, Ови. Знал бы ты, какая для меня стыдоба весь этот день. Просто с утра до вечера одна сплошная неловкость, одни сплошные сопли и откровенное проявление себя как размазни с твоей стороны. Даже не знаю, откуда во мне нашлись силы всё это стерпеть, не назвать тебя тряпкой, не вмешаться и не врезать ментальной лапой по твоей половинке личности Овера, дабы привести тебя в чувства и заставить собраться. А особенно нелепое зрелище для меня представляла устроенная тобою, а затем ещё и Фаном драма, чьей основой являлось то, что для меня является уже давно понятным и обыкновенным. Ведь, как ты сам смог вспомнить, я уже говорил тебе, что для наших друзей я — не Овер... Ну, по крайней мере радует, что хоть Фан теперь смотрит на нас более-менее правильно и естественно... Правда, при этом меня огорчает то, что он по-прежнему считает меня злом, а ты не удосужился ему объяснить, что я дорожу им и близкими нам с тобой драконами... Спасибо хоть за то, что в открытую признал меня неотъемлемой частью себя и всей полной личности Овера. Реально, спасибо. Ненадолго глас Нарцисса стих, но затем вновь раздался в моей голове, сопровождаемый недовольством. — Однако на этом адекватные действия в твоём исполнении на сегодня заканчиваются, Ови. В остальном ты проявил себя... разочаровывающе и чересчур пессимистично. Мы с тобой об этом говорили уже много раз, и после каждого такого разговора вроде бы какое-то понимание до тебя доходило, но, по-видимому, этого оказалось недостаточно. А я, если честно, уже устал разъяснять тебе, что к чему, во всевозможных деталях и формулировках, поэтому скажу тебе коротко и ясно: перестань уже ныть! Заканчивай заниматься самокопанием! Возьми себя в когти, в конце концов! Не убивайся и не горюй из-за этих никчëмных берсерков. Они тебе никто. Смерти большей части из них для тебя не должны ничего значить, кроме, разве что, наглядной демонстрации того, какой жестокий порой бывает мир! Хватит, Ови, переживать из-за них. Что сделано, того уже не исправить, ты не сможешь вернуть мёртвых к жизни и не сможешь отмотать время назад, чтобы предотвратить кровопролитие, поэтому и нет смысла из раза в раз думать об этом. Я же, как ты уже должен был выяснить, не враг ни тебе, ни тем, кто тебе дорог. О реакции наездников, их драконов, Осы и Жасмин на устроенное мною на Острове Берсерков мы уже говорили с тобой и пришли к выводу, что ничего по-настоящему ужасного не произойдёт. Так что кончай страдать понапрасну и смотри в будущее, Ови. Просто продолжай жить и иди вперёд, оставь уже произошедшее позади. Радуйся всему тому хорошему, что у тебя есть. И держи у себя в голове, что ты больше не маленький человек, который обречён утонуть в своих проблемах, не имея того, на кого можно было бы надеяться и на кого можно было бы опереться в тяжелой ситуации. Ты — могущественный дракон, которому достаточно надеяться и опереться на себя и свои силы, но у которого всё ещё есть близкий человек и близкие драконы, которые обязательно помогут, причём, некоторые из драконов сделают это не только из-за верности, но ещё и из-за того, что ты превосходишь их во всём, ты для них — Король! Держи это у себя в голове и помни, что отныне у тебя есть огромная власть, с которой прежние границы допустимого стираются и открываются новые, власть, с которой мы можем эффективно защитить тех, кто нам дорог, используя для этого множество ранее недоступных различных средств!.. После того, как Нарцисс стих, в округе как будто всё вымерло, исчезли все звуки. Так продолжалось, к счастью, совсем недолго, и скоро мои уши снова начали улавливать вой северо-западного ветра и шуршание морских волн. Снова оставшись наедине с самим собой (точнее, со своей половинкой личности) и с окружающим меня миром, я смог в очередной раз позволить себе свободно вздохнуть. Только, к сожалению, так сразу расслабиться у меня не вышло. Опустив взгляд книзу, бесцельно осматривая территорию острова, я неизбежно был поглощëн новыми раздумьями... Хотя вообще-то... Не такими уж и новыми, в своей основной сути. Снова и снова прокручивая у себя в голове нынешние слова Нарцисса и все его предыдущие слова насчёт резни на Острове Берсерков на протяжении нескольких долгих минут, я в какой-то миг обнаружил, что... сдался. Кажется, сейчас я готов был окончательно принять точку зрения второй личности. Не полностью, частично, но всё же действительно готов был внять советам и наставлениям двойника и оставить прошлое позади. Готов был не просто попытаться это сделать, а реально оставить произошедшее позади себя. И на то было две причины: во-первых, я уже успел осознать, что Нарцисс, пускай и по-своему, не без серьёзных промахов, но всё же хоть как-то заботится о нашем будущем; а во-вторых... я устал не только от вранья и страха, но ещё и от страданий. Мне до ужаса надоело испытывать моральную боль за совершëнное. Да, берсерки тоже живые существа, у них есть семьи, дети. Есть чувства, эмоции, страхи, мечты, преимущества и недостатки, надежды, стремления... Да, Овер почти всё это у них отнял, принёс кошмар в их жизни... Но... Но я очень сильно сомневаюсь, что мне хватит сил не сломаться, если я буду переживать за каждого убитого, в том числе и невинного. Я не хочу этого. Тем более что порой, живя в мире бесконечной борьбы, нужно уметь преодолевать свои принципы. А значит, мне пора отречься от своей доброты и сочувствия ко всем, кто не заслуживает смерти и мучений. Хотя бы от большей части данных своих чувств. И ограничиться лишь теми, кто мне близок. Потому что я не хочу страдать без конца... Внезапно всё внутри меня охватило нечто странное. Не успел я толком закончить свою мысль и вернуться в состояние наслаждения безмятежным одиночеством, как мои инстинкты заставили меня повернуть голову влево. Там передо мной предстало неожиданное зрелище: словно прямо из воздуха материализовалась сбросившая маскировку Дневная Фурия, чьи сапфировые глаза были полны нетерпения. — Овер, нам нужно поговорить, — настойчиво прорычала Оса.

Дополнительная сцена

Оба дракона встретились под крышей зелени обширных листьев, коими были богаты растущие близко друг к другу невысокие, но очень толстые деревья. Из-за плотности листвы вечерние лучи солнца едва пробивались сквозь неё, отчего казалось, будто вся территория, находящаяся под древесными кронами, уже погружена в ночной мрак. Тени окружали данную местность, делая двух пришедших сюда драконов, и без того скрытых густой листвой и множеством стволов деревьев, ещё более незаметными для случайных чешуйчатых собратьев, проносящихся мимоходом неподалёку. Этими двумя драконами оказались странный самец Шипореза, коего делал странным необыкновенный для его вида раскрас, и огненно-оранжевого цвета самец Пеплохвоста. Встретившиеся драконы обсуждали почти что общую для них обоих тему, в которой разве что отличались некоторые детали и подробности. — Не знаю, как ты, а лично я нахожу затею Мастера Асмаэля странной, — с долей скептицизма проурчал четырëхкрылый дракон, в желании занять свои лапы чем-нибудь обтачивающий облепленную со всех сторон травой палку, завалявшуюся у него под ногами, острыми когтями. — Я тоже нахожу её странной, — кивнул покрытый чёрными и серебристыми пластинами собеседник, расхаживая из стороны в сторону. Из-за высокой растительности, раскинувшейся на этом участке повсюду, его лапы было практически не видно. — Мало того, что находиться рядом с охотником на драконов само по себе чрезвычайно некомфортно, так ещё и признание Мастера в том, что он действует тайно, скрывая свой замысел от Короля, не добавляет радости. Это же... неправильно. — Меня смущает исключительно его идея приставить нас к охотникам и посмотреть, что из этого выйдет, — фыркнул Пеплохвост. — А что касается скрытности... Да, это явно неправильно, но Мастер ведь добавил, что не нарушает воли Лидера и всего лишь предпринимает попытку поспособствовать исполнению плана Короля по изменению охотников. Скрытность — не преступление, ведь мы не собираемся врать, а всего лишь некоторое время будем вынуждены молчать, пока нас не спросят. Так что с этим всё в порядке... За исключением, опять же, того, что вся эта затея выглядит крайне малоперспективной, и берёт она свои корни от самого Короля. — Я надеюсь, это не намёк с твоей стороны на то, что ты недоволен нашим Лидером и сомневаешься в нём? — резко изменился в настроении Шипорез, от задумчивости перейдя к подозрительности. Когтевик не отрывал осуждающего взгляда с Кочегара, цепко вонзившись в его очи своими очами, словно крюками. Шипорез опасно и молниеносно сократил расстояние между собой и собеседником, став чуть ли не вплотную. От столь внезапной перемены в настроении двухцветного дракона Пеплохвост непроизвольно сжался, опасливо отступив и наткнувшись хвостом на дерево позади. — Разумеется, нет! — замотал головой Кочегар, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ты что, спятил? Я не недоволен нашим Лидером, не сомневаюсь в нём и — упаси Небо! — ни в коем случае не собираюсь перечить его воле! Я просто не могу понять, что Его Величество нашёл в этих двух убийцах, на чьих маленьких лапах кровь тысячи наших собратьев. Мне всего-навсего любопытно, что я упускаю... — Это не имеет значения, — твёрдо, но уже значительно более спокойно произнёс Шипорез, отступив на пару шагов назад. — Приказ Короля, его воля — закон. Если он разглядел в них что-то такое, что делает их достойными помилования, значит, это действительно так. Мы должны придерживаться того же мнения... И, пожалуй, ты прав, приказ Мастера Асмаэля не противоречит воле Короля. Такой, как он, если и сделает что-то неожиданное для Лидера, то только лишь ради общего блага и ради самого Лидера. На некоторое время установилась тишина, нарушаемая исключительно мелкой лесной живностью. По истечении данного времени вновь подал голос Пеплохвост: — Как дела с твоим охотником? — Пока ничего особенного, — показательно скучающе ответил Шипорез. — От страха, что я сдеру ему мясо с его костей, почти ни единого звука не издал. Поначалу попытался задобрить меня рыбой. Долгое время сидел в оцепенении, но в какой-то момент осмелел и продолжил есть свою добычу. После этого он лёг и ещё какое-то время не сводил глаз с меня. Сколько бы это однообразие продолжалось — не знаю, но от утомления меня спас Шустрец, сообщив мне, что пора лететь сюда. А у тебя как дела с другим охотником? — Почти то же самое. Только мой никакой рыбы мне не предлагал, да и вообще был настроен на отчаянную борьбу за свою никчëмную жизнь. Благо, ему хватило ума не бросаться в атаку первым. Мы бы тоже могли ещё долго сидеть друг напротив друга, пока Шустрец и меня не позвал сюда. — Ясно, — сказал Шипорез. Двухцветный дракон снова принялся расхаживать туда-сюда перед четырëхкрылым, погрузившись в раздумья. Высокая растительность сминалась под его сильными лапами, и скоро ходьба Шипореза оставила в полотне зелени вытянутое тёмное пятно поваленных трав и кустарников. Пеплохвост, неотрывно следя за собеседником и к этому моменту уже полностью отойдя от испуга, прилёг на живот, оставив голову поднятой. Из его пасти снова вылетел вопрос: — Как думаешь, как скоро мы добьëмся результата для Мастера и Короля с этими охотниками? — Сложно сказать, — на ходу проговорил Шипорез, не останавливаясь и при следующих словах. — Но думаю, результат будет. Да и согласись, это по-своему увлекательное занятие. Смотреть, как эти бескрылые двуногие мечутся в догадках, что же их ждёт, что мы собираемся с ними делать, почему не трогаем, а просто сидим и смотрим. А уж как они будут реагировать, когда мы перейдём к добыче для них пищи... Впрочем, на этом веселье заканчивается. В остальном мы просто должны ждать, пока эти прямоходящие убийцы не проявят к нам, как минимум, заметной терпимости, а ещё лучше — толики уважения и принятия нас. Когда это произойдёт, считай, мы прошли первый этап «приручения» драконоборцев драконами, а конкретно — нами. При произнесении последнего предложения Шипорез не смог сдержать издевательской улыбки.