Неправильная сказка

      Свадьба — это хорошо, когда все друзья верные много не размышляют. А тут дружина за воеводу своего закручинилась. Понятно, что когда женишься, не предполагаешь, в кого красна девица опосля ЗАГСа и пары лет совместной жизни обернётся… Тут же сразу невооруженным глазом видно — Драконица! А если счастье сильно очи застит, то посмотри на мать её, на папку, на брата неправильного и одумайся, пока не поздно!       Плюс, конечно, что у армии Полстапятого царства появилась поддержка с воздуха и личный шаман на полставки, но всё равно поосторожнее нужно с нечистой силой. Плевать через левое плечо слюна заканчивается! Опять же Яга роднее была, а энтот правнук — мутный какой-то, и кот его подозрительный, хоть и шибко учёный. Прописались они как-то махом в царском дворце с пометкой: «Ремонт в избушке на курьих ножках». А кто его делает, коли оба хозяина в чужом доме проживают? Афоня в облаках летает со своей зазнобушкой, а дружина беспокоится, знамо дело, как там дальше в неравном браке-то сложится. Афоня — сирота, батюшка с матушкой до такого счастия не дожили, некому чадо вразумить, а друзей он не слушает. Скалапендра его от себя почти не отпускает, в походы да на собрания — только при наличии вызова с места работы да с печатью самого царя. В баню и на рыбалку вместе ходют. Усталый Афонюшка последнее время, где не присядет, там и дремлет. Явно гюрза эта всё через постель делает. А воевода крепок и воспитан хорошо, на бабу не пожалуется. Скала вон как захорошела, не скандалит, ковров не жжёт, колец не требует, милым другом лишь счастлива. Да вот только сердца дружины не каменные, они яйцами чуют!       За три дня до свадьбы пришло письмо от Скалкиных родителей, мол, мы в деле, хоть ещё от шока не оправились, и вообще, что с нашей стороны требуется, кроме согласия? Что дарить молодым, чтобы не повторяться? Никодим и Василиса отписали чинно-благородно, что подготовку почти закончили, нужен только профессиональный тамада и фейерверк. Под праздничный салют Горынычи подписались, а вот с тамадой сложнее: не все полстапятовцы тёмный юмор да шутки одобрят. Пришлось Баюна просить, хотя предчувствие испытаний великих было. Взяли с кота честное слово, что самодеятельность будет щадящая, одобренная Минздравом, и краснеть за неё не придётся. Баюн подтвердил, что он кот, а не скотина какая, и нормы приличия соблюдать обязуется.       Горынычи-старшие в аномальной зоне, именуемой «царский двор», как ни старались осторожно парковаться, оземь всё же шарахнулись… Одели их сразу в заранее приготовленное. Предположение было, что яблоки и яблони — одного поля ягоды. Так и вышло. А оно и к лучшему. Знамо дело, людей на свадьбе проще накормить, чем Змеев, да и говорить приятнее, не чувствуется, что постоянно на мокром сидишь.       Матушка у Скалапендры очень милой женщиной оказалась, Василиса с ней прямо задружила. Но доча больше на отца была похожа. Подружек у невесты отродясь с её заскоками не было, поэтому пришлось девичник с мамой и тётей коротать. Да ещё Яго к ним прибился, сказал, что женску тяжку долю как никто понимает. Подпили бабоньки вишнёвой наливочки и начали истины про супружескую жисть выдавать скрепя сердце — надо же Змеюшку хоть немного приготовить. А та всё изумляется.       — А у нас с Афонюшкой не так да не эдак.       Мама Софья сразу дочкины познания на перо да в закладки, а вот у царицы к царю вопросы появились не в бровь, а в глаз. Они ж с воеводой погодки, как-никак, а такие разные жизненные позиции. Яго только прихохатывал, а его тоже тревожило неминуемое. Кощеюшко должен был вот-вот вернуться, а тут половой конфуз. Отвлёкся Яго от думок лишь на время, пока девочек гаданиями всякими и заморским покером потешал, потом царственных женщин спать уложил, а сам сел на златое крыльцо трубку покурить да на звёзды посмотреть. Всё в мужском теле ладно, в некоторых случаях даже удобнее… И руки сильнее, и поправиться не грозит от лишнего пирожка после шести, и лифчик не давит… Да вот только в бабе хитрости больше — шарму да мудрости житейской. Привык Яго к этому за столько-то лет в женском обличие, опять же, Кощей — мужик-ретроград, заграничные попущения не одобрял особо. Кот рядом присел, звёздочки из конфетной фольги вырезать к конкурсам, да так ловко и споро, и не скажешь, что у него лапы. Слушал Баюн, как волшебник непутёвый вздыхает, и у самого в животе крутило. От Кощея и ему достанется, что за бабкой не доглядел. Вот что за нелюди! Нет чтобы отношения оформить и жить душа в душу, нет же! Девок ему молодых подавай, а Яга так — запасной аэродром. Как очередной Иван кости намнёт, да три ребра сломает, так и мчится Кощей в избушку на курьих ножках. Лазарет души и тела! И такой примерный мужчина сразу делается лет на десять, пока вожжа под хвост не попадёт. У Яги терпения на тысячу лет, другая баба бы послала на небо за звёздочкой, а эта обнимет, приголубит, баньку истопит, будет готовить всё полезное для костей и суставов. Кощей отогреется, здоровье поправит, перья распушит и опять в чужие «во саду ли в огороды». А Яге — сиди у оконца и жди, когда старому козлу опять рога пообломают. И не сделаешь ничаво. Сама присушила однажды намертво, сама теперь и любит такого!       — Хватит курить, пепельница старая, да спать иди! Тебе ж завтра помятой и с перегаром быть нельзя, ты ж ассистентка моя! — Баюн все блёстки в короб поссыпал и вытолкал Яго с крылечка до спаленки. Долго рассматривал уснувшего. Конечно, симпатичный мужик получился, тонкий, большеротый, ласковый, да вот только… От хорошей ли жизни бабка омолаживаться бросилась? Мужика беспутного хотела остепенить, себя не пожалела, а вышло — что вышло. Да пусть только Кощей попробует Яго обидеть! Шваркнется Баюн оземь аномальную, может, станет тигром саблезубым или, супротив кошачьей природе, к примеру — кентавром! Главное, чтобы конечности передние остались, чтобы по хозяйству крутиться. С этими мыслями Кот погладил галстук-бабочку, три бигуди на хвост накрутил и свернулся калачиком у Яго в ногах, костяную ноженьку греть. Говорят, коты всякую хворь собой лечат. Народная медицина, конечно, та ещё чёрная дыра, но тут затрат особых не надо. Ты спишь рядом, а хвороба уходит.       Никодим, воевода, Агрипп Горыныч, царевич и Артамон после мальчишника очнулись в полночь в Тихой заводи с русалками. К хвостатым девкам их мудрый кот спровадил от греха подальше: даже если руки и распустят — беременностью не закончится. Русалки похихикали, но побожились, что провокационные картины ни с царя, ни с Горыныча не писали. Царевич с Артамоном уже не в счёт были, этой парочке русалки с самого начала не интересны были. А воевода вообще истуканом у берега простоял — Скалапендре даже мыслью шальной не изменил. К нему самую красивую сирену засылали — бесполезно, окаменел мужик, как на посту у царского знамени. Сирена аж охрипла, а у Афони ничего в её сторону не дёрнулось. Русалочки переключились на остальных — и молодцы девки озёрные: даже Павлика и Артамона на салочки развели и пощекотали. Зацелованные мужики искупались напоследок, рассолом отпились и вернулись во дворец. Рыбой от них сильно пахло, пришлось ещё и душ принять, тела благовониями умастить, чтоб потом в постели к жёнам лезть. Да только те спали сладко да крепко, девичником измотанные. Василиса, правда, во сне слова странные говорила, от которых царь-батюшка даже покраснел маненько. Гладил он Васеньку по голове да шептал:       — Конечно, мин нет, нету их, окаянных. Откуда ж им взяться-то, матушка-царица?       А вот у Агриппа Горыныча жёнка мужа ждала… и как он на головную боль не ссылался, а пришлось ему испытания на минном-то поле проводить. Благо дело, свадьба не с раннего утра планировалась.       Отоспались венценосные особы и принялись лица огурцами обкладывать, пудрить да помадить. Кот с Яго и самобранкой столом с утра занимались, скатерть столько новых блюд наготовила, что ни в сказке сказать, а диплом получать. Царь, правда, смурной был, отправил часть дружины прямо в праздничных рубахах мины в округе искать, о которых царица испрошала. Непорядок, если теракт замысливается. Яго прихихикивал да помалкивал. У Скалапендры нервы разыгрались: причёска не та, платье из моды вышло за неделю, и вообще, что за блажь штамп в паспорте? В Европе давно гражданским браком живут и не парятся. Матушка и тётя Василиса с ног сбились. Пришлось звать Яго. Тот даром убеждения обладал и набором лекарственных средств.       — Невесту будем выкупать, али как? — спросил Кот Агриппа и Никодима. Тех заметно передёрнуло: вспомнили свои свадьбы и страдания. — Афоня — мужик русский, ему испытания не страшны, а на Руси традиции — сила незыблемая.       — Ну ежели злобствовать сильно не будешь…       — Два-три этапа не больше! Интеллектуальные! — Кот поправил «бабочку», позолоченные усы и в них добавил еле слышно: — Да и Змейке надо немного в мужика свово поверить. А то всё больно легко обстряпалось.       Горыныч для дочкиного жениха припер костюм заграничный, праздничный. Глянул воевода — перекрестился. У кафтана спереди ткани, как украли, сзади длинно и по форме как хвост у ласточки. Штаны — весь срам в облипку. Русскому мужику надо, чтобы проветривалось всё, кровь хорошо циркулировала, и чтобы не сразу заметно было, что… малость заинтересован. И тут же никакой загадки — отгадка сплошная. Но тестю же в придури не откажешь. Почти приказ, и деньги немалые плочены. Вздохнул Афонюшка тяжко, напялил шмотки амстердамские, кудри смоляные расчесал, бороду и брови топором подбрил-подровнял. Красоту мужика россейского никакими камзолами не испортишь! Замечтался о Скале своей. Платье ей тож из-за Синих гор выписывали. От запчастей тогда Афоня чуть мозгами не двинулся: корсет, плюмаж, фижмы, декольте. Зачем столько пялить, когда достаточно сарафана да богатого кокошника? На шею монисто да серьги в уши. Кого удивлять-то? Ну да ладно, раз ладушке приспичило блеснуть — пущай! Афоня уж расстарается! Никодим долго на воеводин наряд смотрел и жмурился. Потом посоветовал кушак повязать и концами спереди прикрыться, а то в церковь могут не пустить.       Василиса, в свою очередь, о платье Скалапендры сильно сокрушалась. Прям очень-очень. Где это видано, так при народе заголяться при живом-то муже? А Змейка и сама не рада была. Обняла её Василиса.       — Ну чего ты, Скалочка?       — А вдруг… он изменится?! Вдруг така любовь опосля церкви на нет сойдёт?       — Чего это вдруг? — царица руками всплеснула. — Ты ж его любишь? Любишь! И он тебя вон как любит, я и мин таких не знаю. Да ещё и сирота круглый — свекрухи не будет.       Скалочка глазами захлопала.       — Шучу я! — улыбнулась царица. — Не в свекрови дело. А в любви да уважении. Он же и происхождения твоего не убоялся, так полюбил. Значит, готов к последствиям. А перемены, они ж просто так не случаются. На месте ничего не стоит!       Яго стоял за резной колонной да вздыхал. Всё Василиса правильно говорила, лучше девку перед ЗАГСом и не успокоишь. А Скала в заграничном наряде всю стать потеряла. И чего все на энтой моде помешались?       — А вынимай-ка, царица свет Василисушка, тувалеты да сарафаны свои. Будем, девки, нормально платье подыскивать! Чтобы глаз радовался, и попа не потела!       Собрался люд честной глазеть на воеводин выкуп. Да только Афоня упрел в смокинге уже на десятой минуте. Приготовился песню под окнами терема затянуть, набрал воздуху на распев в могучую грудь, чтобы грянуть до самых небес, а пуговицы на пиджаке взяли и поотлетали к едреням. Кушак тоже смотрелся ни к селу ни к городу. Плюнул Афоня, в пол Агриппу поклонил с сердешными извинениями и в русское родное переоблачился. Горыныч-старший разницу увидел и не подумал на зятя обижаться. Вот только как доченька в кринолине заморском будет рядом смотреться?       Афоня песню разудалую допел и перешёл к следующему этапу. Отпечаток любимой ножки сорок первого размера сразу угадал, и царёвой ноги, и трёх дружинников — шутку оценил достойно, да только энто задание для военного человека — тьфу и подтереться: и не такие следы читать в ратной службе доводилось. Одна история про одиннадцать белок, что повадились набеги чинить на самоцветный склад, чего стоила… Пихали камни в скорлупу из-под орехов — видно, сказок начитались.       Следующим этапом подвели жениха к столу, где среди прочих лежала личная Скалина вещица. Поглядел, вспомнил, улыбнулся и на молодца, рядом стоящего, указал, которого Горыныч когда-то для сестры скрал. Поржал люд честной и прохождение засчитал.       Кот невестины достоинства перечисляет, глазища горят, усищи топорщатся, гнёт цену немалую. Достаёт Афонюшка три зарплаты и две тринадцатые премии, набор золотой ложек и вилок, килограмм яблок молодильных и флягу с живой водой. Всё добро готов за лебёдушку свою отдать, ничего не пожалеет. Орёт люд честной:       — Ай да жених! Ай да молодец! Отдавай девку, кот! В хорошие руки!       Баюн глянул хитро.       — Руки-то хорошие, глаза соколиные, а сможет ли он любящим сердцем узнать?       — Смо-о-ожет! — кричит народ и напирает, что ещё котяра придумал. — Хватит, стервец, испытывать! У него сам царь свидетель! Не томи! Да и пора в церковь ехать!       Поднял воевода ясны очи на царское крыльцо и замер. Украшено крыльцо, цветами увито, а завитушку одну проглядели, облупилась позолота —непорядок! Три ставенки вон на худых петлях висят! Куда завхоз царский смотрит? Ещё и девка из царициных покоев наполовину из окна высунулась — на невесту смотреть, за энту хлипкую ставенку уцепилась. Сарафан жеж нарядный такой на ей, залюбуешься-задивишься. А в это время трубачи в трубы затрубили, девка с испугу и дёрнулась… Вывела царица Василиса за руку невесту в фате да чудн’ом платье, что юбка в профиль еле в двери парадные пролезла. Ну да и ладно, Скалапендре ведь что ни одень — всё к лицу! Скосил глаза — виснет на ставне дурная девка… Вот и результат недогляда завхозьего: сковырнулась и выпала, подолом зацепилась за чёй-то — от страха и кричать как забыла или просто забоялась свадьбу потревожить. Висит и молчит, как гирлянда какая. А народ-то теснит, ждёт, надо идти к невестушке, руку подавать, чтобы с крылечка в такой юбке без последствий спустилась, кубарем не скатилась. А у девки на окне уж подол трещит! Зашлось сердце у воеводы: что ж её, окромя него, не видит никто?! Поползла по виску капелька пота… не по христиански как-то мимо чужой беды глядеть. Вот же непутёвая, так ведь и Скалочка у него чудить горазда!       — Обождите Христа ради, люди добрые! Подмогну и вернусь сию минуту! — вскричал Афоня, в пол поклонился невесте и бросился под окно дурёху ловить.       Тут девка и сорвалась… прямо в воеводины руки. Смотрит Афонюшка, а это Скалапендра его за шею обнимает, в уста целует. Как же это так?! Когда такой обман учинили? На Скале сарафан дорогой, серебром да золотом по бело-голубому расшит, кокошник по-богатому каменьями убран, словно шили его на царицу. Вспомнил сердешный, что в энтом наряде замуж Василиса выходила. Только Скале он чуть ниже колена, ну ничаво, никто ж не знает, куда моду завтра занесёт! Может, и Россея слово в ней веское скажет. А так оно и толковее: сразу видно, кривые ноги у девки али ровненькие — не прогадаешь!       А в кринолине кто ж?! Глядь, а это матушка Змейкина фату сымает, Агриппу руку протягивает. Народ честной загалдел:       — Ну и кот! Ну и царицы! Ну и затейники! Вон чо удумали!       Царь аж расплакался, глядя на Скалапендру, какая ж ладная девка вышла и покладистая, хоть и змея потомственная. Хорошо детей Горынычи воспитали, если в общих чертах. Вот только как быть с…       Посмотрел Никодим на сына и Артамона, те стоят и палятся, пальцы переплели, орут в голос да в одну масть.       Агриппу, понятное дело, спокойнее, дочь-то по-человечески окольцевалась, и вообще он же Змей — хоть и огнедышащий, да холоднокровный, а у царя сыновний каминг-аут почву выбил из-под ног. Но пришлось сделать вид, что всякое бывает. Но не у всех проходит… Поживём, ладно, хлеб с солью пожуём, а там и видно будет.       Поговорить, что ли, с Артамоном, как со взрослым Змеем? Он-то к женщинам был неравнодушен, а как Павлушу встретил — головушку потерял. А царевич, хоть и говорит, что со слабым полом гулял, так свидетелей нет подтвердить. Выходит, есть шанс, если встретится ему путная девушка — а уж Никодим расстарается, — встанет Павсикакий на правильный жизненный курс. Вон Василисушка какая ладная да пригожая! Как её можно глазами пропустить?       Портить настроение сынам Никодим пока не стал, да вот Артамон всю тоску в царских очах прочитал. Как такое скрыть? Единственное дорогое чадо, наследник и опора. А как его на царство, когда в супружниках мужик прописался?       Мировая пресса умаялась сорок да уток гонять! Отгуляла свадьба весёлая всего лишь недельку, а все баяны на Руси, какие были, порвали, гусли в гитары спьяну перенастроили, а как назад вернуть — не вспомнили. Выпили из погребов всё, что лилось, даже молодую брагу, что только играть начала. Успели новую поставить на еловых шишках и топоре — уж что нашли, а у Яго рецепт был универсальный — и её уговорили, правда, тоже не вспомнили потом, понравилась али нет. Бабы и девки под шумок юбки укоротили — чем они хуже Змеевой дочки? И ноги не хуже! И лето на дворе. И когда в огороде около грядок окорячишься, муж мимо не проходит… Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!       Украсть невесту так и не рискнули. Воевода лютее Цербера подходы охранял, а когда храмцузский посол, упившись, на танец Скалочку пригласил, так дружина Афоню еле удержала от членовредительства. Посол на две головы ниже оказался, но ничего: обнимал под коленки исправно и вальсировал на зависть всем. Жаль, потом упал как-то неосторожно… в свою карету, открыть не смог, поэтому домой резко засобирался.       А сколько сеновалов и стогов до основания разровняли! А тостов понапридумывали в копилку! День с ночью перепутали, а яства на самобранке всё не кончались. Она изгалялась, как могла, но когда дошла до корейской кухни, свернули ее на хрен, и баб к печам отправили пельмеши да картоху варить.       Фейерверк грянул внезапно… Агрипп спьяну поспорил со служивыми, что стрельнёт он огнём посильнее да подальше, чем Царь-пушка. Попёрлись проверять, а там Артамон с Павсикакием уста сахарные поцелуями ублажают да руками оглаживаются. Места другого не нашли — кто во время свадьбы палить из пушки задумает?! Забыли про широту русской души и нетрезвый азарт с подвыпимшим героизмом. А тут… змеи и мужики, как дети, ондинаковые… Горыныч-старший, осерчав, вмиг Змеем обернулся — выходит, семейное это у них — да и пыхнул на склад с китайскими шутихами отеческим разочарованием. Как с церквей да теремов купола и маковки не поотрывало — Господь, видно, уберёг! А так народ и покричал, и побегал, и покаялся во всех грехах, и протрезвел, что уже необходимо было. Никодим дружину пытал, что Горынычу не понравилось, так те молчали, как рыба об лёд. Да царь и сам заподозревал. Всё Полстапятое уже знает про Артамошку с Павсиком, пусть и Агриппа привыкает. Утихомирили отца Змея дочка с женой, долго убиваться не позволили. Скалка внуков пообещала, жена… ну, договорились, в общем!       Как остановились свадьбу гулять — никто не понял: вроде жать надо было и сухофрукту сушить. Разом как-то все разбрелись по рабочим места, и потекла жизнь Полстапятого царства-государства по-старому, проторённому.

****

      Обдумав думы невесёлые, собрался Артамон по холодку часов в пять утра, насмотрелся на любимое лицо спящего царевича, подушками обложил, чтобы с ложа не скатился, и собрал минимум вещей в котомку походную — три зубные щётки. Зачем много брать, коли жить не хочется? Интересно, а в монастырь примут, если очень попросить? А можно в Собор Парижской Богоматери податься, вместо горгульи на крыше сидеть. Окаменеть бы так же, чтобы в груди не выгорало. Но надо и о Павлуше подумать! И о ответственности перед отцом с матерью…       Кашель строгий, укоризненный за спиной отрезвил, как добрая хворостина по заднице. Артамон аж подпрыгнул. А это Яго трубочку табаком набивал, садился на крылечко да по бабьей привычке кутался в платок.       — Хуже детей малых Змеи пошли! Помнишь, что тебе про любовь говорил? От неё не сбежать, как ни пытайся. Она ж не болезнь, не наказание. Не должно так быть совсем. Любовь цветами по земле расцветает, порождая радость великую.       — И детей! — мрачно рыкнул Горыныч. — А мы с царевичем так не извернёмся «расцвести».       — Так и детей Бог по-разному нам посылает. Кому из чрева народится, кому в корзине под кустом найтись. Вон сколько сироток ходит по Руси! Да взять не каждый решится — побоится. Вдруг дитё от худых родителей, вырастет разбойником али лгуном без совести… Вот то-то!       Горыныч мешок на шею повесил, тока лямку удлинил, чтобы не придушить одну из голов… Ну и куда он намылился, когда крылья тут остались? На себя зла не хватает, конечно, но для оборота маловато. Яго опять же укоризненного взгляда не сводит. Хорошо ещё Кот на совесть давить не вышел, устал, видать, сильно генеральствовать на свадьбе.       — Ну лети-лети, — Яго закурил ароматный табачок.       — Ах ты паразит-то такой! — раздалося над головой. — Так двор задымил!       — О, Василисушка-то, видать, понесла-а-а! — разулыбался Яго. — Ну, ждите возврат «сухого» закона и… Та-а-ак, мне в лес Дремучий пора. Мухоморы поливать. Я ж без курева не смогу, хоть до смерти испор’ите. Дурная привычка, курю с тринадцати лет. Я ж тожить сирота, Артамоша. Рос, как Маугля в лесу, жизнь познавал.       — А ты куда, сынок, собрался ни свет ни заря? — царица косу быстро заплела. — Что удумал?       — По неотложным делам надо смотаться, несравненная.       — Ты мне зубы не заговаривай, не вчера родилась! — нахмурилась Василиса. — Никодим что резкое сказал?       — Не говорил, да я сам уразумел, матушка. Во грехе живём. Не посадит царь Павла на трон, не рискнет честью государства.       Царица хоть и супила брови, да молвить не могла, понимала кручину Артамона да мужа своего.       — Я царевича соблазнил, как ни крути, мне и думать надо!       — А когда ты у меня мазь для своей задницы просил, кто кого склонял-то? — ухмыльнулся Яго, а матушка раскраснелась жгуче. — Равноправие у вас, Змеюшко, вот так и решайте разом. Ступай к своему разлюбезному да ложись спать. Ещё часа три можно. Петухи же всю пьяную вишню из наливки склевали — спать до девяти будут, не мяукнут. И Баюн где-то пригрелся, доискаться не могу.       Махнул Горыныч рукой и вернулся в опочивальню. Павсикакий у оконца приоткрытого стоял, губы кусал. От маменькиных воплей только мёртвый не подскочит, это у батюшки иммунитет к таким побудкам.       — Ну, говори, свет мой, почто меня оставить хотел? — царевич руки на груди сложил. Артамон обниматься полез, да Павлуша шибко надулся. Змей его и так, и эдак обхаживал, ластился, пока не поклялся на веки вечные больше фигней не заниматься и в любви их не сумлеваться. А в наказание царевич ему сто отжиманий назначил и в выходные мамам на даче помочь облепиху собрать.       Ах да! Ещё носки стирать… кажный день и ноги побрить.       Залютовал в общем и целом…       А царя и наказывать не рискнули. У него на ближайшие девять месяцев этих наказаний по пять штук в день будет. Это если без токсикозу у Василисушки. А ежели ей тошно будет, то царю беготни прибавится. С Павликом когда она сердешная ходила, огурцы малосольные бочками улетали, сразу было понятно, что мальчика ждёт. А нынче икру вареньем заедает! Это ж… кого ж ждать-то? Баюн ляпнул про двойню без подготовки, царь на радостях в обмороках часок пролежал.       Смотались из Полстапятого все, кому свобода дороже правил была, да опять же, обещали вернуться по первому требованию. Горынычи в земли свои вернулись, и Павлик-царевич с Артамоном с ними увязались, было там чем заняться. Яго с Котом забрали с курорта просушенную Избушку на курьих ножках и вернулись в родимую чащу — чуяло сердце Яго, что мил-друг скоро у порога постучится, а порога след простыл. Да и мало ли, клиент какой прибудет, а Яги на месте нет? Фирма старая, до сей поры без сбоев работала, хоть и с жалобами. В родимой сторонке Леший и Кикимор, по самобранкиным харчам скучавшие, встретили, и как за стол сели, сутки безвылазно завтракали. А на второй день и время обеда подошло. Баюн, с дороги отдохнумший тремя порциями щучьей ухи да расстегаем, завёл обещанные речи про свадьбу воеводы, про «двойной залёт» царя Никодима, да про любовь, дороже которой ничаво в свете белом и нету.       Нечисть лесная только руками всплёскивала — чего только у людей не бывает! А чего не может быть — понапридумывают Сказочники всякие! Не сидится им! Им бы тако счастье — в Горыныча влюбиться!       А может, нечего чужое счастье да выбор судить? Своё берегите! А правильное оно, или нет, время покажет, а рассудит Бог.