Код: Спасение

— На этом всë. Спасибо за стрим, увидимся на следующей неделе. Когда трансляция прервалась, я небрежно откинулась на спинку кресла и, приподняв шлем, стëрла пот со лба тыльной стороной ладони. Светлые волосы сильно распушились, но у меня не было ни сил ни желания их поправлять. Всë тело накрыла пелена усталости и истощения, сильно сказались недосып и недоедание. Последние четыре дня я провела в режиме экстремального выживания, буквально выжимая из себя все соки. Перед глазами на включённом первом мониторе было выведено окно игры «Angel of Death», старой пиксельной RPG в жанре квеста, разработанная японским разработчиком-одиночкой Макото Санадой в далëком 2015 году. В своë время еë прошли все, кому не лень, а моя очередь настала только сейчас, спустя целых одиннадцать лет после выхода игры. И то, пройдена она была, потому что один из моих постоянных зрителей задонатил мне на неë с сообщением: «Да ты вылитая гг! Даже имена похожи». Сходства действительно имелись: подëрнутые мутной поволокой голубые глаза, длинные светлые волосы, вечно отсутствующее выражение лица и имя. Рэйчел Гарднер. Меня же звали Раиса Садовская. Идеальное совпадение, даже стараться не пришлось. Только вот дни рождения у нас отличались. Рэйчел родилась десятого июня под Близнецами, в то время как я десятого июля. Рак. Ей было тринадцать, а мне — пятнадцать. Да и, в целом, всë на том. Было бы странно, сходись мы в таких мелочах. Игру я прошла за четыре стрима, что уложилось в две недели. Сегодня же было пройдено DLC «Angel of Death.Episode Eddie», посвящëнное моему любимому персонажу — Эдварду «Эдди» Мейсону. Именно в его косплее я сидела весь стрим и ужасно потела. Но это того стоило, ведь зрителям нравилось, что я прикладываю столько усилий для прохождений игр, — даже если они мне не нравились, — регулярно донатили, чтобы снабжать меня на новые косплеи, и рисовали арты. За год мне удалось развиться до достаточно популярного стримера. Моим коньком были прохождения игр на RPG-мейкере и им подобных. Я также любила квесты и головоломки, где нужно поломать голову и посмотреть на реальность под совершенно иным углом. В моë арсенале были: «Ib», «The Witch's House», «Mad Father», «Yume Nikki», «Fran Bow» и, конечно же, нестареющий «Omori». Вся та классика, которая заставляет тебя сидеть в темноте и напряжённо вглядываться в монитор, пытаясь понять скрытый смысл и распутать клубок чужих трагедий. Разбирать эти истории на винтики было моим любимым занятием. Я стянула с головы тяжёлый шлем-тыкву — или, точнее, его качественную реплику из папье-маше, в которой провела последние несколько часов, — и с наслаждением взлохматила влажные волосы. Дышать стало намного легче. Нужно было умыться и хотя бы выпить воды, а ещë лучше — закинуть в желудок что-то более существенное, чем остатки вчерашнего энергетика. Я медленно поднялась с кресла. Ноги предательски задрожали от долгого сидения в одной позе, а в глазах на секунду потемнело. Опираясь рукой о край стола, я подождала, пока головокружение пройдёт, затем подошла к двери и повернула ручку. Квартира встретила меня удушливым запахом дешёвых сигарет и знакомым, до тошноты привычным эмбиентом. — … ты ни копейки не получишь с этих счетов! Я в этот дом вложила лучшие годы, а ты даже коммуналку оплатить не в состоянии! — визгливый голос матери доносился из кухни, отражаясь от обшарпанных стен коридора. — Твои лучшие годы закончились ещë до того, как мы расписались! — огрызнулся отец. Послышался глухой удар кулаком по столу и звон подпрыгнувшей посуды. — Попробуй только доказать, что это твои деньги, ничтожество! Я замерла в коридоре, прислонившись разгорячëнным лбом к прохладным обоям. Ничего нового. Абсолютно ничего. Этот домашний хаос давно превратился для меня в белый шум. Люди на кухне не могли решить простейшее уравнение совместной жизни, поэтому их переменные меня совершенно не интересовали. Мой настоящий мир был там, за закрытой дверью, среди пиксельных монстров. Игнорируя ругань, я сделала шаг в сторону ванной, но внезапно в центре груди словно провернули ледяной нож. Боль была настолько ослепительной и резкой, что из лёгких мгновенно вышибло весь воздух. Я даже не смогла вскрикнуть — горло сдавило чудовищным спазмом. Тело рефлекторно согнулось пополам. Мои пальцы судорожно скрючились, пытаясь ухватиться за стену, но лишь содрали кусок старых обоев. Ноги подкосились, и я тяжело рухнула на пол. Сквозь нарастающий гул в ушах глухими, ритмичными толчками продолжал пробиваться шум с кухни: — … да пошла ты вон из моего дома! Звон разбитой тарелки. Никто из них не услышал моего падения. Никто не вышел в коридор. Моё сердце билось странно: не ровным ритмом, а спотыкающимися, рваными рывками, словно сломанный метроном, отсчитывающий последние секунды. В груди нарастало тянущее чувство пустоты. Я лежала на грязном линолеуме, глядя остекленевшим взглядом в потолок. Паника так и не пришла. Только холодный, аналитический факт: критическая ошибка системы. Отказ моего собственного оборудования на фоне переутомления. В груди лопнула последняя струна. Дыхание остановилось. Темнота коридора сменилась ослепительным отсутствием всего.

***

Когда я открыла глаза, увидела не коридор, в котором осталась лежать, а абсолютное ничего. Как и звуки. Их не было. Просто не было. Ни криков матери, ни ударов кулаками по поверхностям отца, ни звона посуды. Тишина. Такая необходимая мне тишина. Я не лежала. Я стояла посреди ничего. По сторонам также не было даже намëка на хоть какое-то пространство. На пресловутое закулисье тоже похоже не было. Я умерла. Тихая мысль пришла совершенно внезапно, но так точно вбилась в голову, что ни во что иное верить не пришлось. Я умерла. И это была одна из самых глупых смертей за всю историю человечества. Всю свою осознанную жизнь я препарировала чужие трагедии. В пиксельных мирах смерть всегда была либо грандиозным финалом, искупающим грехи, либо пугающим клиффхэнгером, заставляющим замирать сердце. Она имела вес. Она имела смысл. Она была сюжетным инструментом. Моя же смерть была просто системным сбоем. Багом в коде реальности. Существуют смерти, о которых слагают легенды. Смерти героев, закрывающих собой амбразуру, или трагических злодеев, уходящих в закат под эпичную музыку. Это — грандиозно. А есть смерти ничтожные. Нелепые. Те самые, что вызывают у окружающих лишь неловкое поджатие губ и желание поскорее сменить тему. Я всегда думала, что если и уйду, то как-нибудь… кинематографично. Но реальность оказалась ироничнее любого хоррора на RPG-мейкере.

Пятнадцатилетняя стримерша умерла в коридоре собственной квартиры, пока её родители делили ложки на кухне. Причина: передозировка энергетиками, недосып и маниакальное желание допройти игру про серийных убийц.

Это не трагедия. Это анекдот. Плохая шутка, которую даже в приличном обществе не расскажешь. Если бы в ином мире существовала доска почёта для идиотов, моё имя красовалось бы там в золотой рамке. Премия Дарвина — вот моя истинная награда. Я буквально выпилилась из генофонда, потому что мой организм не выдержал режима «экстремального выживания» ради развлечения кучки людей в чате. Ирония ситуации была настолько густой, что её можно было резать ножом. Я косплеила Эдди Мейсона — мальчика, который одержим созданием идеальных могил. Я рыла свою собственную могилу в прямом эфире, а мне за это ещё и донатили. Я умерла в одежде персонажа, чей смысл жизни — даровать «прекрасную смерть». Моя смерть не была прекрасной. Она была потной, душной и пахла дешёвым алюминием из-под банок с таурином. Больше всего меня сейчас занимал не вопрос «что дальше?», а вопрос «что там?». Моё тело. Оно всё ещё лежит на грязном линолеуме? Я представила эту картину со стороны, словно через объектив веб-камеры: «Родители могут не заходить в коридор ещё час. Два. Пять. Будут орать друг на друга, бить посуду, а потом просто разойдутся по комнатам и закроются, заливая обиду алкоголем или тишиной. Они найдут меня, только когда запахнет… или когда матери понадобится что-то в ванной. Я умру в мешковатой одежде, с размазанным гримом и всклокоченными волосами. Мой труп будет выглядеть как неудачная декорация к Хэллоуину. Никаких «прекрасных глаз», как у матери Данни. Просто мутное стекло в глазницах и абсолютная пустота». Странно. Я должна была чувствовать страх или горечь, но внутри было лишь холодное любопытство. Как будто я просто перешла в режим наблюдателя после проигрыша. Я прошла «Angels of Death». И, кажется, в финале этой игры я не получила ни одной из известных концовок. Только бесконечное, стерильное «Ничего». До тех пор, пока тишина не начала вибрировать. — Привет. Я вздрогнула и покрутила головой, но никого и ничего не увидела. Только услышала чей-то мутный, слабый голос, словно из-под толщи воды. Возможно, мне просто послышалось… — Тебе не послышалось. С тобой действительно разговаривают. Вот это уже было похоже не предсмертные бредни. Хотя, если рассматривать концепцию, где твоя душа попадает в чистилище, то… — Ты не в чистилище. Звон колокольчика. Что-то напоминающий звон колокольчика. Я вся сжалась и прикрыла глаза. Пыталась убедить себя, что всë это — плод моего больного воображения и измученного мозга. Измученного моими же стараниями. — Пожалуйста, услышь меня, Раиса… — Прекрати! Не разговаривай со мной! — не выдержала я и зажала уши, дыша тяжело и рвано. Голос не отступал. Он не доносился извне, резонировал в самих костях, просачивался сквозь плотно прижатые ладони, словно я пыталась остановить прилив решетом. Это было похоже на помехи старого радио, которые внезапно сложились в безупречную, пугающе мягкую мелодию. — Бесполезно, Раиса. Здесь нет ушей, которые можно заткнуть. Есть только сознание. Твоё и моё. Я медленно опустила руки. Смысла сопротивляться действительно не было. В этом стерильном «нигде» голос был единственным ориентиром, единственной нитью, связывающей меня с понятием «существование». — Кто ты? — мой собственный голос прозвучал странно: безжизненно, как эхо в пустом колодце. — Меня зовут Линкольн, — отозвался голос, и в его тоне проскользнула едва уловимая, печальная улыбка. Он не был мужским или женским; это был голос самой стихии, текучий, как вода, и ясный, как звон хрусталя. — И я здесь не для того, чтобы сражаться с тобой. Скорее, чтобы просить о милосердии. Ты права, ты умерла. Твой «стрим» оборвался на самом интересном месте. Я горько усмехнулась. Смерть от переутомления — и теперь я веду беседы с бестелесным духом. — Помощь? — я обхватила себя руками, чувствуя, как фантомный холод пробирается под кожу. — Какую помощь может оказать мёртвая девчонка, которая даже до ванной дойти не смогла? Найди себе кого-нибудь покрепче. Героя в сияющих доспехах или хотя бы того, кто не падает в обморок от запаха энергетика. — Мне не нужен герой, Раиса. Мне нужен тот, кто умеет смотреть на мир как на механизм. Тот, кто привык распутывать чужие судьбы, не дрогнув сердцем. Мне нужна ты. Голос стал тише, в нём появилась вкрадчивая, почти болезненная серьёзность. — Я заключил сделку. Сделку со своим Палачом. Его зовут Скар, и его единственная цель — уничтожить меня, стереть саму память о моем существовании. Он — финал, который нельзя отменить. Но я выторговал шанс. Последний ход в партии, которая кажется проигранной. — И в чем заключается этот «шанс»? — я прищурилась, пытаясь разглядеть хоть что-то в пустоте. — Я должна победить этого твоего Скара? — Нет. Ты не сможешь его победить. Но ты можешь изменить условия эксперимента. Сделка такова: я выбираю «игрока». Если ты пройдёшь через ад и спасёшь тех, кто обречён на смерть… если ты выведешь их всех к свету, не потеряв себя, — Скар сохранит мне жизнь. Если ты потерпишь неудачу — мы оба исчезнем навсегда. Я замерла. В голове мгновенно выстроилась цепочка аналогий. RPG-мейкер. Скрытый квест. Условие «Save Everyone». Самое сложное достижение в любой игре, где разработчик — садист. — Подожди… но что ты такого сделал, из-за чего этот Скар должен тебя убить? Ответа не последовало, и это меня напрягло. И вообще, всë это казалось мне абсолютно странным. Тишина в этом месте не была просто отсутствием звука. Она была плотной, осязаемой и тяжёлой, как слой бетона над головой. Секунды растягивались в минуты, и я уже начала надеяться, что Линкольн просто исчез, оставив мой вопрос без ответа. Но затем его голос вернулся. Теперь он звучал надтреснуто, лишившись своей мелодичности. — Я… убил своё потомство. Слова упали в пустоту со звоном разбитого стекла. Я почувствовала, как по спине пробежал настоящий, не фантомный холод. Мой мозг, всё ещё настроенный на человеческую волну, мгновенно выстроил самую жуткую картинку. Дети. Он убил своих детей. В играх на RPG-мейкере такие сюжетные повороты обычно вели к самому кровавому финалу. В «Mad Father» или «Witch's House» за подобным всегда стояло безумие или жажда бессмертия. Но слышать это здесь, от существа, которое звучит как музыка ветра… — Ты убил их? Своих собственных детей? — я невольно отступила назад, хотя отступать было некуда. — Почему? Ради какой «высшей цели» можно сделать такое? — Чтобы выжить, — ответ был коротким и убийственно простым. В нём не было раскаяния, только сухая, биологическая констатация факта. — Иногда, чтобы сохранился вид, нужно пожертвовать его частью. Скар не прощает таких решений. Он считает, что я предал саму суть своей природы. И теперь он пришёл за долгом. Я замолчала, переваривая услышанное. Передо мной был не просто «квестодатель». Передо мной был монстр, который сожрал своё будущее, чтобы продлить своё настоящее. И теперь он предлагал мне стать его адвокатом перед лицом палача. — А если я откажусь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если я не захочу пачкать руки в твоих играх со Скаром? Что тогда? Вернёшь меня обратно в мой коридор к родителям и разбитым тарелкам? Линкольн издал звук, похожий на вздох умирающего костра. — Назад дороги нет, Раиса. Твоё тело — лишь пустая оболочка, которую скоро найдёт полиция. Если ты откажешься, ты останешься здесь. В этой пустоте. Навсегда. Я огляделась. Бесконечное «ничто», где нет времени, нет света и нет конца. — Через неделю ты начнёшь забывать своё имя. Через месяц — как звучит твой собственный голос. Через год ты превратишься в кусок безумного сознания, молящего о конце, который никогда не наступит. Здесь нет смерти. Здесь есть только бесконечное «сейчас». Это был шах и мат. Классический softlock, из которого не выбраться, если не загрузить последнее сохранение. Вот только сохранений у меня не было. Я вспомнила свою жизнь. Стримы, косплеи, бесконечную ругань за стеной и чувство, что я живу в пиксельном мире, потому что реальный слишком серый и больной. А теперь мне предлагали шанс снова почувствовать вес собственного тела, пусть даже в чужом, кошмарном сценарии. — Хорошо, — я сжала кулаки, чувствуя, как остатки страха превращаются в холодную решимость. — Я согласна. Я выведу твоих «обречённых» к свету. — Умный выбор, Раиса Садовская, — в голосе Линкольна снова прорезался звон колокольчика, но теперь он звучал почти торжествующе. Пустота внезапно вспыхнула ослепительно белым, а затем схлопнулась в узкую точку.

***

Пробуждение оказалось одним из самых неприятных и странных по ощущениям. Моя голова ужасно трещала, в ушах звенел уже знакомый колокольчик, а в районе сердца раздражающе покалывало. Я толком не могла понять, что со мной происходит, пока не ощутила, что нахожусь в сидячем положении. Голова совсем пустая, без единой цельной, нормальной и внятной мысли — только звон и всё. Подобного со мной ни разу не случалось, и на какое-то время я даже забыла, что вообще было до этого момента, пока неприятное покалывание сердца не напоминало о себе. А, да… я умерла. Выдохнув, я открыла глаза и подняла голову. Передо мной предстала до боли знакомая картина: белые стены и потолок, белый стул напротив и окно с неестественной голубой луной… Окружение оказалось непросто знакомым, а чертовски знакомым, но моя память, видимо, начала мне изменять, и я не могла ничего толком вспомнить. Что же это, склероз, да в таком возрасте? Чушь. Скорее всего, ещё не совсем пришла в себя. А может, и нет. Встав со стула, на котором я всё это время сидела, мне сразу бросилась в глаза сумка. Открыв её, я увидела нитки, иголку, платок и… пистолет, завëрнутый в него. Это шевельнуло что-то в моих воспоминаниях. Когда я стала осматривать помещение, заметила камеры, висящие под потолком, и окончательно всë вспомнила. Память потихоньку стала возвращаться, и мне удалось зацепиться за нужный кусочек, которого не хватало. Значит, я в игре. «Ангел Кровопролития», стало быть. Обернувшись на проекцию голубой луны за спиной, я поморщидась. Это не смешно. Я не смеюсь. Прости, если тебе так показалось. Я вздрогнула. Голос Линкольна теперь не резонировал в костях, а звучал в самой голове, прямо между висками, встраиваясь в мыслительный процесс как навязчивая аудиозапись. Ты всегда будешь вот так… «сопровождать» меня? Прямо внутри? Это начинает напоминать очень плохой хоррор с закадровым голосом. Я буду рядом только тогда, когда это потребуется тебе. Или если ты сама этого пожелаешь. Я — лишь твой проводник в этой версии реальности. Я издала короткий, сухой смешок и поправила ремень сумки на плече. Пистолет внутри ощущался непривычно тяжёлым, реальным. Намного реальнее, чем те, что я видела на мониторе. У меня нет никакого желания помогать существу, которое убило собственное потомство. Давай сразу договоримся: я здесь ради своей жизни, а не ради твоей «реабилитации». Ты для меня — просто функциональная необходимость. Баг, который нужно исправить, чтобы выйти в меню. Линкольн замолчал. Тишина затянулась на несколько долгих секунд, прерываемых лишь едва уловимым гулом работающей техники. Когда он заговорил снова, его голос стал холоднее, лишившись той вкрадчивой мягкости, что была в пустоте. Если бы ты оказалась на моём месте… если бы ты увидела, как твоё будущее медленно и мучительно выпивает из тебя последние капли существования, не оставляя выбора… ты бы не была так категорична. Мораль — это роскошь для тех, кто не борется за каждый вдох. Я хотела было съязвить, что в моём мире люди обычно справляются с трудностями без детоубийства, но вовремя прикусила язык. Спорить с сущностью, которая буквально прошила твоё сознание, было так же бессмысленно, как пытаться переубедить программный код. В этой «игре» я была лишь аватаром, а он — архитектором, попавшим в опалу. Когда в собственной голове стало слишком тихо, я поняла. Пора двигаться вперëд.

***

Покинув стартовую локацию, я привычно осмотрелась, делая вид, что впервые в этом странном и пугающем месте. За мной всë ещë наблюдали камеры, висевшие на каждом углу. Как в реалити-шоу. Или в Китае. Пройдя вперëд по коридору, я решила осмыслить происходящее. Получается, меня засунули после моей смерти в игру, чтобы я спасла всех обитателей этого места, в том числе и себя? Как я это сделаю? — Дерьмо… Так, ладно, допустим, я в игре, которую знаю наизусть. Что потом? Раз я знаю все нюансы этого места, то значит и спасти других будет несложно… Что я несу? Я никого не смогу спасти, даже пробовать не стоит. Но если чисто теоретически, то попробовать можно. Для этого нужно составить чёткий план… Миновав решëтку, через которую мне предстояло пройти, я подошла к надписи на стене. Простая проверка, чтобы понять, что ничего не изменилось.

Кто ты на самом деле? Необходимо проверить лично. Первоначальна твоя суть или лишь желательна? Ангел или жертва? Все врата откроются, если познаешь себя.

На самом деле, при первом прохождении смысл этих надписей никогда не доходит до игроков. Но, разбирая игру по слоям, становится ясно, что имел в виду тот, кто их оставляет. Вот только… Вот только в реальности эти слова выглядели иначе. Одно дело — читать их на пиксельном экране, лениво кликая мышкой, и совсем другое — видеть, как неровные, словно выведенные в трансе буквы, проступают на грязном бетоне подвала. От них веяло не загадочностью, а душным, липким фанатизмом.

Кто ты на самом деле?

Я провела кончиками пальцев по стене. Краска давно высохла, но мне почему-то показалось, что она пахнет старой медью и ладаном. — Я — пятнадцатилетняя стримерша с Премией Дарвина, вот кто, — пробормотала я себе под нос, скорее чтобы нарушить давящую тишину, чем реально ответить на вопрос. Смысл посланий Абрахама Грея — а это, без сомнений, были его каракули — заключался в маниакальной попытке классифицировать грех. Он выстроил этот многоуровневый террариум, населил его травмированными, сломанными людьми и наблюдал за ними, возомнив себя всевидящим Оком. Меня всегда раздражал этот персонаж, даже когда он был просто набором спрайтов. Грей был из той породы людей, которые прикрывают свою жестокость «высшим замыслом». Он искренне верил, что имеет право тестировать чужие души на прочность, выступая в роли самопровозглашённого Судьи.

Первоначальна твоя суть или лишь желательна? Ангел или жертва?

— Больной ублюдок, — процедила я, отворачиваясь от стены. Вся система этого здания базировалась на его искажённом восприятии веры. Грей сам давно потерял связь с любым божественным началом, заменив его собственным эго. Он играл в Бога с людьми, которых даже не пытался понять. Как можно судить о чистоте веры того, кого ты предварительно загнал в угол, лишил надежды и накачал психотропным газом или отчаянием? Это не суд. Это садизм под рясой священника. И мне придётся спасать даже его? Эта мысль резанула по сознанию. Если условие Линкольна — «Save Everyone», то в этот список входит и слепой фанатик с комплексами демиурга. Ладно, проблемы будем решать по мере их поступления. Я вздохнула, поправила сумку и шагнула к решётке. Конечно же, открываться она не планировала, как ни крути, поэтому я вернулась в коридор и вошла в дверь, за которой находилась комната с зеркалами и компьютером. Покрутившись у стола, потыкав кнопки на компьютере и попробовав вытащить карту, я направилась к зеркалу посередине. Да, несомненно. Я была Рэйчел Гарднер, блондинкой с мëртвыми голубыми глазами тринад… Присмотревшись, я смерила примерный рост, оценила лицевые морщины. Но на вид ей точно не тринадцать. Рост около ста шестидесяти, оформившееся тело, лицо, лишëнное детских черт. Пятнадцать. Не меньше. Но как это возможно? Если позволишь, я проясню этот момент. Возможно, стоило сказать раньше, но это… не совсем тот же мир, который знаешь ты. Полагаю, тут имеется несколько весомых изменений, отличных от той игры… И ты говоришь это только сейчас? Прости. Но в любом случае я ведь сказал это тебе в безопасной зоне. И да, тебе пятнадцать. Ей… Вам. Если появятся ещë вопросы — обращайся. Промолчав во всех смыслах и формах, я отреагировала на щелчок включения компьютера и подошла к нему. Экран монитора мигнул, выплескивая на мои ладони холодный синеватый свет. Динамики издали противный скрежет, и в тишине комнаты раздался механический голос:

Информационный экран открыт. Идёт запись данных.

— Окей, поиграем, — пробормотала я. — Хотя уровень сложности явно завышен.

Ваше имя?

— Рэйчел Гарднер, — произнесла я максимально ровным голосом. В горле пересохло, а голос казался чужим, словно я озвучивала персонажа в прямом эфире, но забыла выключить микрофон.

Возраст?

Я на секунду замялась, вспоминая слова Линкольна. Пятнадцать. Мои родные пятнадцать в теле, которое должно было быть младше. — Пятнадцать, — ответила я, глядя прямо в мерцающий курсор.

Зачем вы здесь?

— Я пришла на приём к психотерапевту.

Зачем?

— На моих глазах убили человека, — я почувствовала, как на этих словах внутри что-то дрогнуло. — Мне нужно посещать врача.

Чего вы хотите сейчас?

Я выпрямилась. — Я хочу выбраться из этого места. И как можно скорее. Эти слова прозвучали неожиданно твёрдо. Без тени той меланхолии, что была у оригинальной Рэйчел. Это была я, Раиса, которая привыкла дожимать квесты до конца, даже если от усталости плывёт перед глазами.

Запись окончена. Чтобы начать игру, извлеките карту.

Механический щелчок — и пластиковая карточка выскочила из прорези. Я схватила её, стараясь не думать о том, что этот кусочек пластика теперь — мой единственный пропуск в мир живых. Покинув комнату, я направилась к решётке. Карта вошла в считыватель как по маслу. Тяжёлый металл скрежетнул по полу, открывая путь к лифту. Лифт ждал в конце коридора, зияя открытыми дверями, как пасть какого-то механического монстра. Едва я перешагнула порог, как здание ожило. Громкоговорители под потолком захлебнулись статическим треском, прежде чем выдать торжественное оповещение.

Жертвой становится девушка на нижнем этаже. Участники, приготовьтесь. С этого момента это игровая зона. Ворота открыты.

Я нажала кнопку. Двери закрылись, и лифт начал медленный, вибрирующий подъем. Доволен? Вполне. Знаешь, что делать? — Знаю, — я покрепче перехватила ремень сумки. Слишком хорошо знаю.