Письмо для господина Безумца

Действие 1 Англия, поместье Торнфильд. Кабинет.

      - Да, мистер Рочестер, - пока ещё неидеально слаженный хор из нескольких голосов разнёсся по замкнутому пространству. Мужчина, застывший в хозяйском кресле, устало вздохнул и покачал головой. Они научатся. Ничто не достигается сразу, всему необходимо время - уж он-то понимал это, как никто.       - И ещё одно, - произнёс в заключение собственной речи названный мистером Рочестером, обведя внимательным взглядом притихших собравшихся, - никто ни в коем случае не должен знать о том, что происходит в запертой комнате на третьем этаже. Иначе я буду очень недоволен. А месть моя неотвратима и радости никому не приносит, уж поверьте.       Слуги, буквально сегодня вступавшие в должности, истово закивали. Было что-то нечитаемое во взгляде их нового владельца, и это вынуждало верить каждому его слову. Распрощавшись с господином, они поспешили разбежаться по делам. А сам мужчина, потратив несколько минут на бездумное разглядывание портьеры, стремительно поднялся и также покинул кабинет, уверенной походкой направившись по коридору. Впрочем, чем больше он приближался к цели, тем медленнее двигался, тем глубже задумывался о том, что и зачем вообще совершил.       Эдмону Дантесу не привыкать называться чужими именами. Иногда его охватывали сомнения, что и настоящего-то давно не осталось: по крайней мере, с Дантесом бывший капитан себя давно уж не ассоциировал, искренне полагая, что наивный юноша так и погиб в подвалах замка Иф. А считать что-то из последующей череды именований личным никак не получалось. С тяжёлым вздохом мужчина потёр переносицу, потянулся было убрать от лица мешающую прядь волос, но так и не закончил движения, болезненно сощурившись. Пора привыкать к новому образу, и если биографическая легенда была продумана до мелочей, то привычки, вкусы, жесты и всё остальное, составляющее целостность и самостоятельность личности, только предстояло разработать и заучить. Безусловно, шанс встретить в английской глуши кого-то из прежних знакомцев был исчезающе мал, но стремление к перестраховке и специфический жизненный опыт претили тому, чтобы прививать личине "мистера Эдварда Рочестера" нечто, характерное не то что для графа Монте-Кристо, но аж для самого Эдмона.       Мужчина остановился. Он даже не заметил, как преодолел расстояние, отделявшее кабинет от той самой "запертой комнаты на третьем этаже". Внутренние противоречия мешали рассуждать здраво: сознание подталкивало открыть дверь и войти, убедиться лично в сохранности спрятанного там, но чувства, напротив, стремились оказаться как можно дальше от этого помещения и той памяти, что оно возродит. Ложный англичанин прекрасно понимал, с чем связаны подобные метания, но легче от осознания не становилось. Он боялся. Боялся того, что скрыто в комнате, но более боялся себя самого, того себя, который стал причиной и безжалостным орудием произошедшего. Именно поэтому Рочестер прикрыл глаза, собрался с духом и повернул ключ в скважине. Ведь он очень не любил быть слабым, а страх - и есть слабость.       В комнате было темно и душно, шторы занавешены, из освещения только одинокая свеча на комоде возле пыльного зеркала. У противоположной стены расположилась огромная кровать, отбрасывающая причудливые пляшущие тени. Не сразу, но среди подушек и одеял Эдварду удалось разглядеть очертания замотавшейся угловатой фигуры. Как будто бы этому кому-то было ужасно холодно и он отчаянно пытался спрятаться под всеми доступными тканями, прихватив даже свободно свисающий край балдахина. Сердце мужчины болезненно сжалось, он неслышно рухнул в кресло, обхватывая голову ладонями и безмолвно шевеля губами: "Почему ты оставил меня, Хранитель? Почему позволил всему этому случиться? Посмотри на меня - ведь я чудовище! Безликий ужас с окровавленными руками! О, что я наделал, кем я стал..."       Перед мысленным взором мужчины, словно наяву, встала иллюзия не столь отдалённого прошлого: пышный бал, мелькающие вокруг маски, громкая музыка. Пристальное внимание гостей к разворачивающейся перед ними сцене, страшащей тем, что это не актёрская постановка, а самая настоящая реальность. Надломленный голос: "Что значит Э и Д? Э и Д значит - Эдмон Дантес... А я ведь тогда закопал его... живьём!.." Безумный хохот, всё ещё отзывающийся в подсознании. Засевший там прочно, подобно звону погребального колокола. Но по ком этот звон? По столь сильному, казавшемуся когда-то железным и безупречным, королевскому прокурору? По капитану Дантесу, без вины и следствия оказавшемуся в темнице без надежды на освобождение? Или по графу Монте-Кристо, только теперь впервые увидевшему себя со стороны и возненавидевшему это зрелище всеми остатками сердца?       Сосредоточенную рефлексию прервал внешний звук. Рочестер рывком поднял голову, всматриваясь в темноту перед собой. Очертания человека в одеялах успели сместиться, а над подушкой застыла приподнятая голова. Сощуренные глаза смотрели прицельно на Эдварда, точно бы силясь осознать его лицо. Мужчина, не выдержав этого пронизывающего взгляда, подскочил и вылетел из комнаты, захлопывая дверь и прижимаясь к ней спиной. Бешеный пульс понемногу спадал, бывший "граф" поднял дрожащую руку и коснулся собственной щеки, без удивления нащупывая там влагу. Не с первого раза оттолкнувшись от опоры, выпрямляя спину, мистер Рочестер оправил складки одежды и двинулся прочь. Пожалуй, он заглянет в эту комнату ещё. Но не сегодня.

Действие 2 Англия, поместье Торнфильд. Запертая комната.

      Эдвард Рочестер повадился с завидной регулярностью посещать это тёмное помещение. Его - пленник? пациент? питомец? - объект наблюдений спал крепко, хоть и беспокойно. Это более чем устраивало местного владельца, позволяя тому во мраке и духоте комнаты целиком погружаться в размышления. Ведь там - снаружи - оставался суетливый мир, непрерывно требующий внимания и занятости. Здесь же мистер Рочестер мог часами не слышать ничего, помимо прерывистого дыхания спящего и треска плавящейся свечи. Что-то сюрреалистичное крылось во всём происходящем, но Эдварда оно больше не пугало и не отталкивало.       Сегодня мужчина принёс с собой книгу, но читать при слабом освещении оказалось абсолютно невозможно. Зажигать же дополнительный свет Рочестер опасался, рискуя пробудить Нуартье де Вильфора, бывшего королевского прокурора, ещё в бытность свою на службе Марселя разделившего жизнь и судьбу некогда Эдмона Дантеса на до и... даже не после. Просто что-то абсолютно иное. Безумное, изломанное, неправильное. Мужчина тяжело вздохнул, потирая двумя пальцами переносицу: мысли о прошлом крутились в голове, точно в сложной пляске, и он едва ли успевал ухватить хоть одну из них за мелькающий подол.       Нуартье де Вильфор. Прокурор. Человек, пробудивший мстительного графа Монте-Кристо, - и вместе с тем человек, отправивший его на покой. Рочестеру до сих пор временами приходили кошмарные видения прошлого, посвящённые его творцу и убийце в одном лице: то злосчастный день первой встречи, окончившийся бессрочным заточением, то годы одиночества в замке Иф с попытками дозваться правосудия, а то и момент свершения мести. Последнее - чаще всего. В тот миг (и мужчина запомнил каждую деталь) во взгляде королевского прокурора проступило узнавание и понимание, но было и что-то ещё. Что-то гораздо глубже, серьезнее, многообразнее... Там можно было опознать страх, если не животный ужас, но и толику будто бы надежды. Или вины? Было и ещё нечто совсем неясное, что Монте-Кристо так и не смог определить, но что задело его, до боли пронзило сердце и точно бы вытолкнуло из тела. Какую-то минуту он словно созерцал события со стороны: собственные отрешенное лицо и каменно застывшую фигуру, безумный шепот Вильфора и следом столь же безумный громкий смех. Этот контраст освежал сильнее падения за борт корабля - вот в кого превратился когда-то славный малый и добросердечный капитан. Невыносимость представшего зрелища пустила трещины вдоль маски графа, и в те мгновения он отчётливо понимал, что более не сможет играть данную роль. Нечто в его собственном сердце противилось этому... Совесть? Душа? Не всё ли равно. Закончилась история тем, что мнимый граф собрал средства, вещи и покинул страну, убегая как можно дальше от прошлого и от себя самого. Единственное, что он взял с собой в качестве напоминания (и, возможно, гарантии, чтобы подобное не повторилось) - это сам виновник. Жажда мести была утолена - прокурор сполна получил по заслугам и лишился рассудка - и на смену ей пришло чувство ответственности. Нуартье оказался потерян для всего мира, как когда-то был потерян и сам Эдмон. Но ведь Дантес оставался жив всё это время, да и в его судьбе появился аббат. Теперь же, испытывая смесь вины и благодарности за пробуждение от зацикленных на собственной искалеченной судьбе мыслей, мужчина предпочёл стать этаким "аббатом" и для Вильфора: тем единственным человеком, кто знает его и его прошлое, кто принимает его и кто остаётся с ним.       - Ты... - хрипло. Еле слышно в душном полумраке комнаты, настолько, что Эдвард не сразу осознал: это был голос со стороны, а не из глубин его подсознания. Резко выпрямившись, он напрямую встретился взглядом с лихорадочным блеском болезненно суженных глаз. Это было первое слово, которое слышал Рочестер от подопечного (не считая мало вменяемых воскликов или бормотания в бреду), и почему-то ему это показалось хорошим знаком. Пусть сердце и зашлось учащенным пульсом, он всё же собрался с силами и ответил, звуча столь же хрипло и тихо с непривычки:       - Я? Кто я для тебя?       - Ты. Ты - всё. Ты - моё прошлое и грядущее. Моё настоящее. Мой суд. Мой палач. Эдмон Дантес, - каждое слово давалось Вильфору с большим трудом, но чем больше он говорил, тем сильнее распалялся, тем громче звучал его надломленный голос и тем увереннее он подавался вперёд, нервно сжимая тонкими пальцами тёмное покрывало. Эдвард невольно засмотрелся на эту белёсую паутину, вызывавшую ассоциации отнюдь не с человеческим существом, но вовремя встряхнулся, опомнившись, когда в комнате эхом повисло его прежнее имя.       - Эдмон... Дантес... - он хотел сказать, что собеседник ошибается. Назваться Эдвардом Рочестером. Объяснить, кто он теперь и где они находятся. Но эти фразы никак не удавалось собрать воедино. Да и стал бы его слушать сумасшедший?       - Я в чистилище, да? Между Адом и Раем? И твой облик принял беспристрастный ангел, распределяющий мертвецов? О, я знаю, какая дорога мне уготована, - меж тем, будто уже не замечая собеседника, продолжал больной. С горечью, исказившей осунувшееся лицо, он откинулся обратно на подушки, запутавшись руками в покрывале. Потянул, дёрнул, разозлился - дёрнул сильнее. Послышался тихий треск, но плотная ткань выдержала, слабым рукам она оказалась не по силам. Вильфор плаксиво насупился, как обиженный ребёнок. И в эту секунду, глядя на абсолютно беспомощного сейчас бывшего королевского прокурора, Рочестер вновь ощутил тот странный укол в сердце, словно опять оказался на роковом балу.       Повинуясь душевному порыву, Эдвард, будто во сне, медленно поднялся из кресла, приблизился к постели, замер, чуть придерживая балдахин. Умалишённый не обращал на него внимания, хмурился и метался - видно, минута прояснения и бодрствования подошла к концу. Мужчина протянул едва подрагивающие от волнения пальцы и аккуратно выпростал руки Нуартье из складок покрывала. Тот тут же успокоился, морщины на лице разгладились, а дыхание стало ровнее и глубже.       - Ангел, значит? Нет. Вот здесь ты ошибаешься, - негромко выдохнул хозяин поместья, качая головой и рефлекторно оправляя складки одеяла. - Я всего лишь человек, и точно это знаю. Ведь мне доводилось видеть ангела. Я лично встречал своего Хранителя. И насколько же во тьму я пал, раз его светлый взор более не в состоянии отыскать меня.

Действие 3 Англия, поместье Торнфильд. Запертая комната.

      - Люди слабы.       - Люди гораздо сильнее, чем кажется.       - Взгляни на меня - я слаб. Я беспомощен. Я уничтожен.       - Но ты мыслишь. Осознаёшь себя. Значит, твой дух до сих пор жив.       - Можно ли назвать меня человеком сейчас? Едва ли... Я заперт в границах своего разума и веду беседу с тем, кого давным давно похоронил.       - Иногда призраки прошлого оказываются куда как более явными, чем вся окружающая действительность.       На это Нуартье не нашлось, чего ответить, и он, нахмурившись, отвернулся, натягивая одеяло на голову. Эдвард лишь улыбнулся краем губ и опустил взгляд в книгу, лежавшую у него на коленях. Он по опыту знал, что через пару минут его собеседник уже забудет о произошедшем и вновь заведёт какой-нибудь разговор. А если нет, то крепкий сон любому болезному никогда ещё не вредил.       После того случая, когда Рочестер впервые услышал более-менее разумную речь от обезумевшего прокурора, мужчина поставил себе целью чаще посещать пациента и пристально наблюдать за ним. Иногда Вильфор принимал его за ангела, иногда - за воскресшего Эдмона, а временами и вовсе не узнавал. В большинство вечеров он просто спал или метался в бреду, но периоды ясности с каждым разом длились всё дольше, хотя и оставались непредсказуемы по моменту свершения. Хозяин дома больше не боялся зажигать дополнительную свечу, чтобы читать, не боялся он и неизменно пристального лихорадочно блестящего взгляда, и то хриплого и надломленного, то вдруг пискляво громкого голоса, и неестественных движений временами бьющегося в агонии тела. Рочестер смирился со всем этим и, возможно, даже привык - как привыкают к скрипящим половицам или продавленному дивану. Вот вроде бы плохо, и дела бы с этим не иметь, но где найдёшь другое - чтобы и целое, и такое же? Нуартье де Вильфор целым не был, но Эдвард не готов был променять его ни на кого иного.       Безумец оказался на удивление приятным собеседником. Приятным не в смысле самого общения - вот здесь поминутно меняющееся настроение, интонации и не всегда подвластный слабому голос только усложняли взаимодействие. Но приятный в смысле умный. Интересный. Необычный. Ни от кого мужчина прежде не слыхал таких суждений, которыми мог разливаться его подопечный. И был иррационально уверен, что ни от кого другого и не услышит. Они обсуждали философию и политику, мирское и божественное, прошлое и будущее - и всегда находилась новая тема, которую оба с неподдельным увлечением развивали и расписывали со всех сторон. Слуги иногда волновались, когда их господин надолго пропадал в "запретной комнате третьего этажа" - но нарушать уединение не рисковали, к явному удовольствию самого Рочестера. Эти беседы стали его отдушиной и, быть может, даже смыслом текущей жизни: вне пределов всегда полутёмного и немного затхлого помещения мужчина вынужден был представляться очередной личиной, пусть и довольно прочно севшей на сердце, но там мог быть просто собой. Тем собой, которого когда-то звали Эдмоном Дантесом. Тем, кто был беспечным моряком, странствующим по миру, чтобы неизменно возвращаться в родной Марсель. Тем, кто, как ему самому прежде казалось, был мёртв.       А теперь его палач и создатель стал ещё и Богом, воскресившим из-под руин замка Иф остатки того, что было когда-то живой трепещущей душой.       - Ты постарел, Эдмон Дантес, - Нуартье довольно часто начинал говорить именно с этой фразы. Создавалось впечатление, что всякий раз он видит перед собой лицо собеседника будто впервые. Эдвард никогда не пытался проверять, помнит ли сумасшедший содержание их прежних встреч.       - Никто не вечен, - негромко ответствовал мужчина, закладывая лист книги. - Ты тоже выглядишь совсем не так, как десятки лет назад.       - Это неважно, - Вильфор зашёлся лающим смехом. - Я одной ногой в могиле. А другой - в Аду. За всё то зло, что совершил в своей никчёмной жизни. За все те грехи, которым предавался без оглядки.       - Разве могут существовать безгрешные люди? - задумчиво проговорил Рочестер. - Пока один свершает то, что мыслит правым - для иного это оборачивается трагедией. Всегда найдутся обездоленные, всегда найдутся несогласные. Нет таких свершений, что обернулись бы только миром. Иначе зачем бы над нами стоял Господь?       - Дела - это одно. И совсем другое - грешный умысел.       - Людей судят по поступкам. Ад вымощен благими намерениями.       - Мои поступки и того хуже... - бледный мужчина болезненно скривился и неопределённо замахал руками, будто отгоняя кого-то. Эдвард рассеянно следил за тонкими чуть желтоватыми от постоянно принимаемых лекарств пальцами и думал о том, что его визави чем-то похож на святого мученика. Мучения наличествовали в неограниченном объёме, а к святости он, возможно, ещё придёт. Хотелось бы Рочестеру быть с ним рядом на этом пути. Когда-то его самого наставлял святой отец, но он сознательно шагнул с верной тропы в чащу. Теперь же бывшему узнику казалось, что в сопровождении этого человека он сможет вновь выйти к сиянию божественного солнца.       - Вряд ли ты совершил что-то, чего не простится тебе за раскаяние.       - О, ты так думаешь? - Нуартье неожиданно замер, подался вперёд, всматриваясь прищуренными глазами в лицо напротив. - Я бы тоже так думал. Да, я раскаиваюсь. Во многом. Боже, как я ненавижу себя за то, что совершил с тобою или с Эрминой! Но есть нечто, в чём я не испытываю искреннего раскаяния. Нечто, что я таю в глубине сердца и прячу даже от Господа земного. Нечто, от чего я не готов отказаться и ради чего я согласен на все пытки Ада.       Эдвард в удивлении изогнул брови. Речи безумца сейчас были непривычно длинными и складными, будто он прекрасно осознавал себя и не страдал помутнением рассудка. Да и предмет обсуждения заинтересовал бывшего Монте-Кристо, ценителя собирать досье на собственных жертв. Ведь сейчас, очевидно, Вильфор говорил о чём-то, про что "граф" в своё время не догадывался. И это настораживало... и пробуждало любопытство.       Однако продолжать умалишённый не стал. Вернее, не смог - он вдруг сильно закашлялся и, хрипя, повалился обратно в постель, выгибая спину и пытаясь вдохнуть воздуха больше, чем помещалось у него в лёгких. Рочестер вскочил. Приступ был слишком серьёзным, да и прежде он не помнил такого, поэтому мужчина поспешил прочь, надеясь застать поблизости кого-то из слуг и позвать врача. Однако возле самой двери Эдварда настиг едва различимый и исполненный отчаяния голос: "Нет! Не оставляй меня опять!"       Мужчина обернулся: Нуартье лежал поперёк кровати, протягивая к нему собственную иссохшую в болезни руку. Глаза его блестели от слёз, на лбу выступили капли пота, а всё тело колотилось в судорогах. Ему наверняка нужны были лекарства, нужен был профессиональный доктор. Но Рочестер просто не сумел заставить себя отвести взгляд от этой мольбы. Он осторожно приблизился к постели, собираясь помочь подопечному правильно улечься, но тут пациент с нехарактерной для его состояния живостью рванулся вперёд, вцепляясь пальцами в чужое запястье...       "Этот хват!.."       - Не покидай меня больше, Эдмон! Прошу!       "Эта рука..."       - Я потерял тебя однажды! Я похоронил тебя и не верил, что когда-нибудь смогу увидеть вновь - а потом ты явился, будто восставший из могилы, в которую я тебя закопал.       "Я помню это касание, словно оно произошло только вчера..."       - А ведь я знал тебя задолго до того, как ты принёс то злополучное письмо. Я знал тебя, Эдмон!       "Всё это время... всё это время следил за мной, присматривал за мной..."       - Я любил тебя, Эдмон! И люблю по сей день, даже стоя на границе миров.       "Хранитель. Ангел, встретившийся мне на причале. Ты".       - И никакой Бог не заставит меня умалить собственное чувство. Я люблю...       Мужчина обессиленно рухнул на одеяла, не закончив фразы. Сила вмиг покинула его руку, разжавшуюся и упавшую следом. Глаза закатились, из горла вырывались хрипы. Эдвард Рочестер не мог пошевелиться, не мог вздохнуть, не мог даже понять произошедшее ещё какую-то долю секунды. А потом, будто обожжённый, сорвался с места, выбегая из комнаты и крича слугам, чтобы немедленно привели врача.

Действие 4 Англия, Лондон. Гостиничный номер.

      Эдвард Рочестер нечасто покидал собственное поместье, но стремительное ухудшение состояния больного требовало приобретения более редких и дорогих лекарств, которых в Торнфильде и его окрестностях отродясь не бывало. Господин предпочёл самолично отправиться в столицу, имея на руках направление от лекаря - отчасти потому что так было быстрее, нежели искать посредника, а отчасти и потому что ему требовалось время на осознание информации, кардинально перевернувшей все привычные устои и воззрения. Несколько дней в пути как раз должны были решить данный вопрос.       Ещё в бытность свою капитаном Дантесом мужчина искренне полагал, что был осчастливлен знакомством с оберегающим его душу ангелом. Тот день не задался у него с самого утра, и хоть Эдмон продолжал улыбаться миру, надеясь, что всё-таки получит улыбку в ответ, ничего хорошего не происходило. Он серьёзно рассорился с несколькими членами экипажа, едва не попал под нож какого-то пьянчуги и, вдобавок, потерял свой кошель с деньгами. Дантес смутно предполагал, что в последнем могли быть замешаны нищие, но утверждать наверняка не пытался. И вот в тот миг, когда он под итог этих безумных суток едва не рухнул с причала в воду на потеху зевакам, кто-то ухватил его за запястье. Этот кто-то был молчалив, обладал незапоминающейся внешностью, но смотрел, казалось, в самую душу капитана. Эдмон тогда смутился и убежал, но уже спустя час после этой встречи наткнулся прямо посреди улицы на свой утерянный кошелёк. Даже с монетами. И тогда моряк понял, что видел своего Хранителя.       Следом он не единожды ловил себя на ощущении, будто за ним кто-то наблюдает. Поначалу пугался, волновался - но затем привык. И более того, пришёл ко мнению, что это его ангел неусыпно бдит за непутёвым подопечным. Дантес научился молиться. Не так, как это делают в церквях - по-своему. Зато искренне и от всего сердца.       Но иногда капитану казалось, будто его Хранитель то ли бережёт Эдмона для чего особенного, то ли просто странно ревнив (хоть мужчина и сомневался в вероятности наличия у божественных сущностей столь приземлённых эмоций). И окончательно убедился в этом в день свадьбы, когда променял опеку святого на любовь к земной женщине. Свадьба так и не состоялась, а самого его бросили в темницу, точно заблудшую душу в лимб. И дни до знакомства с аббатом Дантес проводил в попеременных проклятиях на голову жестокого прокурора и молитвах о прощении, обращённых к Хранителю.       А теперь выяснилось, что всё это время его губителем и его же заступником было одно лицо. Один человек из плоти и крови. Нуартье де Вильфор.       Рочестер не мог определиться с тем, что именно ощущает сейчас по отношению к нему. Спустя столько лет его эмоции поутихли и сгладились, он успел привыкнуть к тихой жизни в английском поместье. Он давно простил прокурора и даже готов был идти за ним, а теперь никак не мог понять, кем воспринимать его. Кто из них двоих был подопечным другого? Кто кого оберегал? Кто за кем присматривал? Их судьбы спутались, перемешались в тугой клубок, из которого не торчало ни единой нитки, чтобы его можно было хотя бы попытаться развязать. Но... а нужно ли это было?       "Я люблю", - эхом чужого голоса отзывалось в сознании, и Эдвард ловил себя на том, что улыбается этой мысли. Возможно, они оба погрязли в чём-то абсолютно неестественном и неправильном. И их обоих с распростёртыми объятиями ждут демоны. Но будь он проклят, если отыщет в себе хоть бы и каплю решимости отвернуться от этих чувств! Жить им явно оставалось недолго, и каждому не хватит вечности на то, чтобы замолить свои грехи. Так отчего бы не шагнуть, наконец, навстречу друг другу и не окончить дни в том единственном утешении и счастье, что доступно? Раз уж причудливая жизнь раз за разом сталкивала их вместе, что-то это да значит?       Владелец Торнфильда понимал, что ещё нескоро сможет наладить эту тонкую связь с одиноким безумцем. Если последний, конечно, оклемается после приступа. Однако он готов был попробовать. Он готов был терпеливо ожидать, сколько потребуется - заточение в замковых подвалах научило его смирению. А если по возвращении окажется, что пациент уже мёртв... Что ж, значит, божественное провидение против их взаимного отношения. Эти размышления сумели окончательно успокоить Рочестера - пусть он не распутал узел, в который завязались их с Вильфором судьбы, но сумел принять его существование и даже отыскать кончик, который обмотал теперь вокруг собственного запястья. Он будет вместе с Нуартье. Или не будет ни с кем.       Эдвард отправился спать. На утро он планировал посетить аптеку, в которую сегодня просто не успел, после чего двинется в обратный путь. Дома его ожидало много дел. Дома... Впервые Рочестер назвал поместье именно этим словом. Видно, дом - это и правда, как говорят, не само место, а люди, которые придают этому месту смысл.

Действие 5 Англия, подъездная дорога к поместью Торнфильд.

      Рочестер уже не мог дождаться, когда прибудет к цели. В саквояже покоились склянки и чистые шприцы для инъекций - все названные доктором лекарства удалось обнаружить в одном месте, чему мужчина был несказанно рад. И что счёл хорошим знаком, так же как и тёплую солнечную погоду, и пролетевшую мимо него на улице яркую детскую вертушку. Временами Эдвард проверял содержимое сумки, опасаясь, как бы стекло не повредилось от тряски экипажа. А иногда легко касался кончиками пальцев одежды в области груди, тут же отдёргивая их, точно боясь, что кто-то заметит. Там - во внутреннем кармане - было спрятано самое драгоценное, что сумел отыскать в Лондоне бывший весьма просвещённым в понятиях роскоши граф Монте-Кристо.       Пара небольших изящных колец.       Мужчина уже предвкушал эту встречу. Когда Вильфор, очнувшись от горячки, снова сможет взглянуть на него, скажет эту свою неизменную фразу: "Ты постарел, Эдмон Дантес". А он ответит ему: "Годы забирают тело, но не властны над душой и чувством. Я знаю, что ты испытываешь ко мне. Так знай и ты, что я люблю тебя, Нуартье". Возможно, ему придётся повторять эти слова при каждом прояснении в состоянии прокурора. Возможно, ему придётся объяснять происхождение кольца на пальце каждый раз, как Вильфор его заметит. То и по нескольку раз в день. Рочестер был к этому готов. Он достаточно грешил в своей жизни, ища загадочного правосудия, чтобы теперь расплачиваться таким замысловатым образом. Главное, чтобы было, кому всё это объяснять. С кем общаться, на кого смотреть, кого целовать. Эдвард с оттенком мечтательности на лице поднял взгляд в окно - скоро должны были показаться над деревьями верхушки Торнфильда, поместья, которое марсельский капитан готов был назвать домом.       Выражение лица мужчины вмиг изменилось, отражая встревоженность. Над верхушками деревьев угадывались клубы дыма.       Рочестер выпрыгнул из кареты, не дожидаясь, пока кони остановятся. Саквояж с лекарствами остался на сиденье, но туда уже спешили обеспокоенные слуги. Особняк пылал, и никто так и не смог объяснить хозяину, что произошло и почему дом в огне. А ещё он нигде не видел того единственного, кем сейчас был занят его ум. На вопрос же, проверял ли кто-либо комнаты третьего этажа, ему ответили, что по лестницам никто не спускался.       Мужчина помчался к чёрному входу, который, в отличие от парадных дверей, ещё не был объят рубиновыми всполохами. В доме было душно, жарко, гарь забивалась в лёгкие, мешая дышать полной грудью. Кашляя и придерживая возле лица платок, Эдвард добрался до лестничного пролёта и буквально взлетел по ступенькам. Третий этаж наполовину сдался в плен огню, но Рочестера это пока мало волновало. Он пробился меж разбитой и обугленной мебели к заветной двери, распахнул её, в буквальном смысле срывая с петель.       Вильфор был там. Стоял возле окна, открыв шторы и в первый и последний раз впуская в комнату своего заточения солнечный свет. Нуартье обернулся на звук, встретился удивительно ясным и осознающим себя и происходящее взором с застывшим на пороге Рочестером. Им даже не потребовались слова: бывший моряк и бывший прокурор просто шагнули навстречу друг к другу и взялись за руки, точно оказались артистами на театральной сцене, спектакль которых подошёл к поклонам. И вместе шагнули в пламя. Рухнувшая балка означила падение занавеса жизней Нуартье де Вильфора и Эдварда Рочестера.       На следующий день, когда особняк полностью прогорел и его смогли осмотреть, даже останков господина и безумца не обнаружили.