Неправильная сказка

      Закручинился царь-батюшка Никодим Еремеич, перестали его белый свет и свобода радовать. Никто в хоромах не ругается, посуду не бьёт, клубники и подснежников зимой не требует, не ходит не накрашенной, потому что кожа должна отдохнуть, не греет постелю, не тратит казну на цацки иноземные (деньгами уже куры давятся, бояре на три рода вперёд натырили, а она всё прибывает), никто не выписывает артистов из-за границы и к Бабе-Яге погадать не бегает. Царь, честно говоря, сам часто бегал, да только врала зловредная нечисть, а деньги брала, словно она — Ванга потомственная. Сбылось только: похмелье после праздника и несварение желудка от блюда модного приезжего повара. А развитие Полстапятого царства-государства по всем пяти направлениям и повышение ума у думы боярской — всё так и застопорилось.       И вот ещё главное: не сватали ему, как обещалось, ни одну путную девку из хорошей семьи. Шамаханская царица была, так она ж из многодетных разведёнок, да и нравом резка, как османская сабля. Лицо зашторено. Вот так женишься не глядя, по правилам, а потом всю жизнь объясняй, что это её гены-васи-пети. И чего доброго родится потом мавр, и мучайся перед соседями, мол, не уследили — загорело дитё.       Вторая, немка-королевна, хороша была, конечно. С такой и в миру показаться не стыдно, и на пиру не скучно. Высока, статна, коса белокурая в кулак толщиной, грудь колесом, но когда напьётся пива да медовухи, да полпоросёнка навернёт… Так местные конюхи краснели от ругани и уроков верховой езды, жопы, кнутами избитые, лопухами лечили, и от баб в крапиве прятались. Что немке «я-я зер гуд», то россейскому мужику срам и конфуз.       Не думал царь, и гадать перестал, а счастье само под руку подвернулось.       Поехал он в соседнее царство, Четвертьдесятое… Да я и сам не знаю, кто чего ужрался и так царства считал! Так вот, поехал царь Никодим на ежегодный юбилей к соседушке Силе. В чём тот силён был, так это девок рожать. А юбилеями он царей холостых к себе заманивал. С Никодимом Силе чисто повезло: осмотрел наш царь трёх царевен на выданье и глазами к старшенькой Василисушке да и приморозился. Стоит и смотрит, словно на ней цветы растут. Василисе двадцать пять уже пятый раз исполнилось, но выглядела хорошо, презентабельно. Никодим и сам забыл, когда первую бороду брил, поэтому не стал гнаться за молодухами, перстом указал на Васю и рука об руку с Силой ударился.       Свадьбу соседушка на радостях сам оплатил и приданое богатое дал, пару местных болот и оврагов от щедрот своих присоединил к Полстапятому царству…       Гуляли месяц.       Нет, начиналось всё чинно, благородно, а потом просто все остальные праздники попёрли: и церковные, и иноземные. А чего ж за чужой счёт не погулять-то? В общем, вернулся Никодим с молодой женой домой, а она ему через пару недель киндер-сюрприз и сделала. Готовь, говорит, свет очей моих, супружник дорогой, детску спаленку, чтобы там столик пеленательный, качели, шведская стенка и всё, что надобно для правильного физического развития с первых месяцев жизни. И никаких мамок-нянек, прививок новомодных — сами дитя воспитаем! Уж больно круто Василисушка запрягла. Ещё не подтвердилось зачатие увеличением объёма талии, а она уже правила свои ввела. Запрет на ругань матерную, курение и тем паче выпивку. Никодим даже похудел, как мечтал, хотя жаль было, что табачок немецкий без дела отсыревал, и медовуха в уксус превращалась — не пил же никто в царстве. У царицы нюх обострился. Выйдет поутру, сердешная, вдохнёт воздуху — и в крик.       — Опять, охальники, на реке самосад курят! Никодимушка, свет ты мой, посылай опричников с батогами! Травят нашу детушку! А по пути, — делает вторую затяжку воздухом, — пусть в сарай к кузнецу Непездре заглянут. Бухают там. Уже литр уговорили! Перегаром сто кубометров кислорода выжгут!       Через битые задницы и гнев царицын Полстапятое за срок вынашивания наследника престола оздоровилось.       В срок родин царь-батюшка таки напился. Свернула кровину Василисушка подчистую: рожать, говорит, буду по новому методу, в воде; крестить дитя не станем, это его будет воля — пусть он к Богу сам придёт и примет его.       Протрезвел отец родной, а его уже к люльке приглашают.       Лежит там, агукает богатырь-лапушка, кило на четыре с половиною, в одной распашоночке — закаляется. Никодим расплакался от облегчения, что не утопили наследника, а Василисушка обняла, в лысинку поцеловала и молвила, что нужно, чтобы царь-отец сам имечко наследнику дал — положено так. Никодим гороскопы посмотрел, бабок послушал, да поплевался: всё у них на западный манер Искандеры да Алексы, Илларионы и Леониды, а хотелось имя русское, веское, звучное — чтобы на душе цветики распускались… а недруг при имени том от страха под себя ходил.       В общем, наивный был царь-батюшка, а может, затмение разума от счастья приключилось, но дал он Яге ещё один шанс. В итоге назвали наследника Павсикакий, зло и бедствия прекращающий. Василисушка крепко тогда приложилась, сначала к мужниному глазу, а потом к бутылке. В монастырь ей Никодим уйти не дал, забоялся один оставаться. Дети ж быстро растут…       Враги и взаправду, прознав про имя подрастающего царевича, крестились и прожекты посягательские рвали на британский флаг, ибо всегда страшились неведомого. А меж тем дитё росло не по дням, а по часам, и познавало окружающий мир.       Отец да матушка души в нём не чаяли, воспитывали, правда, в строгости. Первая карета Павсикакию была только на восемнадцатилетие подарена. В заграницу ещё через год выпустили. Царица втихаря от Никодима сыночка Павликом звала, уж больно остро чадо на имечко реагировал. Одно всех держало: предсказание Яговное — что, дескать, отведёт от земель имяносец беду великую и остановит страшное зло.       Влияние матери, конечно, своё брало — умная и деловая была женщина. Любил её Павлик и старался по пустякам не расстраивать. Понимал, что на хрупких Василисиных плечах много что в Полстапятом держалось. И благодаря реформам царицыным средняя продолжительность жизни в полтора раза повысилась. Количество несчастных случаев свелось к минимуму, а деток уже поголовно в заграничные университеты отправляли на стипендии и гранты. Вон сын конюха на архитектурный с первого раза поступил, это ничего, что батька его до сих пор, как приседает, порку за пьянку вспоминает и подскакивает.       А все ж каждое утро в царских хоромах начиналось с переругивания венценосных мужчин.       — Почто смурной, царевич? Клизма утренняя не пошла?       — Отчего ж вполне себе ничего… Да вот только безрадостно мне, родитель. Чем же я так не угодил-то вам? Где ж вы имя такое изыскали — на сдачу, не иначе! Да хрен уже с моей радостью, какая нормальная царевна за меня пойдёт? Павсикакиевичей рожать? Дозволь имя сменить по-хорошему, а то от короны отрекусь. И в богатыри уйду.       — Что ж ты отца осуждаешь, охальник?! И корона тебе — не бабий ободок: хочу — напялю, хочу — сброшу! — сердился Никодим, а на душе скрипело.       Права была жена, когда просила поменять имечко престолонаследника, да взыграло тогда царское упрямство… ну ладно… самодурство. Ну должен же мужик хоть иногда себя царем почувствовать. Сказал, как отрезал — и быть по сему! Зато сынок уродился на зависть соседям. Статный, пригожий, без вредных привычек, КМС по стрельбе — ни в одну лягуху стрелы по дури не засандалил. Любо-дорого смотреть — отцова гордость по имени Павсикакий!       Поморщился Никодим, и ему имя резало по ушам — так и не привык к прозванию за почитай четверть века, но пророчество Яговны, в тёмном омуте нечистотой всплывшее, покоя не давало и права — отступать.       — А в богатыри, сына, тебя не возьмут! У тебя опущение почки и врождённое плоскостопие!       — С какого это ж ляда, родитель?! Меня при рождении на двадцать баллов оценили!       — Э-ээ-это… они царю польстили, Павсика…       — Батя, лучше молчи! Мне уже застрелиться хочется, да неудобно из лука-то! В богатыри не возьмут? Плоскостопие? В водяные спасатели пойду — работать на Чёрном омуте! Мам, вот вы бы пошли за родителя, коли был бы он какой-нибудь Ананий или Мокий? А? А?!       Никодим соколом на Василису глянул.       — Мать не за имя шла, царевич, а за удаль мою и характер железный. Да, Вась? Вот то-то же!       Царица скептически губы поджала и мудро промолчала. Разговор умер не начавшись, а тревога вползла в душу царя-надёжи и крепко там засела.