Крейг

      Похоже, за прошедшие годы моя способность удивляться несколько поистрепалась; я всё же придерживаюсь мнения, что человек творческой направленности — в частности, моей профессии — не должен терять чувство удивления, нет; мир — это то, на что стоит смотреть широко открытыми глазами, более того, кто, как не мы — музыканты, танцоры, писатели, режиссёры, художники в любом и самом широком смысле этого слова — будет доносить увиденное, услышанное, воспринятое другим людям, возможно, лишённым столь тонких настроек (не важно, как лишённых — изначально или в процессе жизненного пути)?.. Смотреть во все три глаза, как любил я говорить раньше, подразумевая под третьим не только неизменную свою видеокамеру, но также и некое особое чувство, сродни пред-видению, про-зрению, всё это, в любом случае, на пересечении органов чувств и экстрасенсорных способностей; иногда хватает и двух глаз — шутил я; иногда хватает и одного глаза… какая ирония. Человеческое бинокулярное зрение — превосходный аппарат, передающий не только очертания и цвет, но также объём, ощущение удалённости; монокулярность не обладает этими свойствами в полной мере. Было бы удивительно, если бы некто, имеющий только один глаз, видел не только не меньше, но даже больше, нежели хозяин «стандартного набора», как бы пошло это ни звучало.       Как я уже сказал, моя способность удивляться несколько поистрепалась. Возможно, виной тому всё то, что довелось мне пережить к этому дню. Как будто я успел выпить, хотя пью я редко, больше для удовольствия. Это чувство похоже на то, которое возникает в присутствии этого человека, я говорю сейчас о Бланшаре: нечто вроде эльфийской магии окружает его ореолом, и я не имею в виду толкиновских эльфов, нет; на ум приходит, скорее, Джентльмен госпожи Кларк, он же — Король Гоблинов из детского фильма (сам факт того, что гоблинами повелевает скучающий фэйри, всегда казался мне одновременно из ряда вон и вполне закономерным): магия. Казалось бы, у меня должен был возникнуть определённый иммунитет, но Леон не такой. Не эльф, не фэйри. Рубленые чёрно-белые кадры фильмов-нуар уступают фантастической закадровой текучести Феллини, где есть всё: жизнь на любовном ложе смерти, грохот сталкивающихся в экстазе Вселенных, сверхновые — вспышки их оргазма, люди — одноклеточные бактерии в своём незамысловатом в масштабах вечной круговерти движении.       Поначалу я воспринимал Бланшара как строгие и жестокие фильмы сороковых годов: его острота, его монохромность. Позже пришло понимание о сумасшедшем вихре итальянского гения. Как мне характеризовать Леона?.. Я не нахожу подходящих имён среди известных режиссёров; среди менее известных — только одно: своё собственное. Всё моё творчество — он. Идеальное сочетание музы и творца. Бланшар — словно проникновение на чужую территорию, всегда — с опаской, что вот-вот охранный прожектор высветит воровато припадающую фигуру своим безжалостным лучом. Посетитель Волшебной страны не должен сворачивать с дороги. Посетитель Волшебной страны должен быть учтивым, но говорить только в том случае, если к нему обратились. Посетитель Волшебной страны не должен принимать дары: они могут подразумевать (и подразумевают!) обмен. Посетитель Волшебной страны не должен ничего есть в Волшебной стране. Несоблюдение этих правил грозит оставить посетителя в услужении у фэйри на неопределённый срок, обычно в семь раз превышающий «земной». Каждый раз, когда я встречался с Бланшаром, мне начинало казаться, что грань между нашим миром и Волшебной страной истончается. Если встреча по какой-то причине проходила в ресторане, я никогда не заказывал то же, что и он. Рядом с ним всё становится возможным — отель в Амстердаме на двоих, вылет в Америку, невзирая на карантин. Просматривая отснятые тогда в «Императрице» кадры, я уже не удивляюсь, обнаруживая заметную серебристую ауру вокруг его тела.       Я не удивляюсь. Леон со снимков исчезает, Бланшар — светится. В самом деле, есть ли причина удивляться тому, что эти двое представляют собой персонификацию квантовых явлений? Пространственно-временные континуумы: когда я вхожу в комнату с одной только дверью, куда до того вошёл Бланшар, Бланшара в ней нет; Леон (в особенности, когда зол или напуган) может перемещаться на расстояние нескольких метров в одно мгновение. Они оба выглядят слишком хорошо для своих лет. Не молодо, нет. Хорошо. И это всегда возвращает к собственному возрасту, к размышлениям на тему: а как должно быть? Леон признавался, что совершил много ужасного. Говорил, что он чудовище. И я ему верю, вернее, у меня нет причин сомневаться в его словах. В конце концов объектом моих наблюдений тоже часто становятся чудовища разного плана, мимикрирующие под обычных людей — те, кто старается быть незаметным. Или откровенно кричащие «я другой!» — и тоже невидимые, так как общество старательно не обращает на них внимания. (Разучившись удивляться, так же, как и я — не является ли это определённым симптомом нашего времени? Древние люди верили всему, и потому не удивлялись. С расцветом науки они начали находить разумные объяснения. Фантазёры разного плана приучают нас к мысли, что возможно всё. Кажется, я ответил на свой риторический вопрос.)       Интересно было бы узнать, что такое успел натворить Бланшар. Как у всякого фэйри, список его преступлений должен включать как минимум похищение людей и, в особенности, детей. Было ли ещё что-то? По некоторым намёкам я понял, что он занимается разведением роз, воображение рисует мне цветы, вырастающие из грудных клеток — белые лепестки кружевными воротниками обрамляют плотную сердцевину в форме черепа… Откуда такие мысли о человеке, который демонстрировал по отношению ко мне лишь ненавязчивое дружелюбие (я не склонен считать произошедшее в Амстердаме чем-то большим, нежели эксперимент — с обеих сторон).       (Легко оправдываться тем, что я оказался во власти чар.)       Ни Леон, ни Бланшар не похожи на Дориана Грея; здесь нет ощущения отделённости от тени, доктора Джекилла и мистера Хайда. Есть — нечто, невидимое глазу, но воспринимаемое некими другими органами чувств. Какими? Что?       Тем не менее, возвращаясь к монокулярному зрению: левый глаз Бланшара — искусственный, и всё же кажется, что именно им он видит очень, очень много. Другой мир? Параллельную Вселенную? Вероятности? Кротовые норы? Когда оказываешься в непосредственной близости к нему, это вдруг превращается в обыденность: дары фэйри действуют только в Волшебной стране. Я лишь путник, я не приму их.       Он и не предлагал мне этого. Никогда. Достаточно умный, чтобы не повторить судьбу вымышленного Томаса Ньютона.              Перечитывая свои сравнения, я уже почти готов поверить в то, что Бланшара на самом деле не существует: магия эльфов дарит забвение, самое удивительное приключение рассеивается, как сон в летнюю ночь. Он просил не публиковать своих снимков, но я показал их Леону, и Леон опять повторил свои слова: «Я рад, что мне не довелось с ним встретиться».       Есть нечто невероятно опасное в фэйри, в самом факте того, что они по сей день посещают наш мир.       Леон нехотя объяснил: «Такие, как я — дети Ночи. Такие, как ты — дети Дня. Бланшар — дитя Сумерек».       Ночь повелевает эмоциями, день контролирует разум. Сумерки?..       Сумерки. Ускользающее от глаза изменение силы освещения. На севере они длятся долго, на юге — проходят в одно мгновение. Какое качество приписать им? Коварство? Непостоянство? Загадочность? Сколько бы я не пытался разгадать этот ребус, должен признать, что пока далёк от решения. В Волшебной стране правит не логика, а синестезия. Бланшар и розы — в конце концов, вот так и рождается сюжет для фильма-хоррор.       Все имена будут изменены.       Заставит ли картина о кладбище роз удивиться хоть кого-нибудь?