Письмо для господина Безумца

Действие 1 Франция, Марсель. Кабинет прокурора.

      - Это какое-то издевательство! В такой прекрасный день я вынужден пропадать за проклятым столом в дважды проклятом кабинете и разбирать трижды проклятые бумаги. Неужели жители этого города настолько прогнили, что они готовы писать друг на друга доносы даже когда погода столь красива и невинна? О Господи, похоже, что невинность в нашем веке определенно не в чести.       Довольно молодой, но с уже отчётливо проступившими морщинками на лбу, мужчина устало откинулся на спинку стула и потёр переносицу. На столешнице перед ним расположились с десяток распечатанных конвертов, на некоторых уже были проставлены метки и печати. Конечно, прокурор вполне мог давно уже бросить это бесполезное занятие и отправиться в своевольную прогулку - слова бы ему никто против не сказал. Однако амбициозность мсье шла в сравнение только с его же беспринципностью и стремлением к порядку, а потому такие помыслы пресекались в зародыше. Строго говоря, будь в кабинете ещё кто-то, помимо самого хозяина, и ни единого слова недовольства не сорвалось бы с этих тонких губ, ныне презрительно скривившихся.       Тяжело выдохнув, мужчина поднялся со стула и прошествовал к окну, распахивая створки. Теплый воздух ворвался в комнату, освежая прокурора и вызывая в его душе ощущение иррациональной зависти к праздно шатающимся по улице людям. Не желая, впрочем, слишком быстро возвращаться к работе, оплот терпения отдельно взятого французского городка позволил себе некоторое время просто наблюдать, невольно давая оценку увиденному.       "Вон, вдоль тротуара уверенной походкой движется мужчина преклонного возраста в дорогом костюме. Он поминутно проверяет время и совершенно не смотрит по сторонам. Наверняка известен - в своих кругах. И добился этой славы на работе, - отметил про себя Вильфор, а затем, чуть присмотревшись, покачал головой. - Вот только этот труд не был честным. Взятки, угрозы, шантаж... Судя по тому, как запахивается он в плащ, несмотря на погоду, и щурит глаза - он привык быть в тени. И в прохладных тюремных и пыточных подвалах. Да простит Господь его грешную душу.       И этот тоже не лучше, - перевёл взгляд на другого прохожего прокурор. - С виду-то удалой малец, каких поискать. А на деле - повеса и бунтарь. Сколько раз уже я видел именно такой взгляд, именно такую походку в этих любителях хулить короля и игнорировать общественно полезные работы. Ах, с каким удовольствием бы я запретил таким людям находиться во Франции! А ещё дуракам и лентяям. Вот только, боюсь, если попробовать выслать их всех - наша страна обратится безжизненной пустыней, - мужчина горько усмехнулся, наблюдая за юной девчушкой в обносках, просящей милостыню.       И ведь даже ребёнок сей вовсе не так искренен и чист, как кажется. Юродивые и нищие ближе к Богу? Как бы не так. Доводилось мне видеть выходцев этого, не боюсь слова, цеха. Более искусных, изворотливых и вдохновенных мразей нет больше, право, ни в одной человеческой профессии! Даже политики в сравнении с нищими почти святы. Нашим миром правит безумство, жестокое безумство. И если хочешь в нём добиться чего-то, кроме плети и петли, то приходится этому безумству потакать. Увы, святость давно уж вышла из моды".       Нуартье удержался от того, чтобы сплюнуть прямо в окно - воспитание всё же не позволяло - и закрыл створки. Ему ещё предстояло много работы. Однако прежде чем задёрнуть шторы, прокурор бросил последний взгляд вниз, на разношёрстных, но, как один, грешных людей... да так и замер, не в силах отвести глаз. По камням мостовой, неслышно насвистывая себе что-то под нос, бодро и едва не подпрыгивая на каждом шагу двигался юноша. Более внимательный осмотр постановил, что "юноша" этот был не столь уж и юн - однако молодость вида придавали ему лёгкие белые одежды ("моряк", - рефлекторно подметил прокурор), отчего-то счастливое выражение лица и будто некий свет, исходящий от его ясных глаз. Сам Нуартье привык, скорее, к тому, что выглядит старше собственных лет - теперь же воочию видел полную противоположность данному впечатлению.       Загадочный моряк, меж тем, остановился возле нищенки, чтобы протянуть ей несколько монеток. Пока девчонка заученными фразами многословно благодарила "доброго господина", сам он широко и немного смущённо улыбался, что-то отвечал и непроизвольно водил ладонью по волосам, отбрасывая те назад. Вильфор запоздало понял, что всё ещё стоит возле окна, придерживая портьеру, и неотрывно следит за этим уверенным и спокойным движением. Раздосадованно нахмурившись и крепко поджав губы, он бросил полузадёрнутые шторы и в три широких шага оказался возле стола. Однако рука, протянутая к колокольчику, в последний момент замерла, несколько секунд не шевелилась - и расслабилась. Прокурор опёрся на стол и перевёл рассеянный взгляд к окну, откуда сейчас мог видеть только небо да крыши соседних домов.       - В самом деле, что это на меня нашло? - покачал он головой, потирая лоб и переносицу. - Такой чистый, такой светлый, не испачканный всей грязью этого свихнувшегося порочного мира... Он просто не может быть местным, нет. Наверняка приезжий. Моряк. И уже завтра уплывёт к себе на родину. Вряд ли я его ещё когда-то увижу, так и к чему мне выяснять, кто это? - взгляд Нуартье скользнул по колокольчику. Одно движение. Один звук. И в его кабинете появится верный немногословный прислужник, который выполнит любое поручение. Но подумав ещё немного, Вильфор окончательно отказался от идеи устроить слежку за молодым моряком. - Пусть он лучше поскорее уплывает отсюда. Получится очень некрасиво, если его святость всё же осквернят. Такой славный малый.       Прокурор возвратился к окну. Признаков моряка, естественным образом, уже не наблюдалось. Облегчённо выдохнув, мужчина всё же захлопнул портьеры - в кабинете стало на порядок темнее и даже почти прохладнее. Тряхнув головой, стараясь выбросить воспоминания о необычном прохожем, Вильфор вернулся за рабочий стол и углубился в работу. До самого вечера он более ни о чём, кроме дел, не думал.

Действие 2 Франция, Марсель. Доки.

      Нуартье де Вильфор совершенно не мог взять в толк, как он здесь оказался. Вернее, у него были подозрения: вот, нынче он закончил работу на час ранее привычного срока, после чего решил не задерживаться в кабинете, а отдать дань уже не первый день радующей погоде и немного прогуляться. Потом задумался о каких-то счетах - и ноги сами собою вывели его по переулкам именно сюда. Но открытым оставался при всём при этом один вопрос: почему именно доки? Так и не найдя разумных объяснений произошедшему, мужчина со вздохом покачал головой и неспешно двинулся вдоль причала, стараясь держаться в тени. Что бы ни послужило первопричиной его подсознательного желания прийти к берегу, отказываться от удовольствия побыть здесь подольше прокурор не собирался.       На первый взгляд, в доках было грязно. В принципе, любой угол зрения об этом сообщал, и позиция самого Вильфора от того не слишком отличалась. Отрицать очевидное было бы глупо, а дураком себя прокурор никогда не считал. Однако за всей этой грязью, вечной суматохой и давкой, криками (довольно грубыми зачастую, следует отметить) скрывался совершенно уникальный мир, отличный ото всего, что привык наблюдать в городе и на работе Нуартье. Здесь люди были... честны. Уж по крайней мере с собой. Они не украшали себя бижутерией лжи, не прятались под покровами репутаций, не пытались всеми силами добиться каких-то определённых благ или вызнать какую-нибудь сплетню, кого-то погубить или воздвигнуть. Эти люди - дети моря, столь же ветреные и пропахшие солью, бурные, эмоциональные, но чистые и глубоко равнодушные к перипетиям общества. Им плевать на то, что думают о них на суше, ведь в любой момент они могут уйти обратно в бескрайние океанские просторы. И, быть может, не возвратиться из них никогда. Вильфор читал всё это в ясных взглядах, уверенных осанках, непоколебимых голосах. И за это по-своему любил доки, хоть и редко мог позволить себе тут находиться.       Сориентировавшись на месте, мужчина уверенно свернул в какую-то щель между складами, обогнул трухлявые ящики, сваленные здесь кучей с незапамятных времён, и по скрипящей приставной лестнице поднялся на крышу одного из блоков. Выходящие трубы позволяли с удобством расположиться, оставаясь незамеченным для прочих, а вид открывался отменный на весь причал. Нуартье ещё по детству случайно обнаружил это место, да так и не смог его забыть. И если в те годы ему просто нравился шлейф романтизма, окутывающий саму профессию корабельщиков, то в нынешнем возрасте крыша склада помогала отрешиться от мирского и почувствовать себя кем-то вроде беспристрастного и равнодушного зрителя на спектакле, где вот-вот опустится занавес.       - Какая странная тенденция, - лениво размышлял Вильфор, прислонившись плечом к одной из труб и скользя взглядом по снующей внизу толпе, даже не всматриваясь в лица. - Те, кто должны бы по долгу звания или веры служить другим, на деле гораздо больше потакают себе. А те, кто имеет право жить для себя, совершенно этим не пользуются и готовы последнюю монету выбросить на ветер. Но вот вопрос: что из этого есть причина, а что - следствие? Выбирает ли человек занятие по душе, исходя из собственного характера и взглядов на мир, или меняет образ жизни и воззрение, принимая определённый должностной уклад? И можно ли таким образом менять людей? Других? Себя?..       Мысль непроизвольно прервалась, когда взгляд мужчины за что-то зацепился. Тот даже не сразу понял, что именно это было, пока не повернулся и не присмотрелся внимательнее: одно короткое и плавное уверенное движение, рефлекторный взмах ладонью, откидывающей волосы назад... "Чёрт бы побрал этого моряка!" - с какой-то непередаваемой смесью недовольства и восхищения пробурчал себе под нос прокурор, однако удержать внезапно разрастающуюся улыбку оказался совершенно не в состоянии. Философские рассуждения о человеческой природе вылетели из головы незаметно, словно их там никогда и не было.       Сам же объект пристального досмотра о подобном внимании к собственной персоне даже не догадывался: мирно беседовал с матросами чужого судна то ли о погоде, то ли об улове. За время этого разговора он успел ещё дважды убрать надоедливые пряди - зачем Нуартье вообще это считал, не взялся бы объяснить даже под пытками. А затем сей моряк, махнув рукой на прощание, умчался куда-то в сторону города, после чего Вильфор не без удивления отметил, что более не чувствует острой необходимости находиться в доках. Мотнув головой, отгоняя смутные предположения о причинно-следственных связях уже данного психологического аспекта, прокурор искренне попытался задержаться на причале дольше. Но спустя минут пятнадцать бесплодных попыток подавить зевок уже спешил прочь.       На этот раз сей странный моряк и его странный (хотя что в нём странного?..) жест гораздо крепче отложились в памяти, однако долгий сон, по мнению прокурора, должен был решить досадную проблему.

Действие 3 Франция, Париж. Набережная Монтебелло.

      В Париже Нуартье де Вильфору никогда не нравилось: слишком шумно, слишком грязно, слишком суетливо. На фоне французской столицы даже родной Марсель начинал казаться вполне пристойным местом. Однако в эту поездку что-то изменилось: мужчина в глубокой задумчивости брёл по набережной, не обращая внимания на других прохожих и чудом ни с кем не сталкиваясь. Хотя, возможно, чудо объяснялось попытками парижан обойти чудака по приличной дуге, что прокурору явно было на пользу, пусть и не замечаемо им. Наконец остановившись, Вильфор устремил взгляд к раскинувшемуся на противоположном берегу собору и всё-таки позволил себе задуматься о том, от чего бежал уже не первый месяц.       Всё было в рамках нормы до той поры, как вышестоящее руководство назначило ему дополнительные работы по проверке торговых судов, ибо предыдущий контролёр умер от тифа, а нового человека на должность ещё не нашли. В первый день Нуартье даже радовался этому указу, ведь тот позволял больше времени проводить за пределами осточертевшего душного кабинета и поберечь глаза и нервы от чужих доносов. Однако спокойствие покинуло его, стоило только появиться в доках и практически нос к носу столкнуться с тем самым улыбчивым моряком, невесть как сохранившим чистоту и наивность в этом мрачном веке. Тогда растерявшийся прокурор только и успел рефлекторно ухватить негаданного оппонента за запястье, удерживая от неминуемого падения. А мимолётный собеседник, будто произошедшее было в порядке вещей, весело усмехнулся, благодарно кивнул, пожелал внимательнее смотреть по сторонам ("так можно и судьбу свою прохлопать!"), мягко высвободил ладонь и убежал по делам. Нуартье, тем же вечером прокручивавший в голове прошедшие события, так и не смог определиться, считает ли эту встречу добрым или же дурным предзнаменованием.       Последующие визиты к судам обратились в пытку. Мужчине казалось, точно этот моряк везде, хотя видел-то он его на деле всего несколько раз, да и то издали. В голову лезли навязчивые мысли о преследовании и чуть ли не шпионстве вплоть до заговора, строящегося вокруг важной политической фигуры. Вольно или невольно, но у капитанов проверяемых им кораблей Вильфор стал аккуратно вызнавать информацию об этом человеке, пытаясь понять, кто мог нанять его и для чего - но с каждым разговором и ответом убеждаясь больше в абсолютной невиновности оного.       Нуартье узнал, что моряка зовут Эдмоном Дантесом. Что он довольно молод для своего звания, но получил его не из-за родственных связей, шантажа или иных привычных для взгляда прокурора методов, а за усердие, светлую голову и добрый нрав. Ни в каких порочащих и сомнительных ситуациях замечен не был, неженат, хоть и влюблён, да и в целом кажется ангелом во плоти, ибо каждый матрос находил, что хорошего о нём сообщить. И этот контраст личного впечатления и описываемого образа понемногу сводил Вильфора с ума. Ведь то ли этот Эдмон настолько безупречно играет свою роль, то ли... он и правда безвреден, как казалось прокурору ещё в тот достопамятный день при первом взгляде из окна.       Много времени прошло, прежде чем мужчина окончательно пришёл к убеждению, что охоты за ним нет. И более того, примерно в этот период его настигло осознание, что слежку из них двоих в итоге устроил-то сам Нуартье. В ту ночь он не спал и в одиночестве опустошал запасы дорогого вина, поминая светлую сущность молодого моряка, испачканную - кто бы мог подумать - его собственным чрезмерным вниманием. "Я стал прокурором, потому что таков мой путь - осквернять и уничтожать всё, чего я коснусь? Или должность прокурора сделала меня таким? - размышления убаюканного алкоголем сознания не отличались связностью и ясностью, да и уверенность в том, что хоть что-то вспомнится под утро, отсутствовала. - Но ведь я шёл на эту службу со стремлением делать мир лучше. Очищать его от преступного сброда, пусть и ценой собственных рук. Когда всё это изменилось? Когда моя работа из святой миссии обратилась оплотом грязи? Когда я вместо карающего меча Рая взял в руки Адову плеть? И зачем я опустил её на спину этого неповинного человека?.."       Череда несвязных вопросов крутилась в голове Вильфора, но ни один из них не находил своего ответа. А на следующий день мужчина отправился в Париж, лично просить снять с него полномочия по проверке судов - и теперь, когда дело было улажено, прогуливался по набережной, чуть ли не впервые в жизни пытаясь заглянуть в собственную душу и отыскать там одну-единственную деталь: что-то, что объяснило бы ему, отчего этот капитан до сих пор сидит в его памяти, смеётся легко и открыто и привычно ведёт расслабленной ладонью по своим волосам.       - Он ни в чём не замешан. Он не следит за мной и, мне кажется, даже понятия не имеет, кто я, - звено за звеном собирал в одну тонкую цепочку Нуартье факты и выводы. - Он не представляет для меня угрозы. Но я отчего-то не могу перестать думать об этом человеке. И ведь даже сами эти мысли... не похожи они на прочие, относящиеся к другим объектам, - прокурор нахмурился, поднимая рассеянный взгляд к небу и позволяя себе расслабиться. Он, опять же, впервые не погнал прочь навязчивый образ, а, напротив, искренне постарался его представить. Человек в светлом одеянии сразу выскользнул из теней подсознания, приветливо усмехаясь, точно и не чувствуя себя замаранным или обиженным. Его облик в мысленном пространстве Вильфора искрился такой неподдельной радостью, что мужчина попросту не мог удержать улыбки. Так и стоял, вперив невидящий взгляд ввысь и чудаковато улыбаясь неизвестно чему. Вскоре с его губ сорвалось одинокое слово, заставившее и самого вздрогнуть от неожиданности: - Прекрасен.       Прозвучавший точно бы со стороны, этот краткий набор звуков спровоцировал небывалую ясность ума. Мозаика из обрывков собственных мыслей и чувств наконец предстала перед Нуартье во всём её многообразии - и практически уничтожила вонзившимися осколками. Разум и логика слаженным дуэтом утверждали, что быть такого не может, но прокурор, по должности своей успевший повидать немало лжи, чувствовал в их аргументах неумелую фальшь. А потому, упрямо зажмурившись и встретившись взглядом с ясными глазами метафизического оппонента, чётко, отрывисто, будто выбивая кулаком воздух из лёгких, произнёс: "Люблю". И сам ужаснулся тому, насколько открыто, искренне это прозвучало. А так же реакции явно осчастливленного сим известием ирреального облика - ведь, по сути своей, данная сцена происходила в подсознании Вильфора, и такое обстоятельство отражало лишь то, что сам мужчина действительно надеется на положительный ответ. Следующее одинокое непроизвольно сорвавшееся слово было гораздо более приземлённым и имело характерный обсценный оттенок.

Действие 4 Франция, Париж. Безымянный паб.

      С некоторых пор марсельскому прокурору начало нравиться посещать Париж. Вероятно, дело было в том, что теперь он появлялся там по личному желанию, а не рабочим вопросам, и довольно скоро оказывался в таких местах и таком состоянии, что все прежние несовершенства столичного быта перетекали в ранг несущественных. А целями таких периодических поездок стали, как ни странно, питейные заведения. Нуартье так и не удалось смириться с мыслью о собственной влюблённости в Дантеса, в связи с чем он то запирался дома, максимально ограничивая взаимодействия с внешним миром, то убегал от рехнувшейся реальности, допустившей подобное недоразумение, в алкогольный дурман. Но только в Париже - в родном городе он слишком боялся того, что однажды встретится в подпитии с объектом своего странного влечения, после чего тайна перестанет быть таковой. А это уже сулило серьёзные проблемы.       Вильфор давно перестал вести учёт посещённым барам. Даже на вывески обращал внимание хорошо если в одном из трёх случаев. Так было и сегодня, когда он, привычно укутанный в невзрачную одежду, занял место за стойкой очередного заведения, жестом призывая наполнить кружку чем-нибудь покрепче. То ли время было занятое, то ли район совсем нежилой, но бар пустовал, а потому свой заказ мужчина получил в рекордные сроки. По такому случаю прокурор соизволил обратить уже слегка мутный взор на подававшего: нетипично молодой и субтильный для такой профессии парнишка со вздёрнутым носом и выгоревшими короткими волосами сочувственно улыбался, поглядывая из-под чёлки на молчаливого клиента. Эта некоторая участливость напомнила Нуартье совсем другого молодого человека, отчего тот с протяжным стоном поспешил обхватить ладонью кружку и опрокинуть в себя обжигающее язык и горло содержимое. От боли в уголках глаз выступили слёзы, и это помогло хоть немного отвлечься от душевных терзаний.       - Любимая бросила? - вопрос бармена застал прокурора врасплох. Да настолько, что мужчина, с трудом сфокусировав взгляд, честно мотнул головой из стороны в сторону. Тогда очевидно скучающий в отсутствие других посетителей парень присел напротив, наливая и себе немного тёмной ароматной жидкости. - У Вас очень болезненный взгляд. Как будто Вы не первый месяц страдаете.       - Да, наверное... - хрипло выдавил прокурор и закашлялся. Голосовые связки оказались не готовы к подобным напряжениям, но мужчине понравилось чувство остаточной колкости в горле. Поглощало внимание. И он решил продолжить: - Но Вы угадали - я люблю.       - Вот оно как, - судя по адресованному взгляду, внезапный собеседник истолковал полученную информацию как "любовь неразделённая, один экземпляр". И был, в общем-то, не столь далёк от истины. - Неужели она не замечает столь сильного чувства? Или она уже в супружеской связи?       - Он... - Вильфор запнулся, но всё же не решился перед случайным свидетелем раскрывать все тонкости своего щекотливого положения, - она даже не знает меня. Мы и не общались-то толком ни разу. Но этот образ не даёт мне покоя.       - А почему бы вам тогда не познакомиться? - осторожно уточнил бармен, заботливо подливая пойло в кружки. Осознав вопрос, Нуартье отчаянно замотал головой, едва не падая со стула:       - Это исключено. У нас нет никаких шансов на общее будущее, как и у меня - на взаимность. Да и общество осудит.       - А если Вы так уверены в этом, то почему не нашли себе другое увлечение? Ведь время милосердно к душевным ранам.       - Я и нашёл, - невесело усмехнулся прокурор, поднимая кружку. Парень вздохнул, качая головой:       - Всё равно не понимаю. Если бы я любил с такой силой, какую вижу у Вас, то наплевал бы на все законы и мнение общества. Вы аристократ, а она - простолюдинка? Да сколько было таких связей даже в королевских кругах! И если наоборот: внимание женщины привлекается ведь не столько толстым кошельком и дорогим парфюмом, сколько оказываемыми знаками и заботой. Почему же Вы уверены, что она не заметит Ваших чувств? Что останется равнодушна?       - А если бы эта связь претила всем законам природы? Если бы это влечение ставило под сомнение замысел Божий?       - Всё равно. "Любите друг друга" - завещал нам Господь, и будь я проклят, если он подразумевал "любите только блондинок" или "любите исключительно высокородных дам"!       Вильфор улыбнулся, наблюдая за горячностью молодого человека. Ах, если бы таких же принципов придерживался и сам Нуартье! Да и, чего греха таить, мужчина бы не отказался от подобных взглядов и пылких речей в исполнении одного конкретного моряка... Опьянённое сознание, оставшееся без трезвого контроля рассудка, всецело отдалось фантазиям и уже видело перед собой картины, совершенно отличные от реальности: капитанская каюта на покачивающемся в открытом море корабле (и это вовсе не прокурора ведёт от количества выпитого) и ослепительно блистающий в своих белых одеждах объект грёз. Ничего не стоило протянуть вперёд руку, с удивительной силой схватить воротник и притянуть к себе чужое лицо для столь долгожданного поцелуя.       Парень за стойкой испуганно отскочил, удивлённо глядя на странного посетителя. Губы ещё ощущали след чужого грубого касания, но сам мужчина, блаженно улыбаясь, возлежал головой на стойке и очевидно спал. "Совсем уже допился, что ли? - растерянно пробормотал бармен, торопливо оглядываясь: свидетелей этой сцены, на его счастье, не было. А то плакала бы репутация. Тогда парень вновь взглянул на единственного клиента и сочувственно усмехнулся: - Жениться Вам надо, мсье".

Действие 5 Франция, Марсель. Кабинет прокурора.

      Нуартье де Вильфор сидел за рабочим столом и перебирал скопившуюся документацию. Настроение было вполне благодушным, что на контрасте с последними месяцами и вовсе воспринималось даром Божьим. Коллеги, наблюдая разгладившиеся морщины, предполагали, что прокурор долгое время был болен, а теперь наконец-то пошёл на поправку. Кто ж знал, что имя этой болезни - любовь и запой?       Тем не менее, мужчине действительно было много легче. В последнее своё посещение Парижа он напился до абсолютной потери памяти и едва ли четверть произошедшего с ним мог восстановить. Смутно помнил только, что с кем-то говорил, хоть и не мог сообразить, о чём. Однако именно эта поездка принесла почти забытое умиротворение его душе. Нет, Нуартье бы сам себя назвал первым лжецом Франции, если бы заявил, что разлюбил Эдмона. И всё же мысли о моряке перестали так донимать его, разуму удавалось легко переключиться с осточертевшей проблемы и сосредоточиться, например, на делах. Эти ощущения казались настолько непривычными и живыми, что прокурор буквально упивался ими. Ровно до той минуты, как взгляд его упал на строки очередного доноса и выхватил знакомое сочетание букв.       - Капитан Дантес... изменник... поддерживает связь с опасным Бонапартом... письма шлёт как раз через него... - слова поплыли перед взглядом Вильфора. "Этого не может быть, потому что этого быть не может", - твердило подсознание. А с губ срывающимся голосом летело: - Если кто и связан хоть сколько-нибудь с Наполеоном, то я сам. Но ни в коем случае не Эдмон! - письмо отчего-то не вдохновилось заявлением прокурора и исчезать явно не планировало, будто бы в издёвку над смятением читающего. Тряхнув головой, мужчина отложил бумагу в сторону, намереваясь принять личное участие в расследовании. И как можно скорее. Не хватало ещё, чтобы какой-нибудь жандарм посадил прекрасного и невиновного Дантеса за решётку! Быстро раскидав оставшиеся бумаги, почти не вдумываясь в их содержание, Нуартье подорвался с места, на бегу допивая остывший чай, подхватывая заветный конверт и вылетая из кабинета.       Держать маску, будто впервые видишь собеседника, оказалось до странного легко. Хотя и поведение, и манера речи, и даже мельчайшие жесты и мимика капитана полностью соответствовали сложившемуся в мечтах образу. Это отвлекало, дарило иррациональную надежду, но не мешало вести дело. Не обратив ровным счётом никакого внимания, что забирает моряка в буквальном смысле из-под венца ("Свадьба? Подождёт твоя свадьба, тут от виселицы бы тебя спасти..."), прокурор Марселя дождался, пока их оставят наедине, и наконец-то завёл разговор о странном доносе. Как и ожидалось, история яйца выеденного не стоила: просто кто-то в городе очень не любил бравого капитана. И когда Вильфор уже хотел было отпустить своего визави (возможно, договорившись о встрече в менее формальной обстановке), прозвучало имя адресата.       - Письмо для господина Нуартье?.. - мужчина несколько раз бездумно повторил под нос эту фразу, всё силясь её осмыслить. Дело, казавшееся элементарным, приобрело неожиданный поворот - теперь выпустить моряка, обладавшего столь компрометирующим знанием, было равносильно самоубийству. Он перевёл взгляд на ничего не понимающего, но искреннего в своей участливости Дантеса. Закрыл глаза. Несколько раз глубоко выдохнул и натянуто улыбнулся, стараясь за этим жестом и собственными словами скрыть боль. Ту самую, с которой он вбивал теперь гвозди в гроб этого абсолютно невиновного человека - и своих чувств заодно.