Неправильная сказка

      Так бы жили-были не тужили, о внуках начинали помышлять и строительстве Олимпийской деревни, как вдруг нагрянула беда, кликушей обещанная. Затмили внезапно солнце ясное крылья кожистые, опалило землю благодатную огнём пепельным, налетел откуда ни возьмись Змей, не то чтобы невиданный, но позабытый напрочь до легенд и сказаний, и стал разбой чинить.       Да подозрительно как-то чинил: таскал юношей покраше да мужиков, недурных на лицо. Баб и девок будто бы и не замечал в упор. Одна боярынька из высокого терема, сказок начитавших, только о похищении и грезила. Выскочила девка на балкон, руки раскинула, на плечах рюкзак пудовый на первые дни в плену — забирай, мол, меня, ирод! Дракон на крыло лёг, красиво терем обрулил и хорошо огнём не пыхнул — только дымом. Закоптил горе-невесту и был таков, по пути спёр у её батюшки, боярина Спиридона, со двора молодого конюха Вздрогу. Тот по малой нужде совсем немного не добежал. Только упали на землю обмоченные портки…       Отмылась боярская дочка от сажи, написала жалобу на Змея и бегом к царю Никодиму. Дескать, так и так, созрела ягодка — бери и кушай, а супостат морду воротит. А её батюшка в плен еле-еле отпустил! У царя аж глаз задёргался: страну производителей лишают, а этой бесстыжей экстрим подавай. Сама добровольно в Змеевы лапы собралась! Жалобу Никодим не принял. А отцу боярыньки велел дочку выпороть от души и преподать уроки простой жизни в режиме реального погружения в материал.       Сам сел думу думать.       Отчего Змей никаких заявлений не делал, требований не выдвигал? Пора бы уже было объяснить: для чего тырил справных мужиков по всему царству. Про новомодные веяния Никодим из «Полстадесятых новостей» читал — шумел электорат, что на Западе модной стала однопола любовь. Так и что? Без слёз не взглянешь, без плевка не обнимешь. А у Василисы на то другой был ответ: чужая душа потёмки, и, может, чувства у них. Чувства! Такое почувствовать… Царь-батюшка холодел при мысли, что возлюбит его, к примеру, воевода. Так не любовь это, а пытка. И надо-то разик сходить с Афоней в баню, поглядеть на его «головастую булаву», вся любовь и отвянет. Никодим на свои размеры не жаловался — в Полстапятом экология хорошая была, всё пёрло, как на дрожжах, но с Афоней меряться бесполезно даже при царском селекционном пятивековом отборе. Было как-то, воевода, перед лютым боем, сонный, глаз не расшторив, вышел в чисто поле помочиться, встал к рассвету, как обычай велит, и ну орошать траву-мураву… минут эдак десять. Разве ж видел Афоня, что там уж рать противника клином выстроилась? Смутился, конечно… Зато после энтой демонстрации персональной мощи с нападавшей стороны поступило предложение о подписании мира и согласия. Богатырей на Руси много, не одним показателем меряные. Ручищи у Афони тоже будь здоров — у медведя кости затрещат. Ну не супротив же Змея…       Принесли царю кофею да пряников — отказался. Не время живот тешить!       А потом Василиса вплыла в кабинет. Красивая, серьёзная, готовая к войне. Никодим залюбовался.       — Послание к тебе, государь. Двадцать грамматических ошибок. И по краям опалённое. Не иначе Ирод-душегуб отправил!       Царица свиток на стол положила, а царь усмехнулся: прочла и молчит, только глаза синие сверкают, как яхонты. Хорошо, что Павлик в неё лицом и статью. А из Никодима от забот государственных волосы из башки сыпятся, а под мышками и на груди седеют.       Брезгливо взял жёсткий рулончик пергамента, развернул, поглядел на каракули. Писано, как курица лапой, царапины от когтей — конечно, писаря нанять не судьба. Начало, как водится, с приветствия и угроз. Мол, всё пожгу и спалю, мужиков изведу, ежели по добру не договоримся. А чего надо, так и не сформулировал! Крутил Никодим письмо, на свечке грел — никаки тайные знаки промеж строк не проступили. Пока царь утруждался, раздался рёв да гром, и сам Змей Горыныч грохнулся посередь двора, как подбитый. Охрана, знамо дело, со всех сторон повыскакивала с мечами да копьями. Да только супостата энто иглоукалывание только позабавило.       Царь с царицей на балкон вышли. Благо Павсикакий из дому отлучился, месяц уже пропадал черте где в конном дозоре и о напасти не слыхивал, а то бы царевич сейчас волновался змеиную морду от улыбки наглой избавить.       — Ну говори, нечисть поганая, с чем пожаловал? — молвил царь Никодим, брови для острастки насупив. — Что у тебя свербило в заднем проходе, раз ты официального ответа не дождался и сам заявился, не запылившись?       — Ну и дикий вы народ! — Змей осмотрел крылья. — Пошто нет нормальной посадочной площадки на территории дворца? Чуть не разбился к едреням!       — Смотрите, люди добрые, какой фрукт! — взвился царь. — Может, тебе ещё аквапарк и метро отстроить? Говори, почто мужей россейских крадёшь, извращенец?       — Да не ори ты! Нормальный я, правильной ориентации Горыныч! — в доказательство Змей так на царицу облизнулся, что она за сковородкой побежала. — Дай воды холодной испить, запарился я парковаться! Тогда и расскажу о своей кручине.       Выкатили Горынычу три бочонка колодезной водицы, он в три глотки как стаканами их запрокинул, крякнул, рыкнул, рыла утёр, все три, и уселся поудобнее.       — Живы ваши мужики, только зашуганы малость, — голосит в три дэ, аж волосы по телу дыбом.       — Зачем же ты их зашугал?!       — Ну не от скуки точно, царь Никодим. Сеструха моя озверела совсем. Нет бы ей замуж, а она всё в игрушки играет.       — Так мужики наши за куколок, что ль? — всплеснула руками царица.       — Точно! Коллекцию она собирает. А живут мужики хорошо, могу свозить, посмотрите — и домик у них теремком, и приданое у каждого своё и уход — спа…       — Спасибо уж! Давай-ка, сестру приструни, а генофонд на родину возвращай! — царь ногой в сафьяновом сапоге топнул. — Тогда я забуду бесчинства твои и сменю гнев на милость!       Горыныч аж глаза закатил.       — Да я бы и рад, Никодим… У меня самого уже понос и изжога хронические. И ничего не радует. А Скалапендре всё мало! Обещала остановиться, если принесу я ей царского сына. У тебя ж вроде есть?       — Ах вы, супостаты треклятые! Чего удумали! — взвилась теперь уже царица.       — Имя, конечно, у сынка твоего мерзотное, но Скала всё равно по-своему назовёт. А жёнка у тебя что надо! Мадам, вас покатать?       Василиса упёрла руки в боки, прищурилась недобро.       — А покатай, аспид! Я те фюзеляж так отрихтую — сеструха не удумает каким именем тебя окрестить.       Препирались Змей и царь Никодим до первой звезды. Потом Василиса заругалась, что поздно ужинать придётся. Змея накормили вовремя и на конюшне почивать положили, не гнать же гостя в ночь, тем более гроза собиралась. А что, реально нормальный Горыныч оказался — не буянил, скотинок не трогал. Одно дело, посередь ночи живот прихватило с непривычных харчей. Подорвался, заметался… да где ж Змею такого размера присесть, чтоб незаметно было? Как ни крути, а лететь портить воздух надо подальше от столицы. Взмыл Горыныч со свистом, жаль не успел записку оставить с расшаркиваниями и благодарностями… Ну да ладно, этикет отработает, когда вернётся за эксклюзивом. С царевича, говорят, хоть картины пиши! А дома Скалапендра житья не даст — вынь да подай экземпляр ограниченной коллекции.       Узрел промеж дум Змей укромное место, прицелился — и на посадку. Да всё же расчёт на грозовой ветер неправильно сделал, рухнул в аккурат около Чёрного Омута. И вот оказия, ударился оземь шибче допустимого болевого порога и… обернулся в мужика.       Содрогнулась от грохота землица-матушка, посыпались с Синей горы каменья величиной с бычью голову. И на беду аль на удачу Павсикакий с царскими дозорными, домой возвращаясь, разбили лагерь там, где ночью разразилась непогода. Не любит россейский люд грозы и камнепады. Повскакали богатыри, и царевич, вестимо, подорвался, как на гранате. Чует Павлик — запахло палёным и матушкиными ядрёными бочковыми огурцами. Пока дозорные правый фланг прочёсывали, царевич налево решил сходить, меж поваленных ураганом деревьев.       Сделал с полсотни шагов, глядит: диво дивное — три дуба факелом полыхают. А напротив на земле — мужик плашмя кровей чужих, росту огромного, красоты невиданной. Правда, загорелый до черноты, как басурманин, по всей башке вьются чёрные змеи, кожа золотом в отблесках огня светится, мускулатура такая, что закачаешься качаться, а от мощи межпаховой даже завидно стало. Стоит Павлуша над незнакомцем, что делать — не знает: лежит мужик, как мёртвый, не дышит. Лёг и царевич, щекой на широку грудь притулился: стучит сердце богатырское где-то в глубине, еле-еле стучит, будто сказать чего хочет.       Была у дозорных фляга с «живой водицей», даденая на самый крайний случай важных особ спасать. Там несколько капель и было, но даже одной на язык капнуть для чудесного выздоровления хватало. А губы тёмные у мужика сжаты намертво, куда капле проникнуть — воздух и тот не свистит. Павсикакий поискал-поискал волшебну кнопку, не нашёл, заклинания проговорил типа «сим-сим, откройся» — не помогло, за ус бы подергать — так безбородый, как есть иноземец. Делать нечего, взялся тогда царевич за корень жизни того мужика и пару раз передёрнул. Разомкнулись уста сахарные, выпустили тихий выдох, что в могучих лёгких застыл-задержался. Влил меж тех губ Павлик пару капель из фляги. Задрожало тело могучее, грудь завздымалась, зашумело внутри, словно кузнечные меха начали работать.       Сообразил царевич, что руку-то с корня убирать надо, пока не поздно.       А незнакомец уже садится, башкой трясет, руки-ноги осматривает, будто дивится.       — Э как меня приложило-то! Давненько я не перекидывался. А ничего так я… форму не потерял!       — Чего ты «давненько»? — Царевич лазоревыми очами таращится. — Ты чьих-то будешь, богатырь невиданный?       — Ну-у-у… — подзавис Горыныч, — пусть буду итальянских, что ли. Борджиа мы, слыхивал? А я — Арсель.       — Нет, — Павлик широко мечтательно улыбнулся. — А в Италии девки красивые?       Вспомнил Змей про сестру Скалу, поморщился.       — Всякие попадаются. Про твою породу, спаситель, не спрашиваю, и так видно, что весь в мать! — поднялся Горыныч, поискал глазами, чем срам (гордость) прикрыть, да лопухи какие-то мелкие в этом годе выросли — так в горстях и держал.       Потянул его царевич в лагерь, да и там еле одёжу подыскали: всякая рубаха, что не рвалась, то трещала. Наконец, нашли запасное у сына мельника. Тот дородный был, в теле, вот и пришлось впору итальянцу. Портки, правда, на аглицкий манер оказались — чуть ниже колена, типа бриджи, ну тут и не Дом Бурдона, в конце концов.       Наши-то мужики опасливо на Арселя глядели, не знали, о чём с ним и говорить, зато у иноземца рот не закрывался. Павлик всё изумлялся, где тот так русскому языку выучился.       А когда звёзды на небе прорезались, то увидел царевич, что не змеи на голове Арселя, а волосы в странных длинных колтунах.       — Это же сколько надо не расчесываться, чтобы так закошлатиться? — спросил Павсикакий, смелости набравшись.       — Это специально. Сестра-мучительница утворила. Говорит, дреды — это модно и молодёжно. А по мне, дак пусть хоть налысо обреет, только не дурит.       — А дурит чаво? — подсел царевич к Арселю.       И чудо: в ночной прохладе тепло от гостя заморского идёт, будто бы от костра. И знает Арсель много, словно весь мир объездил, говорит ладно и ликом диковен. Вот только всё внутри обмирает от этой дикой красоты — словно отблеск звериного в изгибе рта да в разрезе глаз, и кажется, нет-нет, а зрачок будто змеиный, так и поманит. Сморгнет царевич — пропадает дурман. Веселится иноземец, не иначе как играет с Павлом. Да только царевич тоже не пальцем деланный и не вчера родившись, видел гипнотизёров: в цирке раз, и другой — на ярмарке. Только те фокусы так — забава одна, а тут хотелось смотреть и разгадывать.       Заснул лагерь, прикорнули дозорные, а как храп пошёл, Арсель вдруг улыбку спрятал и молвит серьёзно:       — Ездишь ты, Павси… Павлик, вокруг да около границ царства, а не знаешь, какая напасть приключилась. Налетел откуда ни возьмись Змей Горыныч и повадился красть по всему свету мужиков. Меня тоже схватил, да я вырвался. Не рассчитал, что гад высоко летает, грохнулся, вот из меня дух чуть и не вышибло.       Царевич брови соболиные сдвинул, вскочил, хотел дозорных к оружию призывать, но Арсель удержал. Обнял крепко.       — Не горячись, Павлик, тут на одних эмоциях и силушке нельзя. Змей — скотина здоровая и неглупая, не один век разбойничает. Кольчуга у него твёрже алмаза, дыхание железо плавит, слюна, как кислота едкая.       — Что же делать прикажешь тогда? Как напасть побеждать будем и мужиков возвращать? — Павсикакий аж губу прикусил от тревоги и нетерпения.       А Змей объятий не разжимал, взором потемнел и был странно напряжён. Царевичу бы заподозрить чего, да куда там — дитя дитём. Арсель и сам себя понимать отказывался. Всю жизнь интересовали женщины, а тут вдруг взгляд не может от царевича отвести. И всё-то ему к лицу: и смех, и гнев. Белый лоб хмурит, как Василиса. Улыбается, как Никодим — открыто да ясно.       Отсел Змей от греха метра на три.       — Мысль у меня вот какая. Пойдём мы с тобой тайным ходом в разведку к логову Горыныча. Поглядим что да как, прежде чем ратный люд губить.       — Отчаянный ты, Арселюшко! А ход-то откуда тебе известен?       — Мы, Борджиа, мно-о-ого всяких тайн знаем, ты про тайну исповеди слыхал? Вот — храним. А делимся лишь с теми, кто тоже хранить умеет. Вот ты, царевич, умеешь?       — Конечно! — с жаром воскликнул Павлик. — Рассказывай, царское слово даю, что никому не разболтаю!       — И отцу с матерью? — прищурился Горыныч. — И на дыбе, коль припрёт?       — Да кто ж царевича посмеет на дыбе пытать?! — Павсикакий аж побледнел от такого.       — Ох, Павлик, не зарекайся, — пробурчал Змей, — а ложись-ка спать. До утра часа четыре есть, и мне отдохнуть не мешало бы.       И сморил их обоих, как по волшебству, крепкий сон.