Неправильная сказка

      Восемь месяцев прошло, как громыхнуло Полстапятое государство толерантностью царской на весь белый свет. Горынычи-старшие не успели с крыльев пыль пустынь Египетских отряхнуть, а их дочура уже обрадовала по-крупному. Отец хотел сына спросить, да его и след простыл. Никодим Еремеич Змею-куму три бочки мёда в кажну глотку влил, перед тем как сказать, с кем «простыл» след Горыныча-младшего. Утешились родители, чем Бог послал, Змей — дочкиным непридуманным счастьем, а Никодим — новостью негаданной. Травки у Яго больно забористые оказались: после ночи супружеской Василиса «потяжелела» и, по прогнозу, на целую двойню. На радостях никто про Артамона и Павсикакия особо не заморачивался, это только пресса иноземная судачила. Папарацциев засылала, награды за картины из интимной жизни парочки сулила. Да только пока рисовать начинали, смывалися Змей и царевич с глаз долой. И всё в какие-то мероприятия мудрёные.       Откопали планы Кощея и возобновили поиски нефти в землях Горыныча. Горючу жидкость не нарыли, а вот месторождение железной руды надыбали. Заработали кузни в обоих государствах, укрепляя мощь россейскую. Из Гниль-реки начали производить универсальный растворитель-очиститель, всякие пятновыводители. Яго экспериментировал, куда песок с земель Горыныча девать окромя оформления речных берегов. Все сроки просрочил, инвестиции извёл, пока наскоряк не смешал песок с содой и гашеной известью — сон ему был вещий аки Менделееву, — а Артамон в сердцах огнём полыхнул. Расплавилось всё к едреням, а остыло в диковинное стекло. Так в Полстапятом ещё одна мануфактура при кузницах организовалась. Только печи плавильные отстроили.       Горыныч и Павсикакий трудились во благо обоих царствий и уже собирались в очередную экспедицию, как вдруг от царицы замордованный голубь прилетел с письмом: «Вот-вот начнётся!». Как будто это Змей и царевич во всём были виноваты. От мамы это «вот-вот начнётся!» пятый раз за месяц прилетало. Но робята решили путешествие отложить и ехать в столицу. Как всегда дела нашлись, закопались со сборами да подарками, порешили лететь на Горыныче. Долго Павсикакий не мог любимого разозлить-разгневать, что не скажет — смех и умиление, Артамоша сразу с поцелуями лезет, а потом и стог сена недалеко. После утех любовных, конечно, не до полётов. Сказано же — закопались! Друг в друга — по уши!       Наконец собрались, думал царевич, подумал, да и ляпни, как хорош собой был герцог амстердамский на приёме. Пшшшш… и на Гореньке хоть блины жарь! Психанул, раскалился и превратился. Обнял Павсикакий все шеи по очереди в рукавицах сталеварных да плотном фартуке кузнечном, приголубил.       — Никого как тебя не любил и не полюблю! — успокоил жар, дал встать на крыло и полетать маненько. Потом навьючили Змея аки верблюда, царевич на спине пристроился, и махнули с утра по холодку в Полстапятое. Время золотое — сентябрь благодатный! Из дубрав духом грибным да ореховым прёт, из садов фруктами сладкими да мёдом. Заготавливают продукты на царицыны родины да на месяц всенародного праздника. Гостей же понавалит «порадоваться»!       Пока летели, Змей и царевич нашли в беспокойном хозяйстве где руки и головы приложить. С тремя остановками добрались к ночи. Сели от греха за пределами дворца в родимых стогах. В человека Змей легче оборачивался, стоило Павсикакию ласково лазорево посмотреть да по горлу рукой провести —и готово!       Ворота им открыли сразу же, охрана царская сна не знает. И царица их встретила, что в полночь вкусняшки на кухне подчищала. Царевич матушку еле обнял, та молодым порадовалась, особливо тому, что Горюша змеюг с башки вывел и нормальную причёску сделал, посмотреть любо-дорого. Велела Василиса их в опочивальню проводить, а сама лебедушкой поковыляла в царскую спальню. Там Никодим без задних ног отдыхал, утомившийся за день прихоти жены исполнять. Василисушка будить царя-батюшку не стала, откатила к стеночке и легла. Покряхтела, поворочилась, сердешная, да и приснула. Да вот недолго, чуток ведь материнский сон. Пробудилась в трепете: то ли стоны, то ли рычания по коридору разносятся. Надо проверять, растолкала Никодимушку, а он невменяемо промычал и даже глазок один не открыл. Взяла царица приспособу для лапты, а по-простому крепкую палку, и пошла выяснять, кому ночью не отдыхается. Добралась до опочивальни сыновьей и чертыхнулась. Как есть оттудова стонут, охальники, не стесняясь на все лады.       — Давай посильнее, свет мой ясный… тааак… ещё… мочи моей нет… погрубее сожми, что ж ты нежничаешь… вот так… всей рукой до локтя.       — Да я и так навалился и давлю… так и кожу попорчу, а коли следы останутся, Артамош?       — Оооох… дааа, так! А эту хрень вынимай уже!       Царица не выдержала — эдак перебудят весь дворец камасутрой своей! Красней потом перед слугами! Радовалась Василиса, что сама пошла, а не супружника отправила. Рожавшую бабу разве легко напугать? Глядит сквозь пальцы растопыренные, а царевич с Артамоном на постельке-то, Павличек сверху, руками спину Змееву растирает, да занозы вынимает.       — Мам, ты чего всполошилась?       — Дак как тут спокойной усидишь, паразиты вы! — в сердцах прикрикнула царица. — Чего это с ним?       — Рано обратился, сердешный, и голяком со мной и подарками на спине ухнул в стог.       — Ох ты, батюшки! — тут и царица засуетилась помогать, пальцы и ногти тонкие, умелые, они быстрее загорелую задницу от заноз освободили. Потом царевич Василису до спальни проводил, в белый лоб поцеловал и в ладони. И спала государыня, как младенчик, до самого утра.       А Павсикакий вернулся назад. Змей блаженно растянулся, мышцы расслабил… да вот зашёл царевич, и сразу лежать на животе неудобно стало. А свет очей его уже подобрался, спину широкую целует.       — Потешимся, Артамош? — шепчет на ухо, зубами прихватывает, бёдра гладит. — Коли ты у меня травмированный, я… сам всё сделаю…       — Чевой-то я травмированный?! На мне ж как на собаке — погладишь и заживёт! — А царевич уже исподнее снимает — душу вынимает… Змей сцапал его и зацеловал всего сверху донизу, до таких стонов довёл, что Никодиму студенческие годы беспутные приснились, когда он в немецких краях загулял.       А молодые тешились и так, и ладом, благо маслицем лавандовым запаслись. Иноземное средство, наиценнейшее, от него ощущения меняются, а то Павлику до сих пор казалось, что его ласково на кол садили… А с маслицем неприятности уходили, и накрывало так, что горло болело от частых вздохов-выдохов, трясло всего, пальцы на ногах поджимались, а жар Горюшкин весь как есть в царевича входил. И казалось Павсикакию, что ещё несколько толчков, и за спиной его крылья раскроются. Кричал, сердешный, остро и сладко и взлетал! И только потом его Змей догонял, до дна выпивая с губ и крик, и стон, и желания.       — Спим, свет очей моих? А то я второй раз полог тушу, скоро пожарные с каланчи углядят. Нам тут только пожарных не хватало. Сыт ли ты, утешен?       Царевич потянулся сладко, истомлённо, ноги до сих пор не съезжались, и меж них горело.       — Утешен! — молвил Павсикакий хрипловато и улыбнулся, сверкая белыми зубами, лёг любимому на каменное плечо, и показалось оно мягче пуховой лебяжьей подушки. Змей его рукой обнял и в золотую макушку поцеловал. Знал царевич, что спать его богатырь будет два дня и три ночи, только потом очнётся отдохнувшим. Дай бог, матушка с родинами дотянет, а то и сразу на праздник!       Уснул Артамон, завздымалась могучая грудь, а царевичу сон не шёл. Думал он о разном, а особенно о том, что случись в их жизни всё, как в нормальных сказках писано. Был бы Горюшка злодеем-душегубом, и пришлось бы Павсикакию его… Чур-чур-чур! Придумается же такое!       Обнял царевич Змея покрепче, влип кажной клеточкой и решил найти самого лучшего писаря, чтобы сказку эту для вас написал. А уж что Павсикакий в голову втемяшивал, то до конца доводил! А то как бы вы всё узнали и подивились?       Вот то-то же!       Да надо бы ещё про закрепление отношений подумать. Год уж вместе. Вспомнилось Павлику, как гуляли на свадьбе воеводы и Змеевой сестры, аж разулыбался.       Это ж на целую главу рассказ!       Ладно уж, слушайте!