про горький алкоголь, невысказанные желания и кризис личности

В темноте полупустого дома, когда даже луна была затянута тучами и не имела возможности освещать шаги, передвигаться оказалось на удивление просто: только знай себе переставлять ноги, даже не заботясь о том, что скрип половицы выдаст присутствие постороннего. Спасал проливной дождь, барабанящий по стёклам и маскирующий каждый из лишних звуков, а ещё тот факт, что Мори особо и не скрывал своего пребывания здесь. Он был в этом доме раз, может два, и всегда в отсутствие хозяина, но именно сейчас, ведомый скачущим светом телевизора из дальней комнаты, надеялся застать Фукудзаву именно там, где ему сегодня не положено быть. "Тоже мне, выискался директор" — щёлкнуло непрошенно-раздражённое в голове, когда в нос резко ударил едва уловимый, но без того не менее неприятный Огаю запах хмеля, стоило только чуть сильнее открыть дверь в комнату. — "Пили бы сакэ как все нормальные самураи, я бы вам даже компанию составил." — Нашлись. — произнёс он вместо этого нарочито весело, почти по-детски, словно играл с Элис в прятки. Юкичи сидел на полу. Левая нога согнута в колене, словно самурай готов был подняться и напасть в любой момент — об этом же свидетельствовала катана в руке. В другой руке, правда, банка пива, а во взгляде открытое требование оставить его в покое. Мори не видел глаз наверняка, расстояние между ним и Фукудзавой около пяти метров, из освещения только тусклая картинка беззвучной рекламы по телевизору, да и сам мечник смотрел как-то совсем уж нехотя. Он молчал. Тишину помещения заполняло только дыхание обоих и надоедливый дождь, последние дни решивший сотворить из Йокогамы новую Венецию. — Значит, вы всё же слышали. — заключил Огай, не делая ни шага вперёд. — Удивительно, что оружие до сих пор не приставлено к горлу. Или вы всех домушников так встречаете? — Домушники не пользуются ключами, — хриплый голос ответил сразу на все вопросы, — Я знал, что это вы. За окном сверкнула молния, на мгновение озарившая комнату, но вынудившая телевизор замерцать и потухнуть. В этой короткой вспышке света Фукудзава разглядел винный цвет струящейся юкаты, а ещё осклабистую улыбку, вызвавшую где-то под рёбрами укол непонятной брезгливости. Лезвие катаны чуть показалось, угрожающе, из ножен. — О, извольте. — разведённые руки в знак поспешного объявления перемирия. — Я не нападать пришёл. Не сегодня, по крайней мере. В подтверждение босс мафии вытащил из складок ткани три скальпеля, после чего бросил их на пол, далеко от того места, где стоял сам, и ещё дальше от мечника. — Знаете, очень невежливо пропускать такое значимое событие, особенно если учесть, что я отправил в агентство двух киллеров. Они предназначались вам. — слова прервались угрожающе вытянутым вперед оружием, Юкичи, однако, продолжал сохранять статичность. Мори вздохнул. — Не волнуйтесь, на сколько мне известно, их сейчас спаивает одна наша общая знакомая. — Вас это, естественно, не радует. Рука ослабила положение, катана коснулась пола. Фукудзава, вопреки всем байкам, плохо видел в темноте, а потому полагался только на слух, ровное дыхание и отсутствие издёвок в голосе. Закрой он глаза, представил бы себе того самого Огая Мори, что увидел в клинике несколько лет назад: манера речи тогда еще не утратила весёлой игривости, доктор позволял себе быть живее, не растягивать слова как липкий мёд, вынуждая немедленно захотеть оттереться. Сейчас, одетый в несвойственную ему одежду, ощущался он именно таким. Вероятно, всё дело в количестве выпитого. — Я бы не стал копаться в градациях моего к вам отношения, но, пожалуй, да. Вы не оправдали моих ожиданий. — Ваших на мой счёт планов. — Поправил Юкичи и теперь тоже отложил оружие в сторону. Мори счёл это за приглашение подойти поближе и сделал шаг вперёд. К запаху кислых дрожжей и хмеля он всё никак не мог привыкнуть, а тот назойливо продолжал витать в воздухе напоминанием о сегодняшнем дне. Противно. До омерзения невероятно хотелось узнать, станет ли пиво на вкус хоть немного приятнее, если слизывать его с губ. Непрошено. — Вы можете считать и так. Но разве круглые даты не принято отмечать в кругу близких? — Вы поэтому явились? Решили, что мне необходима компания? Огай засмеялся. Он осматривал сидящего перед ним мечника: напряжённые плечи, отросшие волосы, неизменная грубость в словах и действиях, желание держаться особняком — Фукудзава мало чем отличался от той последней версии себя, что три года назад назвала его воплощением ужаса.  Кажется, с тех пор они и не виделись. — Всего лишь хотел убедиться, что вы не напиваетесь в одиночку, позволяя демонам прошлого сжирать себя изнутри. Это жалкая трата хороших самураев. — Смотрите-ка, вы опять ошиблись. Недовольное фырчание, такое знакомое, до неприятного правильное, неизменно возвращающее в голову старые воспоминания и отдающее зудом на кончиках пальцев. Будто нечто важное находилось совсем рядом, но его никак не получалось ухватить. Мори подошёл ещё ближе. Юкичи чуть вытянул вперёд согнутую ногу, правую руку же поднял лениво в приглашающем жесте, коснулся ладонью края шёлковой ткани и немного потянул на себя, уверенный в том, что ему не придётся просить вслух. Мгновением позже он ощутил на коленях вес одного безотказного босса мафии. — Крайне любезно. — тихий смешок. — Теперь, я надеюсь, нет смысла играть в этикет. Вся эта формальная чушь напоминает мне о возрасте. — О твоём или моём? — Это уже не столь важно. Холодные пальцы, едва ли живые, но тем не менее приученные к действиям, коснулись сжимающей банку чужой руки, обрисовали выступающие костяшки, тонкие белые шрамы от кошачьих когтей и грубую кожу чуть выше запястья. Осторожность лишь для того, чтобы вынудить Фукудзаву отпустить это злосчастное пиво и забыть о нём хотя бы на то время, что им позволено сидеть так близко. Но Юкичи не касался в ответ. Даже его взгляд, казалось, скользил сквозь Огая, куда-то в сторону окна, где стекло потряхивало от бушевавшего на улице ветра. Губы чуть приоткрыты, вдыхают воздух и запечатывают слова, которым никогда не суждено оказаться произнесёнными и о смысле которых приходилось лишь догадываться, подбирая как самые смелые, так и более очевидны варианты. В голове у самурая наверняка много всего интересного, но Мори не разобрал бы, даже вскрой он её и покопайся в мозгах. Наверное, не так уж он и хотел понимать. Прямо сейчас тёплого дыхания, режущего по щеке, казалось достаточно. — И сколько, интересно, ты уже выпил? — голос на полтона ниже, немного вкрадчивый, такой, чтобы не было слышно искренней заинтересованности. — Угадай. — хриплый ответ, отстранённый. — Я вижу одну банку прямо тут, ещё одна у телевизора. Хотя по запаху бы поставил на три. Быть может, найду четвёртую, но если только на вкус. Фраза закончилась в паре миллиметров от губ — таково физическое расстояние между ними, но прибавь к этому ещё несколько месяцев взаимной работы да целые года открытой конфронтации, и два руководителя словно вообще не находились в одной комнате. — Три. — полностью проигнорированный флирт. — Одна из них, правда, уже впитывается в доски на полу. — О, так вот откуда запах. И снова молчание. Не потому, что нечего было сказать, скорее от того, что слов слишком много, и каждое из них перебивало другое, смешивалось в навязчивую какофонию и образовывало фоновый шум, похожий, так нелепо, на непрекращающийся дождь. Время тянулось медленно. Оно бы могло остановиться вовсе, но только для них двоих и лишь на несколько минут, но никто не стремился сократить расстояние, продолжая дразниться дыханием и несовпадающе ровным стуком сердец. Минута. Две. Может десять. Это совсем не имело значения сейчас, в момент скрытого от посторонних глаз спокойствия. — И всё же, — первым тишину прервал Юкичи. Он наконец перестал смотреть куда-то вдаль, но и чуть отстранился, коснувшись затылком стены и немного запрокинув голову. — для чего киллеры? Огай пожал плечами: — Тебя взбодрить. А то сидишь там в своих стенах добропорядочности без какого-либо намёка на активность. — Послал собственных людей на смерть? Наконец Фукудзава перестал держаться за алюминиевую банку так, словно она являлась единственной границей между ним и тем, что до невыносимого хотелось сделать – он прикоснулся. Попытался согреть вечно холодную руку, обхватил ладонью пальцы, чуть надавил на подушечки — знал их наощупь слишком хорошо, даже наверное, сильнее, чем хотелось или чем позволялось какими-то собственными ограничениями. Небольшая мозоль на среднем пальце, но не от частого письма, как это обычно бывает, а от скальпеля — Огай имел странную привычку держать его как ручку; крохотный шрам на первой фаланге указательного от укуса, который оставил себе сам; до пугающего длинная линия жизни, тянущаяся обрамляющим кольцом вокруг большого пальца; и особо чувствительные точки на ладонях, массирование которых порой доводило врача до дрожи. В точности, как и сейчас. Глупо было думать, что Мори станет хоть как-то скрывать своё наслаждение процессом, и потому его прерывистое тяжёлое дыхание так звонко отдавало в уши. — Эти люди, — вдох поглубже. — сторонники старой власти. — шумный выдох. — Убей я их сам, остались бы вопросы. — Опять используешь меня для собственных целей? — в отличие от Огая, Юкичи сохранял спокойствие, казавшееся сейчас жестокой пыткой. — Это подарок. Тихий смешок, и лбом упёрся в плечо, лишь бы не видеть пронзительного взгляда, но продолжать наслаждаться дрожью по всему телу, отдающей раскатами грома. — Раньше это иначе называлось. — Раньше было немного проще. Сказал и тут же закусил губу, понимая, что невольно, потерянный в ощущениях, ступил на запретную территорию, мёртвую и до пугающего тихую. Фукудзава, ожидаемо, прервал касание. Приятная тишина сменилась напрягающим молчанием, нависшем над головой как лезвие гильотины. Ожидание смерти страшнее самой смерти. — Агентство — это мой выбор. Приговор оглашён. Рубите голову, не жалейте. Огай уже слышал это несколько лет назад — ничего нового. "Навязанный" — произнёс он одними губами ровно так же, как и в прошлый раз, а после зажмурился, отгоняя мысли и понимая, что сейчас всё же придётся ответить. — Агентство — часть защиты этого города. О том, что ты должен привязать себя цепью и стать охраняющим псом ни слова не было. Желчь в голосе отравляла нутро обоих, текла ядом по венам и забиралась в саму душу, сковыривая гноящимися нарывами то, к чему рано или поздно всё равно бы пришлось вернуться. Один из них бы не выдержал. — И поэтому куда лучше оставаться твоим телохранителем, всю жизнь топчась на месте проплаченного наёмника. Спокойный, совсем не злой и даже ни на долю раздражённый голос, казалось, делал ситуацию только хуже. Мори, наверное, впервые в жизни пожалел о том, что вообще открывал рот, но он, вероятно, сделал бы это ещё раз и позволил себе пережить немного тёплых прикосновений. Раньше их доставалось куда больше. Видимо, дело и правда в алкоголе. — О, действительно. Самураю с кучей связей из военных верхушек совершенно не нужны деньги мафии. Ему вообще ничего не нужно, от всего откажется. Волк-одиночка. Продолжая упираться головой в плечо, Огай мог говорить много разных вещей, плеваться презрением, но ровно до тех пор, пока рука не коснулась волос на затылке. Вместе с непрошенным прикосновением на улице утихла буря — она перебралась в душу. — Да как же, одиночка. С таким хвостом только и мечтать приходится об одиночестве. Тихий смешок — выстрел в обезглавленное тело. Губы на волосах — насмешка над трупом. — Я тебя три года не трогал. — поднял голову, лишь чтобы прекратить над собой издевательство. Смотреть в стальные глаза всё ещё невыносимо.—  Агентство ни в счёт. Оно мне осточертело. — И потому мне там самое место. Каждый понял эти слова по-своему: Юкичи определённо точно собирался сказать, что только он, учитывая кучу разных обстоятельств, способен вынести все нападки враждующей организации, Огай же решил, будто ему предлагают возненавидеть самурая вместе с остальными детективами. Словно, он ещё не... — Загнал себя в угол и скулишь. Напиваешься тут явно не от большой радости за пятилетие своего агентства. Иначе бы сейчас праздновал с остальными. Это вызов. Брошенные слова — перчаткой под ноги, в глазах только отравленное жжение, желание либо услышать всё сразу, либо обманываться до конца, создавая иллюзию задуманного порядка. Так было положено, но никогда не было правильно. Фукудзава пытался всмотреться, отыскать где-то в миллиметре от себя злобу, но ощущал лишь горькую обиду на кончике не своего языка. Поцелуй опять получился неправильным: слишком коротким, но ярким, как вспыхнувшая спичка. Непонятно, зачем вообще нужно было её так бездарно тратить. — Сейчас действительно сложнее. Пять лет назад... — ...пять лет назад ты только мечтал об открытии, и в твои планы не входило вытаскивать будущую подчинённую из подвалов мафии, обучать очкарика-училку, мириться с гениальным ребёнком и позволять боссу мафии сидеть на коленях. Я ничего не упустил? Юкичи усмехнулся: всё правда было именно так, и он никогда не жалел о принятых решениях, но временами ловил себя на мысли, что наставничество не дается легко. Что он не уверен в авторитетности собственных действий, когда приходилось брать ответственность не только за себя. Осознание этого он и глушил сегодня в алкоголе, ускользнув от сотрудников в дождливую ночь. Огай всегда лучше видел в темноте. — Я тебя жалеть не стану, — нарочито громкий голос выдернул из размышлений, — не заслужил. Сам подписался, вот и разгребай. — Тогда почему пришёл?  Мори в ответ облизал губы, пожал плечами и произнёс совсем уж обыденно, словно не они минуту назад собирались выяснять отношения и препарировать то, что уже давно брошено на растерзание хищным птицам: — Юкатой покрасоваться. Я сегодня на твоих условиях, как видишь. Но плевать, раз уж мы сидим в темноте. Эти слова напомнили о реальности: о пропахшей разлитым пивом комнате с, вероятно, сгоревшим от удара молнии телевизором и о целом грузе взаимных желаний и претензий. Фукудзава делал вид, что ему и правда есть дело до того, какие тряпки Мори на себя нацепил: он проводил руками от предплечий и выше, касался открытой шеи и забирался пальцами под одежду, чтобы немного стянуть ткань и обнажить ключицы — некогда он был достаточно пьян чтобы слизывать из них сакэ.  Когда-то он мог себе позволить так напиваться. Сегодня определённо не тот случай. Но он всё равно, ведомый старыми воспоминаниями, цепляющийся за них, оставил влажную полосу языком на шее, в ответ получив красноречивый выдох и пальцы, зарывающиеся в волосы. Огай придвинулся ближе. Между ними не миллиметра воздуха, но целая стена из осознания, что завтра придётся прекратить. Не хотелось начинать жалеть ещё и об этом. — Вижу, тебе и правда моя юката по вкусу, — довольное замечание в перерывах между покрыванием виска короткими поцелуями, — но прежде, чем я позволю её снять... Договорить не получилось. Слова разрезал взмах катаны, упёршийся в затылок, тогда как скальпель коснулся кожи на шее. Время наконец застыло для них, замерло вместе с дыханием и устремлёнными взглядами. Лишь только кровь, неподвластная людским интригам, продолжала бешено гоняться по телу. — Потрясающая реакция, — оружие отброшено в сторону, — хотел лишь убедиться, что это не алкоголь мне под подолы лезет.. Хотя, не было на моей памяти случая, что бы ты хоть раз напивался до состояния неспособности кого-то убить. — Зато ты позволял, — нервный прищур, и катана, с лязгом, тоже отброшена. Огай попытался изобразить в улыбке невинность.  Получилось фальшиво и до омерзительного так, что не оставалось и шанса не попытаться стереть эту кривую ухмылку поцелуем. Прижаться к сомкнутым губам, втянуть воздух, отпустить, не отстраняясь, и начать сначала — странная игра, в которой никто не пытался забрать больше, чем предлагали. Никто и не хотел большего. — Меня всегда было, кому защищать. — выдохнутые слова теперь навсегда остались в коже незаживающим ожогом, а изучающие руки разносили заразу по всему телу. Юкичи не ответил: прерывая поглаживания, чтобы перехватить ладони, переплести пальцы и кончиком носа коснуться выступающих вен на запястьях, он прекрасно понимал, что в действительности так и случалось. Огай мог быть хоть сто раз стратегом и гением, но думать за двоих чаще всего приходилось именно самураю: они жили по негласному дозволению всего, но тем не менее украдкой целовались в клинике, будучи абсолютно взвинченными и чаще всего пьяными. Мори постоянно стремился скорее избавить их от одежды, а Юкичи не всегда останавливал, цепляясь за плечи. Быть может, непреодолимое чувство ответственности не такое уж и непреодолимое. В конце концов, они привыкли существовать полумерами, ну или Фукудзава думал, что привыкли. Прямо сейчас совершенно не так, но, иррационально, пугало ещё сильнее своей неизвестностью — отдавало горечью в горле и скручивающим нутром, словно в желудок напихали гальки. — Тебя всё ещё есть, кому защищать. — тихий шепот в шею, лишь бы не целовать, но всё равно оказаться ближе, вспомнить как бьётся пульс и как подставляется под дыхание мафиози, чуть выгибая спину. — Элис-чан? — вопрос вышел с придыханием, немного стонущий от того, что никак не возможно было прямо сейчас преступить черту.  Фукудзава уловил в интонации иной и смысл и, поморщившись, прикусил плечо. Ощутимо. — Мафия. — недовольный и тихий рык, пальцы больно сжали запястья, вероятно, останутся синяки. — К дьяволу катись со своим малолетним извращением. Огай вздохнул: они сотни раз это проходили, и непонятно, сколько ещё нужно переспать с упрямым мечником, чтобы он выкинул из головы то гадкое слово, не имеющее к нему, боссу мафии, абсолютно никакого отношения. В конце концов, он же никогда в ответ не называл старым кошатником, хотя считал, что имел на это полное право. Но вместо очередного спора — на это сейчас нет времени — выбрался из цепкого плена, чтобы обрамить ладонями лицо и заставить смотреть прямо в глаза. Никакого вызова, никаких слов или лишних действий, только рассматривание чёрных зрачков, за которыми почти не видно серебристого цвета радужки. Этот взгляд всегда отдавал заточенной сталью вне зависимости от причин или событий, и он всегда больно ранил, обжигая холодом, но прямо сейчас хотелось рассмотреть там что-то ещё. Тщетно. Только запечатать губами веки, позволить ресницам неприятно пощекотать нос , а пальцами провести по острым скулам и ждать, пока начнут кровоточить. — Никто из них, к сожалению, не является седым самураем. У меня всё же есть критерии. — слабая попытка перевести ситуацию в шутку почти удалась, и их разговор снова прервался на поцелуи. Немного грубые, но всё ещё до сжатого в легких воздуха ленивые, напоминающие о моментах, когда утро начиналось именно с них. Ни один не жалел о проведённых ночах, не называл их ошибкой, ведь просто привыкал не придавать значения. Всего лишь физиологическая данность. Но почему-то именно друг с другом приятнее, чем с кем-либо ещё. Копаться тупыми лезвиями в застарелых шрамах весело, но аккуратно задевать чувствительность — веселее вдвойне: довести до лёгких подрагиваний, проследить губами движения мышц и прислушаться к каждому мимолётному вздоху, пытаясь уловить там особо непрошенное, но чертовски нужное. — Юкичи, — совсем тихо, едва уловимо, но Огай сдался первым. Он знал, какое невыносимое удовольствие для самурая — слышать своё имя вот так, шепчуще, украдкой, и понять, что Мори больше невыносимо играть в сдержанность. Наверное, это осознание и пьянило сильнее всего ранее выпитого, ведь теперь поцелуи спустились к груди. Чуть более резкие, обжигающие, оставляющие влажные следы на коже и поверх одежды — неразборчивые, хаотичные, как каждое из невысказанных признаний и обид. Огай как горькое вино, превращённое из военного врача в мафиози, а после в пьянящую зависимость нелюбимого самураем напитка — и он пьян не потому, что сегодня такой отвратительный день, а потому что ему, удерживающему руки на бёдрах, позволяли напиваться. Фукудзава начал разгадывать своего нанимателя в момент, когда должен был ненавидеть. — Признай, что тебе нужен был не телохранитель, а любовник. — шепнул он, а после оттянул зубами кожу чуть ниже ключиц. — И что тогда? Прибежишь обратно? — тихий смешок, руки гладили спину и не давали отстраниться. — Скажу, что ты перестал врать хотя бы самому себе. Царапины, оставившие следы на коже даже через оливковую ткань юкаты, означали лишь, что Мори не принимал подобные условия, как и тот факт, что ему совершенно не позволяли двигаться, соблазнительно подмахивая бёдрами. — Мне нравится трахаться с тобой, это так. Но прошу заметить, что в этом городе достаточно людей, готовых встать на колени и открыть рот лишь только потому что я им сказал.  Гротескная пуля прямо под рёбра: образ властного мафиози мечнику не знаком, и представлять его вот так — неожиданно неприятно. О природе этого чувства задумываться не хотелось, а потому поцелуй закончился укусом и каплями горячей крови на губах обоих. Мори улыбался и облизывался до омерзительного желания сменить позиции и прижать спиной к стене именно его. Но, может, в другой раз. Алкоголь, хоть и сподвиг на этот хаос, не позволял заходить дальше. Ничто не позволяло. — Но я скажу кое-что. — продолжил он. — Если только перестанешь держать мои ноги. Взгляд перевёл почти кокетливо вниз, на грубые руки, удерживающие тело в статичном положении. — Мы не станем продолжать.— осторожно предупредил Юкичи, чуть ослабляя схватку. — Разумеется не станем. Мне больно. Теперь, высвободившись, Огай имел возможность чуть приподняться на коленях, почувствовать, как сильно затекли за всё это время в неудобной позе мышцы и, оперевшись ладонью о плечо, встать на ноги. Протянутая рука — приглашение. Потянул Фукудзаву, чуть пошатывающегося скорее тоже от долгого сидения, чем от выпитого, на себя и снова сократил расстояние.  Касания на кончиках пальцев и в поглаживании по спине. Наклони один из них голову — поцелуй неизбежен, но приятнее осознавать возможность что-то сделать, чем непосредственно приступать к исполнению этой возможности. Юката на Мори держалась только за счёт не полностью развязанного оби да из-за согнутых в локтях рук: оголённый торс, красноречивые отметины, в темноте зияющие чёрными дырами, чётко очерченные линии плеч и ключиц — всё это до тошнотворного притягательно вынуждало задерживать взгляд, но морщиться от понимания, что их обоих подобные виды никогда не смущали. — Должен сказать, — ухмылка, в ответ на открытые разглядывания — исключительно по случаю юбилея, что и тогда, и сейчас, и через много лет после не прекращу настаивать на том, что Фукудзава Юкичи лучше бы смотрелся в Мафии. — короткая пауза. — В моём кабинете. — молчание. — На моём столе. Последующий смех не должен был содержать в себе столько горечи. — И мы возвращаемся к началу. — Не мешай мне увлекаться, я не закончил. — в голосе почти что презрение. — С твоим опытом сражений, с хладнокровной решимостью и одарённостью есть, где разгуляться, но ты решил пойти по пути самопожертвованного меценатства. На этих словах осёкся и замолчал. Сделал шаг назад, который, к удивлённому сожалению не отменил ничего сказанного. Кислород сгорел на приоткрытых губах, и стало до головокружения душно. По стеклу, с угрожающе нарастающим ритмом, снова забарабанил дождь. Фукудзава пытался в темноте рассмотреть лицо доктора, но видел лишь хмурые очертания, устремлённые прямо на него, и снова принимал их за недовольное собственничество — Огай никогда не любил делиться игрушками. Истинные эмоции в который раз смывались водой, топились в алкоголе и проглатывались вместе с остальными словами. А Мори злился: и даже не потому, что его так бездарно предпочли глупым целям, а потому что смели теперь устраивать из этого драму. Мерзко. И чешется отвращением на зубах, таким, что в пору только приблизиться, дёрнуть за ворот и впиться невысказанной болью прямо в плечевой нерв. Вынудить терпеть до белых вспышек перед глазами, а потом переключиться и поцеловать. Но не так, как до этого: не изображая неохоту, а со всей яростью напомнить, как было раньше, и как могло быть теперь, не нагромождай они вокруг себя ограничения. Но все эти откровения лишь в голове. В реальности пренебрежительное: — Я буду паршивым гостем, если задержусь ещё хоть на чуть-чуть. Снова шаг назад, и им бы давно прекратить держаться за руки, но они всё продолжали цепляться с отчаянием утопающих. Фукудзава бы выплыл, на свой счёт Огай не уверен. — Я буду плохим хозяином, если выставлю тебя в дождь. И этого на самом деле более, чем достаточно, чтобы сократить расстояние, поправить сползающую с тела ткань и прикрыть плечи. — Ночами бывает холодно.