Крейг

      Отель «Императрица» выдержан в белых и бледно-розовых тонах с небольшим добавлением золотого и блёклого фисташково-зелёного. В дверных проёмах холла — плюшевые гардины цвета сухой розы. Стойка ресепшена — из светлой древесины, возможно, ясень. На мраморном полу — светло-зелёные ковровые дорожки.       Я поднимаюсь на узком — две персоны максимум — лифте на последний этаж, в двухуровневый номер с балконом и видом на окрестные островерхие крыши. Выше — серое февральское небо, бледные лучи не особо стараются рассеять облака, скупо подсвечивают вдали композицию из громоздящихся туч. Внизу — тёмная, застывшая вода грахта. Залетевший с залива баклан расправляет крылья на торчащем из воды столбике, гнёт шею, как какая-нибудь фантастическая горгулья. Отсутствие привычных стаек велосипедистов придаёт городу опустошённый и настороженный вид. Всё словно замерло в нерешительности. Декорация, копия, помещённая в сферу.       Очередное продление пребывания в отеле, моя роспись осталась на листе бумаги для принтера. Неопределённость. Сколько ещё? Неделя, две, три? Месяц?.. Предугадать сложно. Три часа пополудни здесь, шесть утра — в Лос-Анджелесе. Когда там будет три часа дня, в Амстердаме пробьёт полночь. Леон, скорее всего, позвонит, как проснётся, не раньше одиннадцати: восемь вечера здесь. Арифметика живущих в разных часовых поясах, я уже привык к местному времени.       Сводки новостей не радуют: выходить на улицу всё ещё запрещено. Хорошо, что здесь есть балкон и тренажёрный зал в подвальном помещении. Там, кроме меня, больше никого нет — все, у кого была возможность, уже уехали. Обычная тренировочная программа, консультации по скайпу при необходимости, беговая дорожка. Йогой я занимаюсь в номере, обычно внизу, чтобы не мешать.       Бланшар спускается около половины пятого; к этому времени я успеваю сделать основной комплекс и медитирую, сидя прямо на полу. Хотя мои глаза закрыты, я ощущаю его присутствие — он опускается в кресло справа от меня и просто смотрит. Позже я обдумаю получившуюся картину: просторный номер, почти целиком в оттенках белого; на ковре цвета чая с молоком — фигура мужчины в позе лотоса (это я), смуглая кожа, чёрная одежда, короткие чёрные, с проседью волосы: выделяется диссонансом. Бланшар, закинувший ногу на ногу — в белом, едва ли не сливающийся с окружающей обстановкой в рассеянном свете: словно призрак: нюансы. Вид сверху. Затем, крупным планом — рука с соединёнными большим и указательным пальцем, браслет из сандалового дерева; профиль Бланшара — против света, растворяющийся в сером, оттого кажущийся менее резким; его глаза закрыты. Тишина.       Две недели назад Бланшар предложил перебраться в его номер; порой у меня возникает чувство, будто он платит не столько за обслуживание, сколько за сохранение status quo — никого, кроме нас во всём отеле. Сомневаюсь, что в сложившейся ситуации отель оставался бы открытым; Бланшар продлевает наше пребывание, дважды я спускался вниз поставить подпись — кроме этих случаев, на ресепшене никого нет. «Императрица» ощущается как горный курорт не в сезон. Застывший город кажется опустошённым: просто нагромождение камней вдоль каналов…       Иногда я думаю о том, что же действительно удерживает нас обоих в этом городе, в этом отеле, в этом номере. Это не пандемия и не закрытый аэропорт: отчего-то мне кажется, что у Бланшара есть возможность устроить не только свой отлёт в Швейцарию, но и моё возвращение в Штаты. Мне видится в этом игра, эксперимент, психологическая пьеса, если угодно. Мы — актёры. Мы оба — режиссёры. Мы — компоненты, постепенно входящие в химическую реакцию. Молочно-белый, лакрично-чёрный.       Когда я открываю глаза, то обнаруживаю именно ту композицию, которую ожидал увидеть.              Я не задаю вопросов, мне привычнее позиция наблюдателя. Каждый день я устанавливаю камеру на штативе в одной и той же точке на балконе — место обозначено маркером — и снимаю рассвет, с семи до половины девятого утра, за две недели это время передвинулось на полчаса. Скоро март, я уже на две недели задержался здесь, но уезжать не хочется.       Леон звонит в половину десятого, когда я уже успеваю вернуться после своей вечерней «пробежки» под гулко отдающимся эхом потолком тренажёрного зала, секция для кардио-тренировок. Какие новости, спрашивает Леон, и я отвечаю, что никаких. Мне просто приятно слышать его голос и знать, что он сейчас в другом месте — там, где светит солнце, там, где день в самом разгаре — в нашем доме на Венис-бич. Сними его на камеру, снова просит Леон, а я неопределённо хмыкаю — как получится.       Вечером Бланшар сидит на балконе (три выхода: его спальня, моя спальня и лестница, ведущая в общую гостиную на первом уровне) в лёгком плетёном кресле из ротанга, на маленьком столике сервирован чайный набор — чайник, две чашки с блюдцами, молочник, пакетики с сахаром — и горят свечи. Бланшар кутается в светло-бежевый, с золотистой оторочкой плюшевый плед, чашку из белого фаянса он держит обеими руками и осторожно потягивает чай. Холодно. Прежде чем занять соседнее кресло, мне приходится вернуться к себе за вторым пледом. Чай на удивление горячий. Город всё так же тих и насторожен; две вороны, прорезав воздух неожиданным карканьем, исчезают за крышами домов по другую сторону канала. Мы молчим. «Императрица» кажется белым кораблём, затесавшимся среди деревянных лодочек. Восход солнца завтра — в 7:29.       За те пять лет, что я имею дело с этим человеком, я так и не узнал его имени. Просто Бланшар. Ну что же. Даже если это псевдоним, он вполне подходящий. Французское имя для проживающего в Швейцарии американца. Что я могу этому противопоставить? Я сам — американец с жёлтой кожей и японской фамилией. Сейчас мой дом — Европа…       Никогда прежде мне не приходилось удерживать внимание на Бланшаре достаточно долго: встречи были исключительно деловыми. И всё же, кажется, я смог вызвать его интерес, пусть не я сам, а мои работы… Кто знает, быть может он действительно изучает меня — как я изучаю его, пользуясь нежданным случаем?       Первые дни мы почти не разговаривали, наслаждаясь отрезанностью от мира, постигая искусство нахождения в одном пространстве без пересечения следов друг друга. Бланшар словно создаёт собственную локацию, подпространство; это ощущается на уровне подсознательного. Своим присутствием он меняет окружение — в стерильных условиях изоляции это чувствуется особенно ясно. Стены плавными изгибами поднимаются вверх и сходятся в единой точке…       Сейчас — пьём вместе чай. Мне позволено находиться рядом, рассматривать его.       Когда я узнал, что Бланшару шестьдесят пять, это удивило даже меня — я бы мог с некоторыми оговорками предположить, что мы ровесники, а ведь мне уже пятьдесят. Поистине, он выглядит человеком без возраста. Серебристые волосы как будто не имеют ничего общего с сединой. Бледная кожа — гладкая и тонкая, как рисовая бумага. Недостаток меланина… Спокойные жемчужно-серые глаза, левый — искусственный, крайне натуралистичной работы. Прямые брови, прямой нос, узкие губы, резкие скулы. Что-то вроде мужской версии Тильды Суинтон, вырезанной острыми ножницами без каких-либо скруглений. С той же планеты, что и Дэвид Боуи. В движениях есть что-то змеиное. Иногда Бланшар кажется слишком медленным, иногда — весьма подвижным, юношески-лёгким.       Он рептильно улыбается, замечая моё внимание. У него исключительно белые зубы.       Когда я прежде встречался с ним — в прошлой жизни, ещё до вируса — он обычно бывал в светло-серых, идеально подогнанных по фигуре костюмах, у меня сложилось впечатление, что все они были пошиты на заказ. Галстук Бланшар обычно не носил, верхние пуговицы белоснежной сорочки расстёгивал — лёгкая нотка небрежности, приятный контраст с начищенными ботинками и чуть зеркальными очками в простой металлической оправе (я бы мог предположить, что таким образом он скрывает свой лёгкий дефект — искусственный глаз). Исключительно официально, всегда — чуть обособленно, по ту сторону стола, сквозь невидимый барьер, отгораживающий того, кому надо, от того, кто может дать. Без Бланшара у меня не было бы никакой возможности реализовать свои последние работы — серию короткометражных фильмов под общим заголовком «Пейзаж» и последующий полномасштабный арт-проект на ту же тему вместе с такими художниками, как Том Рейни, Гбемизола Авек, Шанита Юрос и прочими. До февраля этого года Бланшар оставался для меня лишь элементом извне.       Включив меня в свой мир, Бланшар открывает неизвестные доселе стороны. Я гоню от себя банальное сравнение с распускающимся цветком, но не могу не заметить, что уже начинаю ощущать его аромат.       Бланшар пахнет белой розой.       Здесь он ходит босиком и носит узкие светло-серые джинсы, мягкие светло-серые футболки и джемпера. У него фигура фотомодели. Когда я поинтересовался, чем он занимается, Бланшар ответил, что фехтует. Потом добавил, что это помимо всего остального.       Мне кажется, что воздух очищается в его присутствии. Интересно…       Раньше это чувство у меня возникало только от Леона.              Первый день марта начинается со съёмки рассвета, а заканчивается сдачей моих позиций в темноте спальни Бланшара, когда он мягко, но настойчиво толкает меня на кровать. Бланшар снимает джемпер, его тело сияет, словно цветок магнолии. Мой телефон переведён в беззвучный режим, позже я обнаружу там несколько пропущенных звонков от Леона и его сообщение в чате — «нашёл кое-что интересное». Впервые я сам не чувствую интереса к тому, что осталось за океаном. Открытие этой ночи слишком велико и всеобъятно. Наш спонтанный на первый взгляд инь-ян предстаёт мне заранее срежиссированной сценой из фильма, одной из тех, что я люблю давать отдельными кадрами.       Это не так, как с Леоном.              Когда я думаю о произошедшем на следующий день — сразу после встречи очередного рассвета — я опять не могу удержаться от сравнения Бланшара с Леоном.       Леон — самое странное существо, какое мне доводилось встречать… неуловимый, незапечатлеваемый на плёнке, он присутствует тем не менее во всех моих фильмах, словно некий дух, гений. Его жажда тьмы, его пылающая страсть, его непреходящая скорбь по своим братьям. Раньше я мечтал только об одном — чтобы однажды моя жизнь завершилась от его руки. Милосердный убийца…       Бланшар… Я опять натыкаюсь на невидимую стену, только это уже не стена деловых отношений, эта преграда намного более опасная. Стоит приглядеться повнимательней, и образ человека в сером костюме рассыпается ворохом болотных огоньков. Я уже не уверен, что пандемия реальна, возможно, мы незаметно перенеслись в маленький замкнутый мир, заключённый в хрустальный шар. Страшно ли мне, спрашиваю я себя. И отвечаю: да, страшно. Но я бы не отказался от этого.              Леон звонит раньше, чем обычно. Никаких новостей, отвечаю я. Бланшар обнимает меня сзади. Не публикуй съёмку со мной, говорит он. Я соглашаюсь, скрепя сердце.              Этот странный роман так и не приходит к своему завершению, когда на очередной свой запрос Бланшар получает ответ: да, вылет возможен.              Расставаясь с ним в странно пустом зале Схипхола — наши самолёты вылетают с разных пирсов — я позволяю себе обнять его и мысленно вижу кадр: общий план: пустой серебристый зал с ярко-оранжевыми вкраплениями, двое мужчин стоят, прижавшись друг к другу — один худощавый, в светло-сером, с серебристыми волосами, второй — выше ростом и шире в плечах, по-спортивному подтянутый, в чёрном; очень крупный план: бледная, сухая кожа щеки прижимается к другой, смуглой, чуть желтоватой, с короткой чёрной щетиной.       Словно читая мои мысли, Бланшар слегка задерживается в моих руках, затем отстраняется, улыбается ящеричьи, неуловимо, — разворачивается и очень спокойно уходит. Я провожаю его взглядом.       Я жду ещё около полутора часов, за это время подходят ещё несколько человек — все держатся на расстоянии, соблюдают «социальную дистанцию», всполохи нервных мыслей начинают рассеиваться только спустя некоторое время, когда самолёт уже летит над Атлантическим океаном.       Почему-то кажется, что в Америке всё иначе, но я знаю, что это не так.              Я приезжаю домой и начинаю разбирать наработки. Леон оставил записку на холодильнике — если я захочу его найти, он в Техасе. «Если» подчёркнуто.       У меня около восьми часов отснятого материала с Бланшаром, который я обещал не публиковать… И ещё — двадцать амстердамских рассветов.       Когда я решу создать свой собственный мир, я помещу всё это туда.