Назови меня своим пивом.

      Когда они расходятся по комнатам, Алена негадолго зажерживается, чтобы звонко поцеловать Эдика прямо в губы; от этого действа он ежится, будто голой ногой наступил во что-то липкое: кожа становится гусиной, волосы на руках встают дыбом, а глаза, вместо того, чтобы прикрыться от счастья встречи с избранницей, только расширяются. Конечно, вид Эдуард старается принять максимально расслабленный и счастливый. — Может мне поговорить с отцом? — начинает Алена, стоя в самых дверях. — Не стоит, солнце мое, — именно солнце, потому что солнышко — слишком маленькое для нее. — Так сдаешься легко, будто и не рад, что приехал. — Рад, очень. Просто не стоит портить отношения с главой вашего семейства, что думаешь? К чему лишнее напряжение. — Ну ладно... Толкнешь меня, когда проснешься? — Конечно.       Пока Полярный думает, где недорого достать бульдозер, чтобы хоть немного пошевелить Алену, ко сну в своей комнате готовится Олег. Он понимает, что сам косвенно намекает Эдику хоть на какое-то взаимодействие, и малец это видит, но с другой стороны — от этого будет хуже всем. Алене, Олегу и самому Эдику, ведь рано или поздно уедет. Печерский привык к потере важных людей в своей жизни и легче это переносит. А Эдик молод, чист и раним. Это видно. А Олег не животное.       А Эдик не спит. В его комнате достаточно душно и даже летает муха (это блять отсылка была, бегом смотреть), так что уснуть не получается, как сильно не хотелось бы. Он думает о том, насколько сильно он изменится за две недели. А Олег в жизни немного другой: робкий, непостоянный, но при этом вежливый и чуткий. Эдик понимает, что при всем желании не сможет разговаривать с ним как с тестем. Между ними двоими химии больше, чем у него с Аленой за весь год общения. А ведь с Олегом он общается в два раза меньше. — Тоже не спишь, женишок? — Олег появляется внезапно: картина, конечно, шик. Эдик в одних старых коротких шортах с гавайским принтом читает научные бумаги, подтверждающие отношения Гефестиона и Александра Македонского (отсылка к мистери оф лав, дорогуша). Не самое интересное чтиво, но здесь, на пыльных полках заброшенной комнаты, лежало только это. Это, муха и картина с персиками (секс трахенваген). — Интересное у вас тут чтиво. Не сказал бы, что вы похожи на человека, который читает что-то об однополой любви. — Я вообще похож на дальнобойщика, Эдик. Ну что, как тебе? — Скучновато для меня. Но интересно с точки зрения истории, — он мягко улыбается, — а знаете, ради такого дальнобойщика не грех и путаной стать. — Хватит, — Олег тяжело вздыхает и потирает виски. — Как неоднозначно вы реагируете на шутку. Вы не выспались. Вам бы поспать, — цитирует Олега Эдик и закидывает ногу на ногу. — Остороумие так и прет. — Конечно, я же остроумный. Это логично, — Эдик тянется к очкам и протирает их краем шорт. — Зачем пришли? — Не дерзи мне, — Олег присаживается на кровать и берет в руку ступню Эдика. Тот слегка дергается, но молчит. — Ты должен понять — всего две недели. Что бы ты себе там не надумал — я надумал это раньше. Но нас отличает то, что я горазд думать о последствиях. Я смогу пережить твой отъезд. А ты сможешь? — А с чего вы взяли, что ответ будет отрицательным? С чего вы вообще что-то себе там надумали? — Эдик... — С чего вы вообще взяли, что я там о чем-то фантазирую с вами, а? Вы слишком много на себя берете, я вообще к Алене приехал... — Ты опроверг это полчаса назад. — ДА КАКАЯ РАЗНИЦА?!       Олег усмехается. — Выговорился? — Возможно. — А теперь слушай. Я не слепой, а ты не глупый. И мы оба все понимаем. — Допустим. — Это сделает тебе больно, Эдик. Я не хочу, чтобы тебе было больно. — А может я хочу, вы не подумали? Может я хочу... — Ты сейчас так говоришь. Но скоро наше «сейчас» станет «двумя неделями ранее».       Эдик на это только вздыхает и отврачивается,к стенке. Они молчат пятнадцать минут, пока Полярный не понимает, что Олег уснул, оперевшись о стену, так и держа в руках его ступню. — Такой вы сложный, — фыркает он и перебирается головой к нему но колени. Будто укрываясь его рукой Эдик тоже засыпает.       Настя заходит в комнату без стука и жалеет. Картина ее смущает, но не удивляет. — Господне дерьмо, мой батя трахнет его, — она берет мороженое и отрубается прямо на кухне. В тот день все встают ближе к восьми вечера. Настя поднимается к себе, Алена даже не шевелится, а Эдик с Олегом уже сопят в обнимку.       Им осталось пятнадцать дней.