what if what when

Чума началась меньше недели назад, дня три-четыре, наверное. Пять? А кто об этом помнит? Перепуганные горожане попрятались в домах, позапирали метафорические ставни. Боятся Разносчика, Потрошителя, бандитов, Самозванку, Шабнак, Инквизитора и ещё бог весть кого. Выглядит всё так, будто болезнь не отпускает город уже несколько месяцев: всюду мародеры, целые районы стоят пустыми. И печи Заводов горят. Пускают только Данковского с его чемоданчиком, да Песчанка сама собой по стенам пролезает. Гости бывают званые и незваные. Когда приходят незваные – лучше быть настороже. Выжженный район это тот, который вчера был чумным. Если он не станет чумным завтра, то сюда прибудут люди. И потом он снова станет чумным. И не знаешь, что опаснее: обезумевшие от горячих объятий смерти зараженные или потерявшие стыд от пустоты и вседозволенности мародёры с бандитами. В любом случае, от Складов до Почки всего один лишний квартал, но передышек будет мало. Особенно ночью. – Вы плотно закрываете дверь, и никого не пускаете. Нет, Стриж, даже если это доктор Бурах. Без меня – никого. И самим нигде не шастать. Это понятно? Ноткин оглядывает своих ребят одного за другим, чтобы лично каждый усвоил что делать можно, а чего нельзя. Взрослых лови не перелови в попытках вылечить, чего уж говорить о детях, которые ещё и не сознаются, а потом спрячутся и с концами, никакой дядя Бурах вместе с Чемоданчиком столичным не найдут. Только какой-нибудь Барбос останется тосковать по маленькому хозяину или хозяйке. После того, как все двудушные со всей строгостью проинструктированы играть только внутри или спать, можно отправляться в дорогу. Холодный воздух наконец-то чист после вчерашней чёрной пыли, чумного духа, так сказать. Можно вздохнуть полной грудью, только тихо. Благо, рядом с их складами вроде тихо и так. Конечно, в рамках общественной и эпидемигической ситуации, как говорит этот столичный, Ноткин поступает не очень правильно. Но на Складах душно. Даже не так. Там кажется, что его душат чужие взгляды, чужие слова и каждое «вам к Ноткину, он у нас главный» завязывают ещё одну верёвочку на шее. А когда таких верёвочек много, то и двигаться трудно , и говорить, и особенно дышать. Появляется ощущение, что двигаешься больше не ты, а какой-то бешеный кукловод начинает вытворять всякие гадости против твоей воли. Ноткин хочет контролировать всё сам и своей головой, именно поэтому голову нужно проветривать, чтобы не пылилась на складах. Своих он не бросит и доведёт свою роль до конца, это даже не обсуждается, но шнурки на горле уже начинают резать ему шкуру. А у Артиста слишком тонкие зубы, чтобы все их сгрызть. В Скорлупе горит свет, наверное, переливается фонарь, который Бурах починил для них. С тех пор его очень редко выключают. На улице никого нет, и до утра, пока не выяснится, можно ли будет здесь жить, никто за дверь носа не сунет. Ноткин зато суёт нос внутрь. Там битком, дети у каждой стены, группками по трое-пятеро, кто с игрушками, кто с книжками, кто просто перешёптывается, заготавливая сплетни и новости на завтра. Никому особо нет дела до Ноткина, зато острый взгляд главаря мигом мечется к двери, едва она приоткрылась. Он сидит, как на иголках. Он кивает и встаёт, чтобы поприветствовать гостя. Хан ждал. Как бы он ни делал строгий вид, он волновался и ждал. Ноткин проходит напрямую прямо к хановскому креслу: потёртая обивка каким-то чудом осталась целой и даже с виду уютной. Ноткин присаживается на подлокотник, и несколько собачьих голов всё же обращают на него внимание. Ещё бы, кто-то посмел посягнуть на царский трон. Но Хану нет до этого дела, он немного выпрямляется, скидывает свою ногу на пол, чтобы Ноткину было проще сесть со своей лодыжкой, принимает благодарность в виде прямого взгляда и кивка. После этого они чинно здороваются и начинают разговор о том, как обстоят дела. «Стержень сегодня чуть не задела Песчанка. Катерине с утра нездоровилось, но обошлось». «На Складах за вчерашний день никто из детей не пострадал». «В Хребтовке вчера так громко кричал ребёнок, что Сойка не выдержала и полезла туда сама. С ней всё в порядке, но я отправил её в Омут спрашивать Данковского. Пока его приборчики не покажут, что чумы у неё нет, обратно не пущу». – Она птичка смелая, – Ноткин дожидается согласного кивка от Хана, чтобы все точно поняли, что он имел в виду, – Ты воду пробовал? Странный вкус у неё последнее время. Горчит. И так далее и далее и далее они разыгрывают из себя дипломатов, генералов вражеских армий во время вынужденного перемирия. Хан бросает на Ноткина взгляд, подавая знак о том, что спектакль можно прекращать, и они как по команде оба встают и направляются к выходу. Двоим на своей территории не так страшно. – Ты хоть сказал своим, что ночью выходить нельзя? Плохое у меня предчувствие насчёт этого района. Воздух недобрый. – Выключай свою чуйку, – Хан ёжится на осеннем ветру в одной рубашке, – а то как зверьё. Ещё скажи что у тебя нога к непогоде болит. Ноткин фыркает и усмехается, хотя бы потому что сломанные кости и правда болят, когда со стороны степей приходят дожди. Хан приводит их к небольшой постройке, рядом с жилым домом, в окнах этажом выше горит свет и от этого спокойнее. В этом дворике Псиглавцы прячут секретики только для своих. – У тебя нет ощущения, что всё вокруг хочет тебя задушить? – Ноткин лежит на спине и смотрит на кусок неба прогалине крыши сарайчика, – Не специально, а так.. – За компанию? – Хан сидит рядом и старается не смотреть вообще никуда, ищет картинки в темноте. Он скорее понимает, о чём речь, чем нет. Но признаться себе в том, что нести ответственность за столько жизней оказалось сложнее, чем просто играть с ними в крестовые походы за ошейниками, а на ночь отправлять по домам, где за ними будут ухаживать матери; мыть им носы и утирать сопли. Сейчас этим время от времени занимается Капелла, но она не всегда рядом, а Хан не умеет такое. – Что ты будешь делать, если твои начнут умирать? – Хан не находится, что ответить. Он просто поворачивает голову и смотрит на Ноткина в упор. В темноте лица видно плохо, но взгляд его настолько пустой, что Хан физически ощущает, какие лютые там свистят сквозняки. Он в ступоре смотрит на Ноткина и внезапно слова приходят со злостью и искренней детской обидой. – Нельзя о таком думать! – он даже привстаёт от возмущения, руки сами собираются в кулаки, загребая землю на полу их укрытия, а голос начинает дрожать. – Нельзя и всё тут! – Нельзя.. нельзя, – Ноткин повторяет это несколько раз, вздыхает и внезапно сворачивается в клубок спиной к Каспару. Очень жаль, что когда мама учила его самому вытирать себе сопли, она не научила так же не думать о чужих. Не смотреть на других, когда они боятся, плачут или в панике, не чувствовать, как жутко растекается по их телам страх и отчаяние и просится наружу, как им пропитывается чужая кожа. А Ноткин боится, днём он заталкивает этот страх себе в глотку, как аферисты жрут фальшивые документы, чтобы избежать казни, разбрасывает своё отчаяние по карманам огромной куртки, надеясь выронить его где-то по дороге. Ходит по домам врагов, чтобы хоть им высказать такие важные вещи, в которых он боится признаться себе самому. Ему, Хану, который учует всё, что есть в твоей захламленной черепушке, до последней шкатулки с самыми сокровенными секретами. Ноткин таращит глаза в пустоту минуту, может две, хотя в этот момент ему кажется, что время растянулось, как растягивается оно в ночи, когда песчаная хворь добирается до Площади Мост и забивает собой шестерни Собора. От того, чтобы захлебнуться в своих же мыслях, его отвлекает копошение за спиной, долгое, навязчивое, но до того, как он решается обернуться, слышен голос Хана, который что-то тихо бормочет, а потом его накрывают тяжелой тканью, а на поперёк грудной клетки ложится тонкая мальчишеская рука. – Если ты хочешь меня ударить, то делай это либо сейчас либо перед самым уходом, – Ноткин замирает. Хан прижимается к нему со спины тесно, его ладонь даже через одежду холодит кожу возле плеча, а длинный каинский нос – шею. – Я не буду тебя бить, – Хан проклинает всё на свете, потому что голос у Ноткина хриплый и вот-вот, ещё немного и сорвётся на всхлип, – если ты никому не расскажешь. Наверное, молчание – знак согласия, потому что Ноткин резко поворачивется к Хану лицом, точнее, лицо он как раз прячет, бурчит “не смотри”, и обнимает его в ответ, цепляясь пальцами за его спину так, что становится больно. – А что я буду делать, когда мои начнут умирать? – Ноткин дрожит не только голосом, – он трясётся всем телом, ему страшно, страшно за этот город, за свой дом, за порядок, который обваливается на глазах, как кладка с чумных зданий. Он нечеловечески боится за тех, о ком он в ответе, за тех, кого он знает. – Что я буду делать, если.. «Что я буду делать, если ты подхватишь Чуму?» Хан чувствует влагу на своём плече. Вот он и научился мыть пыльные носы и подтирать чужие сопли. Только делать это гораздо труднее, чем он мог себе представить. Ему на грудную клетку будто положили огромный камень и велели глубоко дышать, только не выходит ничего. Ноткин пытается ещё что-то сказать, но раз за разом осекается на полуслове, пока Хан только и может, что гладить его по спине и «Ничего с нами не случится плохого, просто не может» остаётся невысказанным, переданным через кончики пальцев прямиком в чужой позвоночник, так, чтобы стало хоть чуточку легче, потому что если сейчас Хан попытается сказать что-то вслух, то маленьких испуганных детей в этой лачужке станет двое. Сейчас он потерпит и, когда станет совсем невмоготу, сам проберётся на склады. Кому ещё можно доверить шкатулку с сокровенным, как ни лучшему врагу? У Каспара Каина нет шкатулки, он лучше принесёт орехов. Собор снова играет свои шутки, и когда им удаётся хоть немного успокоиться и прийти в себя, уже светает. Хан едва успевает разлепить глаза, когда Ноткин распахивает дверь сарая, и младший Каин пугается, что он сейчас уйдёт не попрощавшись. Но Ноткин оборачивается, и немного смущённо и просто говорит: – Там дождь, – и правда, даже в трещину в потолке капает на старое одеяло, которым они укрывались, и которое чудом в этой сырости осталось живым. Хан сонно привстаёт на локтях и прислушивается к шороху степи. Ноткин возвращается под стенку и тоже садится рядом с Ханом, уходить сейчас нет смысла, только разве что простудиться. Прямо у них на глазах за тучами показывается солнце и в пасмурном небе расцветает радуга. – Плачь, радуга, плачь, – Хан усмехается и получает вредный тычок между рёбер. Дождь в это утро какой-то слишком свежий, такого не было уже очень давно. Дня три-четыре, наверное. Пять? Никто не помнит. Кажется, звериная чуйка и правда спряталась по велению маленького короля грёз: к ним в этот день не пришла Чума.