Красивый. Плохой. Злой

      Малфой посмотрел на часы. С каждым мигом движение секундной стрелки попадало под всё более гневный взгляд парня. Когда камин наконец вспыхнул, Драко сжал губы и перевёл взгляд на бывшего профессора по зельям, походка которого была отнюдь не торопливой.       — Можешь не спешить, у меня уйма времени, — произнёс Малфой нетерпеливо.       — Я так и подумал, поэтому решил не торопиться, — язвительно ответил Северус, бросая на крестника раздражённый взгляд.       Он отправился в Венгрию в тот же день, и все вести, которые получил от него Драко, — лишь письмо с несколькими фразами, по итогу не имеющими смысла. Как же Малфой был зол!       — Ты обещал мне отправить её в своё безопасное место! — ткнул Драко пальцем в мужчину, едва сдерживая гнев.       Малфою казалось, что за эти несколько недель злость немного улеглась, разбившись штилем у камней его нрава, но стоило ему посмотреть на невозмутимое лицо Снейпа, как казалось, что тёплый, но почему-то всё ещё пробирающий ветер окраины Ирана касался его кожи, огибая скулы и подпитывая ярость.       — И я отправил её в безопасное место, — холодно ответил Снейп.       — Ты отправил её в блядский Орден! — воскликнул Малфой, слыша, как его возмущение отскакивало от столетних люстр Мэнора, и даже их блеск, вынянченный эльфами, сделался более блеклым.       Резкие движения отдавались резью в плече, особенно правом. Чёрт возьми. Драко хотелось сделать им круг, но вспоминалось правило, которое отпечаталось в его голове намертво: никто не должен видеть твоей слабости. Раны, что нанёс Волдеморт всем, кто был рядом в тот день, не затянулись до сих пор. Драко помнил пол в крови, пока кричал от боли, а он давно не издавал звуков при пытках.       — Круциатус — это всего лишь иллюзия, — говорила тётка, пытаясь вышколить.       Драко знал, что это не так. Боль была реальной, нервные окончания жгло вполне натурально, но Беллатриса научила его сопротивляться. Научила отсчитывать секунды до конца, потому что чем большее сосредоточение магии, тем короче его действие, таким образом, даже самый сильный Круциатус не длится дольше пятнадцати секунд. И выдержки всегда хватало, чтобы посчитать до пятнадцати. Молча. Не выглядеть жалко. Как отец.       Но в этот раз всё было иначе. У него даже в глазах потемнело. Казалось, вены вздулись настолько, что подошли к белкам глаз, расщепив их нахер. Драко смотрел сквозь пелену крови. Но выдерживать пытки получалось хотя бы потому, что он видел то, как мясо отделялось от костей живой Лидии, и Малфой мог поклясться, что вынес бы их снова, лишь бы насладиться этим зрелищем ещё раз. Где-то в глубине души Драко жалел, что не сделал этого сам. Не успел. Но так тоже было нормально. Главное, что эта сука сдохла мучительно, как он и представлял.       — Ты должен был отправить её на нейтральную территорию, с которой я потом... — продолжил Драко, пересилив в себе желание потереть плечо.       Забини однажды убьёт его за то, что он никогда не придерживался предписаний.       — С которой ты потом что? Забрал бы её в уютную квартирку, презентованную твоей матерью? — фыркнул Снейп, сочась ядом. — Неужели ты думаешь, что Волдеморт не подозревает о наличии у тебя безопасных мест? Неужели ему в голову не приходит, что ты в одном из них, когда он не может почувствовать тебя через метку? — мужчина покачал головой. — Он позволяет тебе просто потому, что пока это ему не мешает. Не будь идиотом!       — Мне казалось, что на первом месте стоит сохранность ребёнка.       Блять, если он переживёт этот разговор без проблеска единой зеленоватой вспышки, то поставит себе памятник.       Драко поклялся в этом.       — На первом месте стоит разум.       Снейп сложил вместе три пальца и резко приложил их к виску. Драко узнал этот жест, которым бывший профессор обычно делился своими впечатлениями от написанных гриффиндорцами тестовых работ по теории.       — Или ты, может, настолько наивен, что думаешь, что у Тёмного Лорда нет других источников информации об Ордене? Если бы Грейнджер сбегала одна, она бежала бы туда. У неё больше нет вариантов. И ты действительно думаешь, что если бы Тёмный Лорд не получил информацию о том, куда именно она сбежала, он бы не начал подозревать кого-то другого, а не Нарциссу, которой, слава Мерлину, уже глубоко плевать на это всё?       Малфой сцепил зубы, сверля Снейпа взглядом. Он ненавидел этот поучительный тон, хорошо сдобренный язвительностью и особым видом унижения, когда каждое проговариваемое бывшим профессором слово казалось очевидным. Но Малфой не хотел с этим мириться. Драко привык сталкиваться с проблемами лицом к лицу. Он продумывал битвы, поэтому ненавидел продумывать тайные ходы. Его атаки всегда были очевидными, дерзкими и из-за этого устрашающими. Потому что враг покрывался ознобом от такой наглости. Это убеждало в том, что Малфой действительно не боялся. Он не был игроком серого кардинала. Видел только цель. А методы не так уж и важны. И его целью был контроль. А сейчас он ничего не мог контролировать.       — Если ты хочешь знать о его действиях, тебе нужно держать доверие Тёмного Лорда на плаву. А он сейчас никому не доверяет, — добавил Снейп.       Драко разрывало поганое чувство изнутри. Слова Снейпа имели смысл, но этот смысл терялся из-за недостатка контроля, который был ему необходим. Драко не доверял Ордену. Не доверял Снейпу. Он никому не доверял, кроме себя, и всё, что Драко мог теперь сделать, — это смириться с предложенным.       — Как она? — спросил Малфой, стараясь держать себя в руках.       Северус перевёл на него острый взгляд:       — Это больше не твоя головная боль, — оборвал его он.       — Там мой ребёнок! — вспыхнул Драко, делая шаг вперёд.       Он до сих пор злился, видя, что его ярость не действовала на Снейпа. Хотя действовала даже на выскочку Грейнджер, пока она не нашла его слабые стороны.       — С твоим ребёнком всё в норме, — ответил Северус. — Но, по правде говоря, иногда мне кажется, что с ребёнком всё было бы в норме, даже если бы Грейнджер сожгли живьём на кострище, — фыркнул он. — Я не для того выдал тебе местоположение штаба Ордена, чтобы ты так нелепо спустил этот козырь на ветер.       — Ты сделал это не ради неё, — покачал головой Малфой. — Ты сделал это, потому что у тебя больше нет людей даже с близко похожими точками доступа. Всё ради ебаного Ордена, — выплюнул он последнее предложение, исковеркав интонацию.       — Мы на войне, Драко.       За это Малфой уважал Снейпа. Он никогда не юлил. Не лукавил. Он был ушатом холодной воды, затекающей под рубашку и вызывающей подрагивание поджилок. Всегда только правда.       — И если один человек может заплатить своей жизнью за жизнь тысяч в будущем, то это та цена, которую он платит.       — И это почему-то всегда моя семья, да? — дёрнул подбородком Драко. — Мне глубоко насрать на этот мир, Северус, мне плевать на людей. И я не оставлю камня на камне, если кто-то попробует забрать у меня оставшееся. Эта война слишком. Много. Хочет.       Они встретились взглядами, и Малфой знал, что Снейпу нечего сказать. Драко было семнадцать, когда собственный отец отказался от него, отдав в руки хозяина за возможность дышать. Как залог за ошибки. Драко будто проиграли в карты в Лютном переулке. Затем судьба, не дрогнув, отрезала мать, которая так долго была смыслом. Он продавал свою душу по частицам и наконец понял: рассказы о том, что каждый раз при использовании Авады душа разрывается, — бред. У него тогда совсем бы её не было.       Это то, почему его все так боялись. Нет, не сила. Это было нечто, похожее на Беллу: её суперспособность — сумасшествие. Драко же боялись, потому что говорили, что ему нечего терять. Он был совершенно неуязвим в глазах посторонних. Но Драко устал. Он, блять, чертовски устал что-то терять.       — Если ты хочешь ей помочь, тебе нужно знать о его планах, — уже спокойнее заговорил Снейп. — Сегодня на собрании Волдеморт должен узнать, что Грейнджер в Ордене, и скажешь ему об этом ты, — зельевар увидел реакцию тела крестника быстрее, чем тот успел спрятать настоящие эмоции. — Я уверен, он уже знает об этом. Чем больше правдивой информации от тебя исходит, тем больше лжи можно вмешать. Этот эффект очень похож на внедрение воспоминаний.       — Это так ты шпионишь для Ордена? — хмыкнул Малфой. — Выдавая их штаб-квартиры?       Снейп поправил воротник, стойко выдерживая взгляд слизеринца.       — Не только ты платишь цену, Драко, — произнёс он.       Одёрнув мантию, Снейп развернулся, сделав несколько шагов к камину, но внезапно остановился, повернув голову:       — Не ищи её, Драко. Ей будет где угодно более спокойно, чем с тобой, — озвучил Снейп за секунду до того, как вспыхнул камин, унося его тёмный образ прочь.       И, наверное, Драко бы не задело это так сильно, если бы Северус не повторил почти слово в слово его собственные мысли. Наверное, слова не задели бы так сильно, если бы не были правдой.       В следующий миг треск стекла ударившейся о стену вазы резанул по барабанным перепонкам, поглощая сотую долю ярости Малфоя. Он ненавидел, когда ему указывали. Но ещё больше ненавидел соглашаться.       Это было к лучшему. Разве не этого Грейнджер хотела всё время? Оказаться дома. Оказаться среди тех, кого она знала, от кого не пятилась, увидев проблеск злости. Ему, по сути, было всё равно. Он хотел, чтобы его наследник оставался носителем только крови Малфоев. В этом был смысл.       Грейнджер же... Драко представил, как оставил бы её у себя. Возможно, через время она перестала бы бояться. Перестала бы дрожать по ночам, перестала бы вздрагивать при громких звуках. Он представлял её в той квартире слишком явно, чтобы отказаться от этих видений так быстро, как его заставил Снейп, вот и всё.       У этого плана не было будущего. В нём присутствовал только эгоизм. Она явно была не в себе. Грейнджер привязалась к нему, потому что Драко... Мерлин, ему хотелось смеяться.       Был не так жесток к ней, как остальные.       Грейнджер казалось, что его жестокость она могла вытерпеть. Хотя Драко — первый. Первый, кто был по-настоящему жесток, не применяя физической силы. И ей показалось, что она сможет это выдержать. Всего лишь иллюзия, которая её психике предстала наиболее приемлемой. Грейнджер свихнулась, а ему было просто интересно. Два сумасшедших, выпотрошенных и подвязанных на своём же вывихе. Как деревья, срастающиеся в причудливые фигуры под давлением.       Всё, что Драко было нужно, — чтобы Волдеморт не приближался к ребёнку. Самому Малфою тоже это противопоказано. Не то чтобы он горел желанием. В младенце и так слишком много черни от него, ребёнку точно не следует видеть пример. Пример того, как не нужно.       Драко повернулся, увидев небольшое существо, покорно собирающее осколки разбитой им вазы, и нахмурился, присмотревшись.       — Миппи? — позвал он.       Эльф вздрогнул, выпрямившись. Миппи тут же потупила глаза в пол, опустив ладони с особо крупными осколками.       — Разве я не велел тебе убираться?       Сейчас Драко не чувствовал той же злости, наверное, поэтому голос звучал ровно. Но если он что-то и помнил из того вечера, так это то, что ему не нужны в замке домовики, которые лгали. Даже по приказу его собственной матери.       — П-простите, хозяин, — пропищала Миппи, — н-но Мисс сказала, что не хотела бы, чтобы Миппи уходила и... — она осмотрела стену, будто искала, куда скрыться, — и Миппи почувствовала, что может остаться.       Драко приподнял брови.       «Почему ты наказал Миппи?»       Салазар, он даже в голове мог воспроизвести этот возмущённый голос, высокие нотки, когда она особенно не согласна с его решениями.       А это ведь её любимые эльфы.       Понимание получилось резким, колким, обжигающим, как кипяток. И оно было... очевидным. Это что-то, что складывалось в завершённую картину, как пазл, и Драко внезапно почувствовал себя полным кретином, что не задумывался об этом раньше.       Тогда, в Иране, когда простое заклинание показало их связь, это было таким... диким. Драко отмёл эту мысль, будто почувствовал, как его вынимали из собственной шкуры. Некомфортно. Ему следовало догадаться. То, что она могла бродить по всей территории особняка и никогда не терялась. Да, Грейнджер прожила здесь достаточно долго, но полгода — слишком мало для того, чтобы ходить по Мэнору так свободно. Интересно, задумывалась ли она о том, почему стала быстро ориентироваться в этих стенах? Драко усмехнулся про себя.       Едва ли.       Грейнджер была такой невыносимой, что точно приписала это своему блестящему уму и умению схватывать на лету.       Драко действительно был женат. И почему-то сейчас это чувствовалось так, будто случилось с ним впервые. Драко помнил свою эмоцию, когда узнал о дате собственной свадьбы. Короткий кивок. Согласие. И это не стоило ему ничего. С таким же успехом его могли уведомить о чём угодно.       Ритуал бракосочетания. Гости. Звон бокалов. Благословения. Всё это было... нормально. Он понятия не имел, почему на свадьбах принято плакать. Ведь никто не рыдал под бой курантов или, скажем, поедая кулич на Пасху. Но сейчас... он сглотнул, потому что будто только ощутил это. Драко даже посмотрел на руку, словно пытался найти там отпечаток от канатов, которые скрепляли их руки. Потому что буквально почувствовал, как его дёрнуло.       — Но Миппи сделает всё, что велит хозяин, конечно же, — пропищал эльф, обращая внимание Драко на себя.       На ней было надето опрятное жёлтое платье. Видно, другие эльфы позаботились о её внешнем виде.       — Миппи уйдёт, как только захочет хозяин.       И ему действительно не требовались такие эльфы. Драко не был слишком сердобольным в плане слуг. Малфой не обращался с домовиками жестоко, но он — не всепрощающая Нарцисса. У него был ряд правил, который никто не нарушал. И он выгнал Миппи однажды. Но...       — Если она тебе приказала, — приподнял голову Драко, смотря на эльфа, — значит, слушайся.       Он прошёл мимо. Толкнув дверь, Драко силой гнал от себя странное чувство удовлетворения, пронёсшееся по его венам, наплевавшее на любые доводы логики.

***

      Это точно была она. Близко-близко. Так, что Гермиона чувствовала её дыхание на затылке.       Безысходность.       Пустота, превращающаяся в демонов с острыми зубами, которые впивались в кожу Гермионы. Она дёрнулась. У них было лицо, как у дементоров, и пахли они смехом Волдеморта, отчаянием в глазах Гарри и вязкой бесконечностью. Девушка простонала, почувствовав на коже укус. Боль плеткой стегала её кожу, и Лидия всё шептала на ухо обещания. Обещания, которые сбылись бы, если бы не он.       Гермиона вскрикнула, подскочив на кровати. Слюна собралась под языком, и она едва проглотила её с содроганием.       — Господи, — прошептала девушка.       Гермиона почувствовала резь в горле, которая говорила о том, что она кричала вслух. Грейнджер думала о том, насколько было громко, потому что, судя по желтоватому свету под дверью, она проспала всего ничего.       Как обычно, впрочем.       Она провела ладонью по влажному лбу и опустилась на подушки. Её рука инстинктивно легла на живот, проверяя его тепло. Ей казалось немыслимым то, что ребёнок не чувствовал того ужаса, который накрывал Гермиону каждую ночь.       Драко не снился ей.       Принципиально, наверное.       Она уже видела этот его кошачий прищур и ленивую ухмылку, ставящую на место, пока он объяснял бы ей, что просто не выявил достаточного желания. Гермиона вспомнила кошмар, который впервые обернулся чем-то... другим. Чем-то не менее ужасающим, но делающим кровь кипятком, не дающим ей остывать.       Гермионе постоянно снились кошмары в первое время, всегда одинаковые. Как Пожиратели валили её на матрас, сжимали руки и не давали двинуться. Обводили Гермиону похотливым взглядом. У них смазывались лица, менялись фигуры, но никогда не менялись форма и чувство отвращения. До момента, пока маска на их лицах не стала вполне конкретной.       Гермиона помнила, как Малфой просто нависал над ней, и она переставала бояться. Его руки всё так же приковывали её запястья, он смотрел ей в глаза, но девушка не просыпалась в холодном поту, как после тех кошмаров. Нет. Она просыпалась в ужасе от другого. Сначала. Но потом... Потом сны стали меняться. Гермиона буквально помнила дату, когда его маска исчезла с лица. Когда исчез шёпот Лидии над ухом, который весь сон довольно повторял о том, что она должна слушаться. Гермиона помнила, как его руки стали бродить по её телу, заставляя не хотеть просыпаться. Она слишком хорошо помнила, как эти сны перестали быть кошмарами.       Гермиона выдохнула, чувствуя то же самое.       Чёртовы гормоны.       Это они делали её сумасшедшей. Девушка облизала губы, пытаясь понизить температуру своего тела силой мысли.       Кадры того, когда она в последний раз просыпалась отдохнувшей, виделись ей словно с горизонта прошлой жизни. В комнате пахло печеньем и паром, впитавшим в себя гель для душа, а на щеке, прижатой к скользящим простыням, плясали солнечные зайчики. Это утро должно было её ужаснуть. Но... Гермиона вздохнула.       Это всё шок. То, чем именуют её состояние все в Ордене. На самом деле это было не так. Её мозг всё просто подстроил, чтобы она легче это пережила.       Стокгольмский синдром.       Вот что это было. Она отчаянно защищала человека, которого должна ненавидеть. И Гермиона искренне хотела согласиться с этим диагнозом, потому что это означало бы возвращение в её любимые рамки. Что-то, что нашло бы объяснение, а значит, лечилось бы. Но она вспоминала обо всём, что знала о Драко, и эти границы расплывались прямо перед глазами. Малфой — один из самых ужасных людей на свете, но он обнимал её, и Гермиона чувствовала, как по телу разливалось спокойствие. Скорее всего, у сумасшедших маньяков тоже были исключения. Девушки, жёны, матери, к которым они возвращались и целовали их в щеку перед сном. И стоило ли осуждать этих женщин за то, что они не могли ненавидеть тех, кто забирал сотни жизней, выходя за порог?       Стокгольмский синдром обязательно включал в себя оправдание. Но она не оправдывала Драко. Гермиона помнила о каждом поступке, который он совершал, вздёргивая себе сердце, наивно отметающее этот факт. Возможно, она была просто привязана к нему странным подобием равновесия, но... Когда это произошло утром, он был первым, о ком девушка подумала.       Гермиона сплюнула пасту, чувствуя, что спала слишком долго. Это была одна из тех ночей, которая вымотала её полностью. Она просыпалась раз в десять минут, сцепляя зубы, чтобы не закричать, а затем организм валялся в пьяной полудрёме, не отдыхая, но и не просыпаясь окончательно.       Ей хотелось есть, поэтому Гермиона сбросила мокрое полотенце вниз, подняв палочку, чтобы высушить волосы, но почувствовала это. Как лёгкий... нет, на толчок это было не похоже. В прямом понимании толчка. Это было больше похоже на что-то другое, странное, почти невесомое, но при этом совершенно осязаемое. Как будто что-то внутри её живота перекатывалось, создавая лёгкое давление на стенку.       Гермиона выдохнула, прижала руку к животу и услышала, как деревянная палочка ударилась о пол, не удержавшись у неё в руках. Визуально ничего не изменилось. Это оказались едва уловимые движения, которые можно было почувствовать, лишь прижав руку к животу. И Драко — первый человек, которому Гермиона хотела об этом рассказать. Поделиться. И в этом порыве не было ничего о болезненной привязанности, извращённом подобии нужды. Здесь было что-то нормальное. Что-то, чего она уже давно не ощущала.       Гермиона повернулась на бок, зажмурив глаза. Живот был совсем небольшим, но... Скоро всем станет известно.       Она сжала наволочку на подушке в руке. Гермиона не знала, чего боялась больше. Боялась ли? Но это было таким явным физическим доказательством того, что больше ничего не будет как прежде.       Она смотрела на Тонкс, которая родила Тедди; теперь он практически всё время был у бабушки, и Гермиона считала этот поступок... крайне необдуманным. И сейчас она лежала и считала месяцы, когда сама станет матерью. На что будет похож этот ребёнок? Как она справится?       В Мэноре Гермиона знала свою судьбу. Вплоть до месяца смерти. Сначала это было жутко, но потом стало... привычно. А теперь её будто бросили на вторую сторону диаграммы — Гермиона не знала абсолютно ничего. Полная неизвестность. И ужас был в том, что она действительно не знала, что хуже.       Гермиона закрыла глаза, умоляя себя уснуть. Хотя бы на пару часов.       «Иди сюда. Здесь нельзя спать».       Она нахмурилась, слыша эти предупреждения в голове. Они больше не говорили. Она даже не знала, что с ним. И всё, что у неё осталось, — это его голос в голове.       Господи, не дай мне забыть его голос.       «Ты не должна мне доверять, Грейнджер».       Только Малфой мог произносить её фамилию именно так. С нажимом, будто это было какое-то ругательство, бьющее по щеке. Но она вспоминала, как он проговаривал её фамилию, двигаясь над ней, в ней, зарываясь носом в ключицу, и это слышалось медовыми переливами. Больше не резко и не обвиняюще.       Горячо.       Ей действительно нравилось это слышать.       Сквозь сон Гермиона почувствовала мягкое прикосновение ладоней к своим лопаткам, покрытым хлопком. Её мысли ещё не успели развеяться полностью, и она потянулась навстречу касанию, ощутив, как прогнулся матрас под чьим-то весом. Внезапно ток прошёлся по верхнему слою кожи девушки, делая её на секунду жарче и заставляя проснуться.       — Ау! — услышала Гермиона за спиной. — Ты бьёшься током! — воскликнул Рон, пока она поворачивалась, пытаясь прийти в себя.       — Что?.. Рон? — Гермиона отодвинулась, пытаясь понять, неужели ей удалось уснуть так глубоко. — Что ты здесь делаешь?       — Тише, Гермиона, — проговорил Уизли уже шёпотом, развеяв своё возмущение. — Я...       — Мерлин, Рон! — воскликнула девушка.       Она закуталась в одеяло и резко села. Гермиона посмотрела на дверь, которая осталась приоткрытой, — раздражающая привычка Рона не закрывать за собой ничего, даже тумбочки в шкафу, будто ударила её по голове пониманием, что это происходило наяву.       — Какого чёрта?       Створки тёплого света за дверью уже не было. Это означало, что большинство людей всё же отправилось спать. Гермиона пыталась просчитать, насколько громким был её крик, чтобы сюда сбежались все.       Она сбила одеяло вокруг своего тела, несмотря на то, что спала в хлопковой рубашке, которая прикрывала бёдра, но ткань была настолько тонкой, что заметить её округлившуюся фигуру даже в лунном свете оказалось бы довольно просто. Но сейчас Гермиону волновало не это.       — Ты кричишь во сне, — сказал Уизли.       Он сел на кровать. Её глаза, привыкшие к темноте, начали различать эмоции на лице у парня.       Она встала слишком резко, и у неё закружилась голова. Гермиона подошла к стене и опёрлась о неё. Девушка надеялась, что это не выглядело так, будто она вот-вот потеряет равновесие.       — Я подумал, что мог бы утешить тебя, — произнёс Уизли, протягивая к ней руку.       — Рон, пожалуйста, — она присела на кровать, но отвела его ладонь.       — Гермиона, я знаю, что тебе непросто. Все знают, и... никто не давит на тебя, ты же видишь, но...       Рон смотрел на сбившееся одеяло вокруг её живота. Ей на секунду показалось, что он заметил, но по его спокойному голосу стало ясно, что Уизли просто собирался с мыслями, смотря на ткань.       — Я могу быть рядом, Гермиона.       Он подвинулся ближе, положил ладонь на её плечо, и ей хотелось завыть. Физически. Хотелось забраться на самую высшую точку во вселенной и разрыдаться, чтобы было слышно. Чтобы эхо разносило этот плач над деревьями лесов, вгоняя в уши каждому человеку, заставляя корчиться от страданий, как от крика Банши. Потому что это невозможно было выдерживать.       — Рон, нет, — простонала Гермиона, наклоняясь вперёд, чтобы его рука соскользнула с её плеча.       — Гермиона, всё в порядке, — сказал Рон тихо. — Мы обязательно справимся. Всё будет, как должно, я уверен. Мы вместе пройдём через это и...       — Нет, Рон, нет, — Гермиона замотала головой.       Она умоляла свой голос не звучать истерично. Потому что голос Рона звучал слишком обнадеживающе. Он говорил так, будто повторял это себе десятки вечеров, прежде чем сказать ей, и, кажется, успел поверить.       Гарри едва не задохнулся под гнетом вины. Он всегда чувствовал её. Вину за каждую смерть, даже ту, которой не видел, даже тех, кого не знал. Ему всегда казалось, что люди умирают за него, из-за него, потому что верили. Он всегда принимал смерти на свой счёт. Гермиона видела, как это ломало его, Гарри бросался из крайности в крайность.       Однажды вечером в палатке, когда Рон ушёл от них, Поттер пришёл к ней и предложил сдаться. Предложил положить этому конец, потому что ему казалось, что чем больше он старался, тем больше погибало людей, шедших за ним, как за маячком. Затем Гарри просыпался и боролся до крови. И в последний год этот круг становился всё короче.       Он винил себя за смерть Гермионы. Винил своё решение. Винил себя за то, что с ней сделали. И Рон был единственным, кто мог хотя бы как-то ему помочь. Хотя бы как-то понять его. И Гермиона понимала. Понимала эту тягу Рона восстановить баланс. Сделать всё, как прежде. Рон был ребёнком, расколовшим вазу, а потом собравшим частицы воедино. Он подпёр их чем-то, со всей страстностью веря, что ничего не произошло и всё как прежде.       Пока кому-то не взбредёт в голову поставить цветы в эту самую вазу.       Гермиона не могла винить его, но эти слова, полные надежды, разрывали её изнутри. И не потому что она понимала, что это невозможно. Та иллюзия, которую он пытался построить всеми силами. Она невозможна. Ничего не вернётся на круги своя. Ничего. Но не это было самым болезненным. Не это сейчас вызвало всхлип у неё в груди.       — Гермиона, я прошу тебя... — начал Рон, но она зажала ладонью рот, качая головой, и ему хватило сообразительности не наседать.       Не это. А то, что она не знала, что выбрала бы, выпади ей шанс прожить это всё заново. Повернись время вспять, Гермиона не знала, смогла ли бы отказаться от всего того, что прожила. Это осознание проходилось льдом по затылку. Её пытали. Били. Стегали спину плетью. Кто мог сомневаться?       Но. Это как будто ты видишь расширенную версию мира. Полутона. Всю палитру радуги. Больше нет добра и зла. Есть что-то большее. Целый спектр. И он жжёт твои глаза, но отказаться от этого значило бы согласиться на меньшее. Значило бы, что ты трус. Значило бы, что тебе подходит та сжатая картинка мира, которая была до.       И Гермиона знала, что им не объяснить. Потому что стала бы она слушать об этом полгода назад? Старая Гермиона презирала бы себя сейчас. И она ненавидела себя за многие вещи. Но больше всего за то, что не могла отказаться от того, что было внутри — выше желудка, чуть ниже шеи. Ненавидела себя за то, что чувствовала, несмотря на то, что он сделал. Кем был. И от этого некуда убежать. Она сама загнала себя в тупик.       — Мы не можем, — покачала Гермиона головой, поднимая на Рона глаза со склеенными ресницами, — ты не можешь ничего сделать.       И, видимо, её слова звучали так точно и ровно, что он понял. Понял, что она хотела сказать. Или же он прокручивал это в голове давно, поэтому до него так быстро дошёл смысл её слов.       — Мы больше не вместе? — подавленно спросил Рон.       Гермиона истерично засмеялась, посмотрев в окно и почувствовав, как слёзы скопились в уголках глаз.       Боже.       Они будто никогда не были. Они даже никогда не лежали вместе в постели. Нет. Как-то они уснули вместе на диване. Гермиона до сих пор помнила пунцовые щёки Рона, когда наутро он случайно прикоснулся к ней членом, хотя она была уверена, что его состояние продиктовано лишь физиологией. Вряд ли влечением, судя по тому, как Уизли дёрнулся в сторону с такой скоростью, что Гермиона забеспокоилась о том, что парень мог сломать себе несколько позвонков о подлокотник.       Это всегда получалось или неловко, или по-детски. Те поцелуи, не вызывавшие ощущений, при которых хотелось провалиться под землю, всегда были невинными, отточенными до безусловности. И дело заключалось не в том, что Гермиона не считала это любовью. Считала, наверное. Потому что ей с Роном было тепло и уютно. Такой и должна быть любовь. Просто сейчас, после всего, мысль о том, что они вообще когда-то были вместе, казалась до нелепого абсурдной. Она и Рон — слишком правильные для этого мира. Потому невозможные.       — Рон...       Господи, имя Уизли скоро начнёт вызывать у неё аллергию, так часто она повторяла его, чтобы собраться.       — Нет, Гермиона, послушай, — вдохнул Рон, явно приготовившись к длинной речи. — Я знаю, что между нами всё было... странно в последнее время.       Он говорил так, будто полгода не существовало. Возможно, это тоже одна из рекомендаций Люпина. Но время не обманешь.       Полгода прошло.       — Но после того, как ты пропала, я понял, что в жизни никого так не любил. Я понял, что нам нужно было не думать о том, что всё слишком спонтанно или ещё как-то... ну, знаешь... — замешкался Рон.       Гермиона была уверена, что он покраснел. Потому что это всегда являлось отговоркой. «Сейчас не время». Они встречались, но ни разу не спали. Поэтому Малфой был удивлён. Слухи об их странных отношениях ходили давно, хотя вряд ли он верил в них, но то, что Гермиона оказалась девственницей, его шокировало. А теперь шокирует и её. Потому что это просто... странно. Не время для секса, не время для будущего, не время для чего бы то ни было. И это всегда была общая отговорка. Сейчас Рон тараторил всё это, и, наверное, его слова правдивы. Но они всегда правдивы в таких обстоятельствах.       Когда мы кого-то теряем, нам в голову сразу приходят до ужаса точное количество звонков, на которые мы не взяли трубки; количество писем, которые мы могли бы написать; время, которое потратили на что-то неважное. Так бывает всегда, и это не означает, что Рон лжёт. Он просто не понимает, что это ложь.       — Всё должно быть как прежде, Гермиона. Я прошу тебя.       Рон умолял её. Так, будто она могла что-то с этим сделать, и Гермиона чувствовала себя монстром.       Как легко быть монстром в этом мире, если для этого тебе следует лишь обнажить правду.       — Нет, Рон, нет, — покачала головой Гермиона, смотря на него. — Я... люблю тебя. Клянусь. И Гарри, — она втянула носом воздух, почувствовав, что начала успокаиваться. — Не было ни одного дня, чтоб я сомневалась в своей любви к вам, но... Ничего не будет, как раньше. Потому что не может быть. Это не из-за меня или чего-то ещё, просто... — она посмотрела в окно, — мы были слишком наивны, поверив, что ужас войны нас не захватит. Мы жили в палатках, скрываясь от егерей, но не видели ни одну битву, Рон, понимаешь? Ты понимаешь, насколько на самом деле мы были далеко от войны? — Гермиона повернулась к нему вновь, желая увидеть, что он понимал, о чём она. — Я могу пересчитать на пальцах одной руки количество смертей, которые мы видели воочию. И было крайне наивно полагать, что мы сможем прожить под этим куполом всё время и ничто по нам не ударит.       — Но ты здесь, ты в порядке... Ты жива, — настаивал Рон.       — Это так. И я справлюсь. Мы справимся, — исправила себя Гермиона. — Но уже по-другому. Мне жаль, Рон, но... Мы не можем вернуться к прежней отметке. Это просто... невозможно.       Он смотрел на неё опустошённым взглядом. Она знала, что ему не больно. Точнее, не из-за этого. Рон так сильно тянулся к прежнему, потому что ему казалось, что, создав видимость нормальности, всё так и будет. И ему было больнее всего терять эту иллюзию.       Возможно, он искренне её любил. По-настоящему. Но Гермиона была сломана. Её прокатили по брусчатке, измазали в грязной пошлой привязанности, и теперь она ничего не чувствовала. Грейнджер будто изрезали до кровавых полос ремнём и заставляли ощутить прикосновение пера, но на шрамах исчезала чувствительность. А Малфой слишком хорошо знал, как наносить раны.       — Ты не вернёшься к нам?       Теперь его голос был похож на скулеж. Рон даже не пытался подвинуться. Будто наконец понял, что Гермиона не шутила. Что она куда больше в себе, чем он думал.       Боюсь, когда вы узнаете, то не захотите, чтобы я возвращалась.       — Всё будет хорошо. Однажды всё обязательно станет... проще, — выдохнула Гермиона.       Однажды это станет неважно. Потому что всё разрешится или они умрут. Одно из двух. Поэтому... нужно было смириться.       Гермиона смотрела в ярко-голубые глаза и только поняла: линии никуда не исчезли, как ей казалось, не стёрлись. Просто она стояла на стыке, и это разрывало её изнутри. Но обязательно настанет день, когда Гермиона обязана будет выбрать.

***

      Малфой отклонился, прокручивая перо в руке. Это было очередное собрание, где он чувствовал, что должен особенно контролировать ситуацию. Его мозг стал подготовленным полем. Буквально каждое воспоминание Драко было подвергнуто редактуре.       Чёрт, его тошнило от этого.       Слишком много эмоций нужно было структурировать и подделывать. И он знал только одного человека, который мог бы ему в этом помочь. Но сам процесс вызывал...       Сука.       Отторжение было недостаточным словом, видел Салазар.       — Я владею окклюменцией лучше, чем кто-либо, кого ты встречал ранее, — кичливо произнёс Драко.       Одно дело — довериться матери. Знать, что она не стала бы рыться. Не стала бы совать нос в то, во что он сам не хотел смотреть. То, что Драко никому не доверял. Даже себе.       — Как давно тебе приходилось структурировать последние полгода своей жизни? — нетерпеливо спросил Северус, совершенно не впечатлённый заявлением крестника, и этот вопрос не нуждался в ответе. — Перестань быть таким самоуверенным или ты не видишь, что это сделало с Волдемортом? — приподнял он подбородок.       В следующий миг Драко почувствовал холодный поток воздуха у виска. Снейп действовал абсолютно бесцеремонно, разбрасывая его воспоминания по пространству, как будто являлся вором, у которого были считанные минуты на поиски нужной вещи. Он переворачивал чувства Драко; они видениями проскакивали мимо и заставляли вздрагивать. Убийства, собрания, разговоры... Это Снейп отматывал, как стёртую плёнку фильма, заставляя Драко морщиться. Но останавливался на другом.       Астория, пытавшаяся его соблазнить, раз за разом покупавшая новое бельё и пробиравшаяся к нему в кабинет, девушки из Отеля, и вот наконец-то... Драко стоило всех усилий мира, чтобы силой не одёрнуть Снейпа, который посмел залезть туда.       — Пожалуйста, — хныкала Гермиона, выгибаясь и цепляясь за его плечи.       Драко видел, как веки Грейнджер дрожали в его воспоминании. Свечи освещали комнату, змеиные яйца трескались, усеивая пол скорлупой. Грейнджер хваталась за него, как за единственное, что было ей знакомым среди всего. Среди всех ощущений. Он до сих пор помнил, как...       — Блять, — ругнулся Драко, вытолкнув Снейпа из своей головы. Почувствовав, что это слишком. Слишком личное.       Драко никогда не стеснялся. Помнил, как Снейп впервые решил проверить, насколько хорошо Белла натаскала его за то лето, когда он принял метку. Драко сидел на уроке зелий и почувствовал вторжение в свой разум. Любой другой человек сбросил бы это на шум в голове или даже не заметил бы, но Малфой точно знал. Он сосредоточился на воспоминаниях вчерашнего вечера и подкинул картинку того, как Пэнси отсасывала ему в комнате старост. Драко поднял ехидный взгляд на сощурившегося профессора и усмехнулся.       «Простите, что не предложил попкорн к просмотру».       Никто, блять, не рылся в его мозгах с семнадцати.       Секс никогда не был... смущающим. Малфой вообще отвык смущаться. Но сейчас ему казалось, что рылись в самом центре, будто кто-то протыкал стержнем ядро, залезая на запретную территорию. Хотя это был просто секс. Просто.       — Она была моей служанкой, — огрызнулся Драко. — Я имел право спать с ней.       — Да? — повёл головой Снейп.       В следующий миг Малфой захлебнулся новым потоком льда. Северус будто точно знал, что искать.       Драко взболтал шейкер, стараясь хотя бы на секунду отвлечься от мыслей. Хотя бы миг не смотреть туда. Но не получалось. Он повернулся, опёрся ладонями о подоконник, чтобы подтянуть вес своего тела, и сел, уперевшись спиной в окно.       Грейнджер лежала на тёмных простынях, естественно закутавшись в них, и ему следовало смотреть на раны, из которых ещё недавно текла кровь. Из-за этого он пошёл в душ, потому что так много её обнимал, что она оставила отпечатки и на нём. Теперь раны зарубцевались, но выглядели не менее жутко.       Но Драко смотрел на её лицо, делая глоток протеина. Она лежала в той же позе, как в Иране, и он усмехнулся. Спать на животе, подогнув одну ногу, видимо, её любимая поза для сна. Грейнджер слегка наморщила нос, и он приподнял колено, положив на него руку. Чёрт. Ему не хотелось, чтобы девушка просыпалась. Чтобы она осознавала, насколько...       Всплеск его магии был настолько сильный, что Малфой осознал это только после того, как Снейп отлетел, ударившись лопатками о стену.       — А что по поводу этого? — только зельевар мог звучать так высокомерно, поднимаясь с пола, чтобы отряхнуть мантию.       Драко даже не отдавал себе отчёт в том, насколько его разозлило то, что он увидел. То, что не могла видеть даже Грейнджер. Никто не мог.       — Не лезь туда! — рыкнул Драко, едва сдерживая себя, чтобы уже сознательно не сломать бывшему профессору кости потоком тёмного волшебства.       — Спрячь это всё как следует, иначе попрощаешься с жизнью прежде, чем Тёмный Лорд дойдёт до момента с рассуждениями о том, как мило она морщит нос, — язвительно добавил Снейп.       Даже воспоминания об этом злили Драко. Он пытался сосредоточиться на голосе одного из егерей, который докладывал об обстановке. Невиданная вещь — такой мусор, как егеря, на общих собраниях. Но Волдеморту нужна была любая информация о местонахождении грязнокровки. Он знал, что она в Ордене, но её требовалось поймать. Ведь не могут держать Грейнджер за семью замками вечно.       Драко спрятал все воспоминания о ней. Оставил только промежуточные. Раздражение. Злость. Даже ритуал, который они проводили, пришлось... сильно отретушировать. Потому что он был слишком нежен. Хотя ему могло нравиться нежно. Но... Чёрт. Грейнджер должна была оставаться в жизни заданием. В постели вещью. Драко не должен был смотреть, как она закусывала губу, пока он касался её, и действительно впитывать это в себя.       Кто-то закричал от боли, и Малфой отвлёкся от своих мыслей, переводя взгляд на бедолагу.       — Я сказал, она нужна живой! — заорал Волдеморт, охлаждая кровь в жилах каждого присутствующего на собрании. — Авада Кедавра!       Он был в ярости. Драко попытался восстановить логическую цепочку и вспомнить, о чём говорил егерь, который сейчас лежал окровавленным трупом, съехавшим под стол. Его напарник, которого, судя по выражению лица, вот-вот должно было стошнить, начал дёргаться ещё сильнее.       — При всём уважении, мой Лорд, я не думаю, что грязнокровка действительно скрывалась бы у северного леса, — скептически произнёс Драко, опуская перо на стол.       Сейчас все егеря рыскали по лесам с ещё большим энтузиазмом, желая получить благосклонность Волдеморта, но никому в голову не пришло, что «убить кого-то похожего» могло привести к смерти. Идиоты.       — Её следует доставить сюда любой ценой, — проговорил Реддл сквозь зубы.       Бузинная палочка дрожала в его руках так, будто Волдеморт был на грани. А он и правда был. Последний шанс на ещё один крестраж постепенно растворялся вместе с бегством Грейнджер, и на это оказалось приятно смотреть.       Внезапно Волдеморт затих, повернувшись к другому концу стола. Ни один из Пожирателей не двигался. Все замерли, словно статуи. Будто боялись, что одно сокращение сухожилий, и светло-зелёный луч отрикошетит в них.       — Но я думал о том, что даже имея все... особенности, — ловко обходил Реддл тему беременности девушки, хотя вряд ли кому-то в такой обстановке пришло в голову задаться вопросом, — грязнокровке вряд ли удалось бы сбежать, не имея палочки, — рассуждал он. — Потому что её магия настолько слаба, что откликнуться могло только родное древко.       Что ж, месяцы заключения Оливандера в темницах Мэнора явно не прошли даром. Реддл стал подкован во всём, что касалось палочек.       — Где была палочка Грейнджер, когда её поймали? — гаркнул он.       — Она... Она лежала в сейфе в поместье Лестрейндж, — подала голос Белла, поднимая глаза.       Прищурившись, Волдеморт перевёл на неё взгляд. Он ожидал продолжения.       — Я думаю, Драко был действительно прав, убив Нарциссу. Я никогда не подозревала сестру в чём-то подобном, мне и в голову не приходило после её визитов проверять... — Белла внезапно выгнулась и закричала.       Это было показателем. Действительно показателем, потому что она почти никогда не кричала.       Блять.       — Мой Лорд, простите меня за недальновидность! Вся наша семья...       — Вся ваша семья — это сборище отребья!       Драко показалось, что слышал истерику в связках Волдеморта. Он склонился над Беллой.       — Я никогда не могла подумать, что сестра способна на это. Простите меня, простите, — задыхалась Белла, смотря в глаза своему повелителю.       — Вы должны поставить весь Лондон вверх дном, — прошипел Волдеморт, — но привести её ко мне. Живой!       — Да, милорд... Будет сделано, милорд... — пронеслось по залу, перед тем как насыщенная яростью магия ударилась о потолок, взорвав что-то.       — Пошли вон! — рявкнул Реддл. — Северус! Останься!       Снейп спокойно кивнул, и Драко на долю секунды пересекся с крёстным взглядом. Двойной агент.       Просто, сука, нет слов.       Драко знал, что Снейп ему скормит. То, что её местонахождение не разглашали. То, что она не в себе. Что он сделает всё, чтобы добыть информацию. В принципе, довольно правдоподобно. Но Малфой не мог этого оценить, потому что ни черта не знал. Снейп не говорил ему ничего. Ничего о том, где она. С кем она. Как она. Ни единой зацепки. Ему нечего было прятать по этому поводу, Драко знал, что это правильно. С её беременностью всё в порядке, видимо, слова о том, что она должна выпить зелье, прежде чем аппарировать, отложились у неё в голове. Это всё, что ему было важно. Это всё. Но почему-то желание проклясть Снейпа Круциатусом каждый раз, когда он говорил «это не твоё дело», становилось ощутимей.       Драко взмахнул палочкой, аппарировав в Мэнор. Хотя бы сегодня ему дали спокойно вздохнуть. Астория должна прибыть в поместье завтра.       Драко посмотрел на поворот на кухню, который как всегда украшали бордовые розы. Эта постановка цветов никогда не изменится, даже после смерти матери. Ему чертовски хотелось выпить. Но рука заживала плохо из-за постоянных нагрузок, и он боялся, что...       — Драко, — услышал Малфой за спиной голос тётки.       Он вздохнул.       Салазар, ему можно хотя бы в собственном доме побыть одному?       — Что бы это ни было, оно подождёт до завтра, — бросил Драко не поворачиваясь и продолжил идти по коридору.       — Когда нам с сёстрами исполнилось шесть, мать подарила всем медальоны. Как символ единства.       Драко вдруг замедлил шаг и слегка повернул голову в сторону тётки. Беллатриса никогда не говорила о семье.       Никогда.       Для неё будто бы не существовало прошлого. Она отрезала и выбрасывала ненужное, как надоевшие потасканные части ткани. Белла жила только в настоящем. И поэтому слова о семье заставили Драко оторопеть.       — С тех пор, как Андромеда стала предательницей, эти побрякушки не имеют ценности. Мы перестали их носить.       Это тоже не было сюрпризом. Потому что Драко никогда не замечал на шее тётки чего-то постоянного, как и у матери. Всегда были лишь сменяющие друг друга украшения.       — Но, знаешь, смерть, Её Величество, — такая сука, — Белла ступала осторожно, постепенно подходила ближе, но всё ещё выдерживала дистанцию. — Она заставляет нас преклонять головы перед собой, и это самое отвратительное... Я понимаю, почему Тёмный Лорд от неё бежит, — добавила она шёпотом. — Потому что в конце ты всегда особенно ярко вспоминаешь то, что было в начале.       Драко не знал почему, но его плечи напряглись. Голос Лестрейндж стал особенно пробирающим, и он даже проверил стены вокруг своего разума, но ни одна из них не была затронута. Беллатриса умела залезать внутрь и без этого.       — Поэтому, когда Нарцисса умерла, — она сглотнула, будто ей было сложно об этом говорить, — я достала из сейфа её украшение. Мать хотела бы, чтобы оно было на ней. Я знаю, она хотела, — Белла замолчала, и Малфой выдохнул. Догадываясь. — И когда Нарцисса уже лежала в гробу, палочка грязнокровки всё ещё была в сейфе.       Драко медленно повернулся, посмотрев тётке в глаза. Он не знал, что видел в них. Неверие. Панику. Что-то между. Что-то солёное. Сильное. Ненавидящее. Что-то безумное, что могло быть только частью Беллатрисы.       — Открыть сейф могут лишь члены семьи, как и проникнуть в дом, — сказала она, не отводя взгляда тёмных глаз.       — Что ты хочешь этим сказать, Белла? — приподнял Малфой подбородок, делая несколько шагов вперёд.       — Ты не мог этого сделать, Драко, — покачала головой Беллатриса, глубоко дыша. Уговаривая себя. — Ты... не мог.       Она внезапно превратилась из обезумевшей властной женщины в ту, которая почти лишилась семьи. Ту, у которой почти ничего не осталось.       Драко понимал, что это выбор. Палочка жглась о его ногу, расплавляя ножны. Приговаривая действовать, потому что это был единственный выход. Он склонил голову.       — Разве ты могла соврать Тёмному Лорду? — спокойно спросил Драко. — Конечно, нет. Тебе показалось, Белла, — уверенно сказал он. — Палочки не было, и ты прекрасно об этом знаешь.       Долгая пауза упала им на плечи, прежде чем Малфой сделал шаг назад, как будто видел работу маховика в обратном действии. Как будто его сильная непобедимая тётя становилась вновь той шестилетней девочкой, у которой на шее застегнулся медальон. И почему-то в этот момент решение стало очевидным. Он хмыкнул и аппарировал. Не тронул её и пальцем.       Семья, чёрт подери.

***

      Джинни сжала под столом руку Гермионы, бросая на неё понимающий взгляд. Грейнджер никогда не думала, что будет настолько счастлива чувствовать её присутствие. У Уизли была небольшая рана на шее, которую целитель перекрыл швами, но Джинни всё равно закрыла эту часть огненными волосами, садясь за стол.       Она недавно вернулась с одного из разведческих заданий, что было, конечно же, совершенно смешно, учитывая насколько заметна её внешность, но, судя по всему, эта роль удавалась ей прекрасно.       Напряжение, нависающее над столом, развеялось с появлением Джинни. Она имела этот талант — не замечать густого воздуха, который становился поперёк горла, когда пытался его вдохнуть. Делать вид, что всё в порядке.       Гермиона стрельнула глазами в сторону Симуса. Она, кажется, только сейчас заметила его шрам, что брал начало у левой брови и заканчивался где-то под подбородком. Поразительно, но у неё даже мысли не возникло насчёт него раньше. Будто её внутренности были в такой мясорубке, что внешний шрам был просто глупостью, которая не стоила внимания. Кажется, Гарри говорил с ним, потому что вряд ли Симус сел бы с ней за стол иначе.       Одна часть неё понимала его. Возможно, она вела бы себя так же, не зная правды. Но вторая часть неё... ей хотелось фыркнуть.       Какое ребячество.       Эти дни были самыми прогрессивными из всех. Гермиона больше не чувствовала запаха алкоголя от Гарри. А стоило всего лишь поговорить. Она всё ещё списывала это на волшебство Джинни. Да, какие-то вещи случались без единого прикосновения к палочке. Рон, Гарри, Симус, Лаванда, Шерк — парень, с которым Гермиона познакомилась только две недели назад — Люпин и Джинни. Грейнджер знала, что если бы не она, никто бы не чувствовал себя так неловко.       — Я знала, что ты не умерла, — произнесла Джинни как-то после объятий, пока её волосы развевал ветер, отбрасывая их на щеки.       — Как? — подняв брови, спросила Гермиона полушутя.       — Просто потому что ты не могла, — пожала плечами Джинни. — Только не ты.       Её ответ был простым, и, наверное, поэтому Гермиона относилась к ней проще всего. Джинни ничего не спрашивала. Относилась с той осторожностью, которую легко можно было принять за тактичность. Возможно, дело заключалось в этом. А возможно в том, что они общались с Джинни ещё в школе. Доверие всегда было тонкой материей, но оно прочное, как волос.       Если ты однажды строишь что-то подобное, чтобы оно рухнуло... проходит слишком много времени.       И у Джинни насчёт неё не было никаких ожиданий. Младшая Уизли принимала всё как есть. И поэтому Гермиона попросила именно её.       — Мне нужна твоя помощь, — прошептала Грейнджер, уводя Джиневру в свою комнату из спальни, в которой мирно сопела Лаванда.       — В полвторого ночи? — спросила Джинни, потирая глаза.       В тот день Гарри отсутствовал, и это была удача, потому что Гермиона знала, насколько чутко он спал. Вряд ли ей удалось бы вытащить подругу из-под бока Поттера незаметно.       — Ты должна помочь мне попрактиковаться. В магии, — уточнила Гермиона, игнорируя подкол девушки.       — Ладно, — протянула Джинни, явно подозревая что-то, что было связано с одной из тех воображаемых брошюр от Люпина.       Гермиона потащила её за руку, заставив залезть с ногами на кровать, чтобы не сидеть на полу, который постоянно был слишком холодным. Начало апреля оказалось неубедительным. Гермиона до сих пор не снимала свитер.       — Мою магию обесточили. Ты наверняка знаешь об этом, — сказала Гермиона.       Джинни кивнула. Даже если ей никто не говорил, вряд ли она не догадывалась сама.       — И после того, как Помфри развязала силы, она не то чтобы мгновенно вернулась. Но сейчас уже лучше, — быстро добавила Гермиона, увидев, как блеснуло беспокойство в глазах подруги. — Но всё равно. Мне нужно тренироваться. Нападать.       Таков был её план. Гермиона знала, что Орден залёг на дно, и это лучшее, что можно было предпринять. Волдеморт совершенно рехнулся. Пожиратели были везде. Казалось, они населяли каждый квадратный метр, как тараканы, расползаясь по периметру. Враги искали её.       Пока не было никаких битв. Не было никаких вылазок с нападениями. Гермиона слышала разговор Грюма, и он говорил, что они будто не рассчитывали на то, что Пожиратели могут действовать настолько напролом. И это было ей на руку, потому что Гермиона отчаянно желала выиграть время.       Она никогда бы не послала кого-то в опасность вместо себя, а для этого ей нужно быть конкурентоспособной. Ещё до того, как её жизнь вывернули наизнанку, Гермиона осознавала, что проигрывала другим в бою. Например, Лаванда гораздо лучше знала стратегии боя, чем она. Гермиона успокаивала себя тем, что Браун ничего не стоила в том, чтобы все крестражи были уничтожены. Но сейчас Грейнджер требовалось иметь это всё. Нужен был чёртов карт-бланш для победы.       — Я хочу, чтобы ты защищалась.       — Хорошо, но мы могли бы делать это в дневное время, ведь... — начала Джинни, но Гермиона помотала головой. Она была готова к этому.       — Мне не совсем комфортно... Знаешь...       Это подействовало на ура. Кто угодно бы в это поверил. Но реальная причина была, конечно же, в другом.       — Я поняла, без проблем, — прочистила горло Уизли, торопливо соскальзывая со старой кровати. — Нам нужно место.       Для дуэли эта комната была слишком маленькой, но это лучше, чем ничего.       — Нет! — тут же вскрикнула Гермиона, и у неё отлегло от сердца, когда она вспомнила, что на автомате наложила Оглохни на дверь, как только затащила подругу внутрь. — Прости, — сказала она тише, — не нужно нападать на меня. Пока нет. Я просто хочу, чтобы ты отбивала атаки.       — Хорошо, — ответила Джинни размеренно.       Она не задавала вопросов, и Гермиона обожала её за это. Грейнджер доверяла словам Джинни, но Уизли всё ещё была человеком. Гермионе будет проще объяснить ей, почему атакующие заклинания поглощались кожей, как радиация, чем другим. Она могла ошибиться, поэтому... да, полвторого ночи — отличный вариант.       Тренировки с Джинни и молчаливая работа с Шерком в подвале. Гермиона наткнулась на него однажды, когда решила заполнить холодильник запасами, которые хранились в погребе. Быть хоть чем-то полезной.       Она наблюдала за тем, как он смешивал ингредиенты, всматриваясь в маггловский микроскоп. Это удивило Гермиону, и девушка остановилась, наблюдая за ним из-за угла. Он старался смешать сок семян клещевины и сок гусениц, но постоянно выбрасывал пробники, явно не достигая нужного эффекта. Ей понадобилось десять минут, чтобы предположить:       — Нужно добавить каплю яда докси, — произнесла Гермиона.       Парень вздрогнул. Он перевёл карие глаза на девушку и, нахмурившись, провёл рукой по темнокожей щеке.       — Таким образом текстура смешиваемых ингредиентов получится слизеобразной, — подсказала Гермиона, полагая, что именно этого и пытался добиться Шерк, учитывая, что все предыдущие получившиеся варианты его не устроили.       Он сначала замер, уставившись на неё, а потом, видимо, за неимением других вариантов, последовал её совету. Гермиона могла буквально увидеть промелькнувшее в его глазах удивление, когда парень добавил слизь в котёл, и зелье приобрело гораздо более чистый оттенок.       — В другом штабе придумали проклятие. Оно разъедает капилляры со скоростью... — Шерк прищурил один глаз, прикидывая, когда Гермиона подошла, подсказав ещё несколько удачных сочетаний. — Скажем, человек умрёт в течение трёх часов. А капилляры, потому что...       — Поражённые вены и артерии — это самая сложная в лечении зона, — закончила Гермиона очевидную информацию, но брови Шерка мгновенно подскочили в удивлении.       Видно, здесь не так много ценителей теоретических знаний.       — Верно, — кивнул Шерк, немного смущённый своей реакцией, и добавил в котёл смесь травы. — Нужно придумать противоядие. Сейчас было решено не использовать его слишком часто, потому что... Я думаю, ты понимаешь, — вдруг оборвал себя Шерк, решив не тратить время, видимо, сложив всё то, что он слышал о Гермионе Грейнджер и последние пятнадцать минут, где она решила около пяти его проблем со смесями.       Она понимала. Любое проклятие, придуманное на одной стороне, рано или поздно станет использоваться на второй. Или же его улучшат. На самом деле, придумать что-то разрушающее было лишь половиной дела. Суть заключалась в том, чтобы защитить своих людей от негативного воздействия, если вдруг кто-то применит по отношению к ним это проклятие.       — И как успехи? — спросила Гермиона, отставив от себя продукты и положив их на соседний стол.       — Неоднозначные, — ответил Шерк. — Я учился на зельевара в Асуане. Но на третьем курсе началась война, так что... — он развёл руками, не поднимая глаз. — Вряд ли я много знаю.       — Кто придумал это проклятие?       — Эмма, — ответил Шерк, но потом поднял глаза на паузу, — Вэнс. Эммелина Вэнс, — уточнил парень. — Но, честно говоря, она не слишком хороша в этом, мне кажется, это скорее была случайность.       — Такие проклятия не придумывают случайно, — покачала головой Гермиона.       — Брат Эммы занимался этим, учил её, но потом его убили. Около трёх месяцев назад, — сказал Шерк.       Сейчас Гермиона заметила, как спокойно он говорил с ней. Об убийствах, проклятиях и подобном. Не используя надоедливый я-не-хочу-травмировать-тебя-сильнее тон. Было определенное преимущество в том, что они не были знакомы ранее. Он не особо заботился о её состоянии.       — Мне кажется, она просто использовала Стимулус другим путём, и это вдруг сработало. Поэтому Эмма вряд ли может помочь с изобретением противодействия.       На это ушло около двух недель. Шерк уже сделал многое, но ему не хватало смелости для экспериментов с ингредиентами, чего после случая с учебником Принца Полукровки Гермионе хватило сполна. Это выход из зоны комфорта — пробовать делать что-то иначе, чем было написано, но она не могла не согласиться с тем, что это приносило свои плоды.       Гермиона спускалась в подвал и работала с парнем в молчании. Он не был навязчивым. Не спрашивал у неё ни о чём. Шерк был достаточно квалифицированным, чтобы Гермиона передавала ему некоторые смеси не глядя и доверяла его опытам, но при этом достаточно сомневающимся, чтобы прислушиваться ко всему, что она предполагала. В нём не было едкой, стоящей поперёк горла самоуверенности, которая... неважно.       Ей было проще. Легче. Легче чувствовать, что она делала что-то. Что-то для Ордена. Что-то, что сделала бы она прежняя. Что-то, за что могла себя не ненавидеть.       — Я положу добавки, — спохватился Люпин, подходя к плите.       Интересно, кто сегодня готовил?       Он открыл духовку, склоняясь, и Рон повернулся на запах бекона.       — Мне, пожалуйста, — сказал Уизли.       Сейчас было самое время порадоваться. Таким простым маленьким вещам. Быту. Фразам, которые всегда напоминали о чём-то нормальном. И Гермиона бы порадовалась. Если бы не запах.       Грейнджер прочистила горло, схватившись за стакан воды.       — Да, конечно, — услышала она голос Люпина, который передавал это блюдо — что-то, завернутое в бекон. Боже. — Гермиона?       — Что? Я... Спасибо, — она отрицательно помотала головой, сглотнув. Так. Это не хорошо.       — Ты... что? Гермиона? В чём дело?       Люпин наверняка не так часто оставался «на хозяйстве», и Гермиона, честное слово, не хотела доставлять ему проблем, но сейчас в её глазах всё потемнело от того, как сильно ей скрутило желудок.       — Всё...       Да-да, в порядке.       Будет. Когда её вывернет.       — Джинни... — Гермиона силой отодвинула стул, пока её мозг отчаянно рисовал схему построения дома на Гриммо.       Первый поворот налево.       Она склонилась над унитазом, и весь ужин оказался на дне. Чёрт.       Чёрт!       Она ведь даже не думала его есть. Ещё несколько спазмов, и Гермиона выдохнула и начала полоскать рот. В голове всё ещё сильно шумело, но она знала, что это скоро пройдёт. Если сидеть спокойно, умыться прохладной водой и...       — Я говорил вам!       Ручка двери ударилась о стену, и она услышала, как металлический ободок отскочил и упал на пол, когда Симус вторгся в уборную, тыча в девушку палочкой.       — Я говорил вам! — он бегло обернулся на остальных, будто боялся отвести от неё взгляд хотя бы на миг. — Её постоянно тошнит! Я слышал! Она постоянно ошивается на улице! Тошнота, горячка!.. Ничего не напоминает?       — Симус, будь добр... — голос Люпина звучал спокойно, но строго.       — Так всегда случается при внедрении заклинания в тело! Вы должны это знать! Это, мать вашу, шестой курс! — верещал Финниган. — Это же... Сцисса Аперта или Аперты? Лаванда?!       Аперта.       Гермиона на автомате исправила его в уме, но её мозг был слишком сосредоточен на смысле сказанного Финниганом, чтобы произнести это вслух. Сцисса Аперта.       Мерлин.       Она знала, что это заклинание подходило. Оно инвазивное. Опасное. Его можно применять только при третьей степени колдомедического образования. Но оно относилось к врачебным. Паника затопила её, Гермиона начала думать о том, что до сих пор ребёнок не защитил себя ни от одного врачебного заклинания, а Сцисса Аперта...       — Отойди, Симус! — услышала она голос Джинни.       Девушка грубо оттолкнула его в сторону, но он был парнем и ему хватило сил дёрнуть её за руку и очистить себе путь.       — Нет, — проговорила Гермиона.       Она чувствовала, что не могла подняться. Из-за шума. Из-за криков. Из-за мысли о том, что магия могла вспороть ей живот для глубокого анализа, который, Гермиона была уверена, Симус, даже не помнивший точного произношения заклинания, не был в состоянии сделать качественно.       — Она может быть опасна! Её могли подослать специально, и очевидно, что...       Из его палочки посыпались искры. Гермиона знала эту стадию. Он находился в шаге. А её палочка осталась возле тарелки с ужином, который был спущен в унитаз.       — Я беременна! — крикнула Гермиона.       Она старалась перевести дыхание, потому что её вновь тошнило. Гермиона видела, как все замерли, будто в замедленной съемке. Палочка Финнигана ещё несколько раз вздрогнула, словно он пытался наложить переводческое заклинание и наконец понять, что значило последнее слово.       — Я просто... беременна.       Ха.       Просто.       Кажется, что куда проще было бы, если бы в неё вживили какое-то проклятие и подослали. Тогда максимум, что бы её ждало — смерть. А она так привыкла к этой мысли за последние полгода.       Тишина отбивалась от перепонок Гермионы оглушающим стаккато, когда девушка выключила воду. Послышался вздох, разорвавший болезненную шокирующую тишину.       Джинни прикрыла рот ладонями, смотря на неё в упор. Осознавая. И в её взгляде было столько боли и отчаяния, что Грейнджер будто сбросили на грудь груду камней.       — Гермиона, — проговорила Джинни в ладони.       Грейнджер была уверена, что подруга в секунде от рыданий. Её голос был такой жалостливый, что...       Боже.       — Что?       Гермиона совсем забыла о нём. Забыла о его присутствии. Сейчас этот туалет казался местом со сдвигающимися стенками, в котором собралась толпа народу. Но в данный момент главным был даже не сочувствующий вздох Джинни. Не совершенно ошарашенный взгляд Гарри или Симуса, который до сих пор не опустил палочку, тупо оцепенев. А Рон. Он выглядел потерявшимся воробьём в хаосе из тишины.       Уизли осторожно протолкнулся между людей и посмотрел на неё.       — Гермиона? — позвал её Рон, непонятно на что рассчитывая.       — Это правда.       Она сразу решила отмести все сомнения и заметила, что несколько человек уже неловко скользнули взглядом по её фигуре, но довольно быстро отвели взгляд, видимо, решив, что это нетактично. Хотя вряд ли под толстовкой можно было что-то заметить.       Рон смотрел на её живот в упор. Забавно, как мужчины это делали. Будто могли что-то рассмотреть подобным образом. Они стояли в тишине пару секунд, пока он не подошёл.       — Это... Это... — вздыхал Рон.       Гермиона видела, как в нём просыпалась злость. Та самая злость. На весь мир, который посмел отобрать у него покой.       — Мы сейчас пошлём патронус Помфри, мы поможем тебе, Гермиона, мы вытащим это из тебя, не переживай, мы...       Он звучал как человек, который хаотично зачитывал план эвакуации за секунду до того, как здание взорвётся. Человек, понимающий, что у него нет шансов.       Она выдернула руку из его хватки и стрельнула взглядом:       — Нет, — отрезала Грейнджер.       — Гермиона, ты не обязана с этим жить, это...       В её пальцах нарастало напряжение. Она сжала руки в кулаки и медленно их разжала.       Рон тараторил, будто истерично пытался поймать все части разваливающегося песочного замка, который валился из рук. Все остальные то ли находились в ступоре, то ли понимали, видя истерику Рона, что лучше молчать.       — Это мой ребёнок, — произнесла Гермиона.       — От... кого?       Впервые за всё это время Симус звучал вот так. Потерянно. Словно его мозг мог предположить что угодно за исключением этого.       Гермиона дёрнулась, натурально почувствовав холодок в груди. Грейнджер не так это представляла. Ей казалось, что она должна будет преподнести эту новость как-то иначе. Но не было ни единого шанса, что можно рассказать так, чтобы это не обернулось катастрофой. Но все было пустым по сравнению с вопросом Симуса, который застрял в горле.       — Это... неважно, — Гермиона ухватилась за край раковины, внезапно ощутив слабость.       Им не нужно было знать. Они не выдержат этого. Рон не вынесет.       — Гермиона, — к ней подскочила Джинни, и Гарри тут же последовал за ней.       Грейнджер хотелось, чтобы это прекратилось. Чтобы всё наконец полностью разрушилось, чтобы она не жила в страхе, но ей не хватило... не храбрости, нет. Ей не хватило жестокости, чтобы сказать им.       — Держи, выпей.       Гарри протянул Гермионе наколдованный стакан воды, бросая на Рона недовольный взгляд. Джинни села на корточки рядом и начала поглаживать её колено.       — Так, разойдитесь, давайте, — протиснулся Люпин, торопливо заставляя остальных выйти за порог ванной. — Помогите убрать на кухне.       Ясно, что это совершенно неуместно, но Грейнджер сейчас была благодарна бывшему профессору за это.       — Гермиона, я позову мадам Помфри, уверен, тебе нужно...       Она уже открыла рот, чтобы протестовать, сжимая стакан в руке, но затем... незачем было подставлять Поппи. Гермиона кивнула, решив, что согласиться куда логичнее.       То есть она... О боже...       Беременна...       Пожиратели...       Отель...       Гермиона слышала оборванные разговоры, с которыми люди выходили. Джинни сжимала губы, смотря в одну точку на кладке на стене. Они все думали об одном и том же.       — Нужно дать знать Минерве, тебе скорее всего захочется... — говорил Люпин, пытаясь найти правильные слова.       Гарри, Римус и Рон стояли рядом с ней, явно не находя ничего, что было бы уместным. Но порыв Люпина оборвал патронус добермана, который влетел в коридор. Гермиона услышала сиплый голос Эдгара Боунса:       — Пожиратели напали на штаб в Гимсби, взорвав щит со стороны Хамера. Нужно подкрепление.       Прошла ровно секунда, прежде чем доберман развеялся. Спохватившись, все впитали информацию. Очевидно, затишье было окончено. Началась буря.

***

      Почти пять. Почти пять вечера. Гермиона сидела на кухне в одиночестве, смотря на часы и вспоминая тот экземпляр в Норе, который вечно во время войны показывал, что вся семья в смертельной опасности. Её внутренности пробирала дрожь. От этого она не спала. Не спала уже больше суток. Бодрящее зелье было лучше для беременных, чем кофе, но суточная норма — только две порции, поэтому сейчас Гермиона крутила в руке успевшую остыть кружку с кофеином.       Все отправились на помощь вчера около полуночи, и их до сих пор не было. Грейнджер вспомнила, как схватилась за палочку, но Джинни обернулась и схватила её за руку:       — Нет, Гермиона! — крикнула она, натягивая на плечи мантию, отражавшую несложные заклинания — разработка Джорджа и Фреда. — Твоя магия ещё недостаточно сильна! Тебя будет кто-то прикрывать и погибнет! — Джинни слишком долго её знала, чтобы точно понимать, что именно сказать.       Гермионе не требовалось прикрытие, но об этом никто не знал. Она не могла рисковать, пока её магия не была стойкой. Гермиона чувствовала, что палочка сейчас слушалась куда лучше, но она уже целую вечность ни с кем не дралась. И пусть у неё было весомое преимущество...       — Мерлин, дитя, пойди поспи, — зашла на кухню Помфри.       Она завязывала на себе халат. Ярко-белый. Гермиона ненавидела эти халаты. Кто их вообще придумал? Белые халаты для колдомедиков. Будто всё сделано специально, чтобы кровавые следы въедались в зрачки на контрасте. Чтобы не давали забыть. И она ненавидела жест затягивания на спине пояса этого халата. Так как это значило, что Помфри была уверена — её позовут. Потому что сегодня будут смертельно раненые. Убитые. Покалеченные. Этот халат совсем скоро потеряет свою раздражающую белизну, которая выедала глаза.       — Даже обычному человеку не рекомендуется столько оставаться на ногах, а беременным тем более.       — Я в порядке, — отмахнулась Гермиона.       Девушка уже так привыкла к этой фразе, что та стала неотъемлемой частью неё. Абсолютно неотделимой, будто чем чаще Грейнджер будет повторять её, тем скорее она станет правдой.       — Гермиона, — вздохнула Помфри, — давай я...       Звук аппарации перебил её. Не то чтобы Гермиона не догадывалась, о каком предложении пошла бы речь. Что-то об успокоительном. О лаванде. Возможно, о снотворном.       Но до этого больше не было никакого дела, потому что они вернулись. Гермиона видела Джинни, которая поддерживала Гарри. К нему тут же бросилась Помфри, но он отмахнулся — рана явно была небольшой. Лицо Рона полностью покрывала сажа, как будто они находились в огне. Вместе с ним прибыло ещё около пяти членов Ордена, и Гермиона бегло осматривала их, стараясь понять, есть ли тяжело раненые.       — Поппи, в Ракушку, там... — сказала Тонкс, откашливаясь и держась за стол руками.       Помфри кивнула, тут же схватила свой кейс и аппарировала.       — Вы в порядке? — Гермиона подбежала к друзьям, приподнимая лицо Рона и Гарри по очереди. — Иди сюда, я помогу.       Не дожидаясь согласия, она призвала к себе несколько склянок, которые стояли на верхней полке, и движением палочки разорвала рукав Гарри.       — Что это? — спросила Гермиона.       — Сектумсемпра. Но какая-то... м, чёрт.       Гарри сцепил зубы, когда Гермиона полила рану отваром, обеззараживая её. Она могла справиться с такими ранениями. Гермиона не раз и не два лечила мальчиков во время поисков крестражей.       — Вижу, — пробормотала Грейнджер, призывая к себе раствор крапивы, чтобы убрать из тканей вещество, которое щипало, делая заклинание длительным. — Сейчас пройдёт.       На кухне стояла суматоха, но Джинни опустила Гарри, отдав его в надёжные руки. Гермиона обрабатывала руку лучшего друга, осматриваясь вокруг, но, кажется, большинство было в норме. Джинни чем-то поила Тонкс, несколько людей лежали у парапета, стараясь самостоятельно справиться, но, судя по всему, ничего смертельного. Слава Мерлину.       — В чём было дело? — спросила Гермиона у всех и ни у кого одновременно.       Ей казалось, что из-за всеобщего шума никто не услышит вопроса, но, на удивление, ответ раздался быстро:       — Они замуровали нас внутри, взорвав только верхний слой защитных заклинаний. Хранителем штаба был Беркс, он мёртв, как я и говорил, — сказал мужчина, обращаясь к кому-то справа. — Мы практически всё время защищались, они смогли бросить антиаппарационные чары наверх.       — Но мы-то были на своей территории, а, — захохотал второй. — Я давно говорил, что Псы теряют хватку.       — Там почти все были егеря, лишь пара отпетых ублюдков, — покачала головой Тонкс, наконец заговорив без кашля. — Но мы могли бы положить больше. Если бы он не явился.       — Всё равно это победа, — огрызнулся кто-то.       Гермиона не могла винить кого бы то ни было за желание почувствовать успех. Что-то хорошее во время этой мясорубки.       — Убитых достаточно, — прервала их Джинни. — Около пяти. И это не то чтобы приятные новости.       — Да какая к чёрту разница? — воскликнул Рон, захохотав. — Неужели вы не понимаете? Мы его прокляли. Эта мразь отвлеклась и... бам! — воскликнул парень торжественно. Словно в каждой из букв содержалась эйфория. — Это действительно победа.       Все вокруг загудели, и даже Джинни, которая была явно истощена и не настроена на празднование, хмыкнула и кивнула.       Гермиона затянула руку Гарри туже и велела ему выпить воды. Она добавила в неё несколько капель успокоительного. Ровный сердечный ритм никому ещё не мешал.       — Напомните мне сегодня выпить за здоровье Эммы, если его убьёт мой Стимулус, — слишком громко заявил Рон.       Гермиона увидела, как один из мужчин подбадривающе похлопал Уизли по плечу. Рон выглядел точно так же, как когда распаковал конверт с блестящим значком старосты.       Будто весь мир у его ног.       Должно было произойти что-то поистине грандиозное, чтобы Рон забыл обо всём.       — Кого? — нахмурилась Гермиона.       Она встала и аккуратно начала сворачивать бинт. Девушка старалась поддерживать разговор, хоть и понимала, что они вернутся к её беременности так или иначе. И ей придётся объясняться.       Гермионе казалось, что это заклинание пока что запретили для атаки. Она и Шерк были практически уверены в том, что смогли найти формулу. По крайней мере, последние три проклятые выдры, которым они дали фиолетовое зелье, остались живы. Но никто не торопился принять Стимулус в грудь, чтобы сказать точно.       — Малфой, — произнёс с сияющей улыбкой Рон, смотря ей прямо в глаза. — Если повезёт, он сдохнет в течение пары часов.