Исповедь...

      Я вообще-то никогда не любил Розалию. Это было и не удивительно, её глаза были тусклыми, а желание жить как бы между прочим. Она была несколько старше меня и это сильно бросалось в глаза. Не столько её внешность, сколько пустая незаинтересованность во взгляде. Её яркие рыжие волосы с каждой нашей встречей будто скуднели, а веснушки всё больше прятались под мимическими морщинками. Розалия медленно вяла и проблема, наверное, было именно во мне.       Единственное, что свело меня и Розалию, был её голос и былая страсть к музыке. Она неплохо пела экстрим вокалом, будто заново раскрываясь, горя и сияя. Но я чётко видел, в отличии остальных, как раз за разом она сжигала себя, пока от огромного костра не остались пепельно-чёрные, еле тлеющие угли.       Розалия, если говорить честно, не была плохим вариантом. Она к своим годам имела неплохой моральный бэкграунд, совершеннолетнего ребёнка, развод за плечами и небольшое состояние. Успешную карьеру, хорошие манеры и умение готовить шло в подарок с её неконфликтным характером и безучастным лицом. Я бы может даже смог сделать ей предложение и жить долго и счастливо, может даже завести общих детей, но... Ни я, ни Розалия, не нуждались в этом.       Женщина пережившая и без меня много говна, просто не интересовалась семейной жизнью вновь, с таким человеком, как я. Розалия, как никто другой, видела все те цепи, что безустанно опутывали меня множество лет подряд.       Расставаться с Розалией было как покидать хороший, дорогой ресторан. Тебе было вкусно, приятно, но внутренний еврей душит тебя вернуться туда ещё раз и говорит о том, что это было бессмысленно, стоило бы сходить в ближайшую забегаловку и не тратить столько денег. Чувство было полностью обоснованным. И более того, я уверен, Роза испытала намного большее облегчение, расставшись со мной, даже большее, чем когда она разводилась с избивающим её супругом.       Сходство с Викторией приходит осознанием много позже, когда, смотря на фотографии с совместных посиделок я не вижу разницы между ними. На фото они, почти как сестры, только Розалия худая и постаревшая версия Вики. Я нахожу это столь же смешным, сколько и отвратительно жалким.       “Я не пытался стать похожим на Глэма, доказываю я себе”, потому что это чистейшая правда. Сколько бы я не смотрел на себя в зеркало, мои глаза не подставляли на место меня - Глэма. Мне просто хотелось быть ближе к нему, чем может быть друг, ближе, чем может быть давний товарищ и коллега по работе.       Но Глэм сколько бы он не надевал цепи и шипы, оставался выходцем богатой семьи. Он видел и видит во мне ограненный улицей и тяжбами жизни алмаз из музыкального таланта и отличного друга. Ни разу в жизни он не дал сигнала к действию, почти тут же влюбился в Викторию, сильную и властную, наверное, совсем как отец Глэма, но в сто раз справедливее и добрее. Он был готов разбиться ради внимания Виктории со своего построенного пьедестала богатого сына, а я разбираюсь каждый день на осколки со своего пьедестала лучшего друга.       А друг я, если говорить честно, хреновый.

***

      Когда ко мне приходит Ди, ему уже 16, а с Розалией я расстался уже как полтора года. Ди загнанно дышит у двери, пока я смотрю в глазок и тут же издевательски улыбается, стоит мне выдать свое присутствие.       — Научи меня играть на гитаре, — Ди не просит, а требует. "Это досталось ему от Виктории?"— каждый раз мысленно спрашиваю я себя и понимаю, что нет.       Сколько бы я не смотрел на Ди, я видел маленького ещё Себастьяна, который ходил с огромными мешками под глазами и нежеланием жить.       Ди был совершенно другой. Он не хотел жить, но вероятно смотрел на это только с рациональной стороны. Он не был просто романтиком, смотрящим в даль. Он был сильнее своего отца, умнее своей матери и совершенно нечестно лишенный таланта к музыке. Хотя, как мне кажется до сих пор, Ди не лишён таланта, он силен в другом. Вероятно, его рациональность не даёт ему стать хотя бы в половину таким же, как его брат.       Но даже малейшее сходство, пусть и лишь внешнее, вызывало у меня нездоровый трепет. Я смотрел на мальчика, который выглядел как моя юношеская (чего греха таить, не только юношеская) мечта и смотрел на меня таким восхищённым взглядом, почти как Глэм, будучи ещё Себастьяном, много лет назад.       Ди же, внимая каждому моему слову, восхищался лишь моим талантом. Малой был сообразительным и терпеливым, хоть иногда и срывался на нецензурщину, за что я стебал его и по-отечески трепал по блондинистой голове. Он схватывал всё на лету, правильно ставил руки, держал спину и даже отлично зажимал аккорды, но звук всегда выходил напряжённо скрежущим, а не мягко плавным, что было отличительной чертой таланта Глэма. Подросток же на свои неудачи лишь злился, морщился и старался ещё усерднее, моментами стирая пальцы до крови. Почему малец так убивался из-за, по сути, бесполезного для него навыка, я не знал.       Меня эта неизвестность не тяготила совершенно, пока у Ди не начало получаться. Это произошло спустя две недели, маленький толчок, но как же был теперь прекрасен мальчик, который мог исполнить печальную мелодию совершенно не сбивая звук на грязную чернь. Произошло же это, когда Ди впервые расслабился. Он продолжал наигрывать что-то, что сначала было похоже на сплошное насилие над струнами, пока кровь с пальцев не начала марать его штаны, на которые опиралась гитара. В тот момент будто что-то переключилось, тумблер перешёл в другое положение. Лицо подростка расслабилось, с агрессивно-напряжённого стало мягким и будто печальным. Тогда от гитары полилась нежная мелодия, заставляющая сердце разбиваться с первых же секунд.       У меня не сразу получилось остановить Ди, или хотя бы заставить себя это сделать. Я как заворожённый наблюдал за мальчиком, что, прикрыв глаза, будто в нирване, нежно гладил струны, как будто слушая чей-то голос и подыгрывая ему. Но, видя маленькую лужицу, впитавшуюся в чёрную джинсу, но всё равно отдавая лёгким металлическим запахом, я медленно прикоснулся к плечу подростка, вырывая его из какого-то прозрения. Тот повёл плечом и будто нехотя раскрыл глаза, лишь на секунду оставаясь в мечтательном состоянии, в котором редко увидишь всю беловласую часть семейства. Будто лишь в тот момент он осознал, что он играл и как это звучало. Эмоции так сильно захлестнули парнишку, что он, сменяя различные эмоции от страха с восхищением, до радости с волнением.       Я не был педофилом ни в своих мыслях, ни в желании лапать младенцев, а мои отношения с Розалией показывали вообще обратную статистику. Но на месте Ди я видел счастливо улыбающегося Себастьяна, ещё не ставшего Глэмом. Я хотел Себастьяна прямо там, но тут лицо Ди снова стало издевательским, как обычно оно выглядело при стрессе и любых ярких эмоциях, и это будто в один момент ударило по мне сильнее, чем Майкл, отец Суслика в мои школьные годы. Ди ушел домой, а я впервые задумался что я делаю со своей жизнью. «Что Глэм сделал с ней...»

***

      Когда в следующий раз Ди приходит, я почти готов к этому. К его издевательскому выражению лица, его упорном насиловании гитары, которую я купил специально для него, и его томному взгляду из под пушисто крашенных ресниц.       Но я не вижу ничего из этого, когда он появляется на пороге.       Ди трясётся, а из его глаз крупными каплями стекают слезы, окончательно портя макияж. Это не просто рыдания, это истерика. «Я сам так же рыдал после свадьбы Глэма и Вики» - проносится в моей голове. В тот день я в первый и последний раз позволил себе нажраться до состояния, в котором я не помнил уже совершенно ничего. Было на редкость солнечно, будто назло мне и на радость молодым. Но я безумно радовался, смотря на искреннюю улыбку Глэма, которой он одаривал Викторию.       — Хэй, малой, что случилось? —я пытаюсь затащить подростка в дом, пока тот продолжает зло смотреть сквозь слезы, — Лады, я понял, ты не настроен на душевный разговор с дядей Чесом, но как ты будешь в таком состоянии играть то? — я стараюсь образумить импульсивного подростка, но Ди начинает энергично мотать головой.       — Я... Мне нужно выпить, — почти бесстрастно, насколько это возможно в таком состоянии, выпаливает Ди.       — Э,не малой, твой папочка хоть и выглядит добрым, но ты получишь,а там и я. А уж если Вики узнает... — мне не хочется почувствовать, как Вики ломает мне рёбра, хоть я и уверен в том, что Глэм её вовремя остановит.       — Я не вернусь домой, а потому они не узнают, — настаивает Ди, почти успокаиваясь и начиная проходить в гостиную.       — Малой, я все понимаю, ну, в плане, юношеского максимализма, конфликты с предками, бутылка горячительного, травка... -—невольно соглашаюсь с мыслью что сегодня буду пить не один, а с малолеткой.       — У меня нет проблем с родителями, юношеского максимализма или желания стать наркоманом. Я хочу конкретно сейчас напиться и это всё, — перебивает Ди, начиная буднично тараторить, как он делает абсолютно всегда, — Не надо рассуждать о том, чего вы совершенно не понимаете.       — Эх, уговорил, сегодня дядя Чэс откроет тебе одну из благ взрослой жизни. Виски! — уже выуживая бутыль, кричу я.       Я ставлю перед Ди бутылку и почти испытываю угрызения совести.       Через пол часа, и половину бутылки виски, Ди становится слишком расслабленным. Обычно пришитая ухмылка или же безучастное выражение лица сменяется глэмовской наивностью. Он выглядит до одури соблазняюще, совсем как его отец в этом возрасте.       Ди пошло закусывает губу, бессовестно смеётся с пошлых шуток и стреляет глазками. До последнего мне кажется, что Ди ведёт себя так неосознанно, будто так на него влияет алкоголь, будто бы виски — это горячие ладони, что размягчают холодную глину.       Я уверяю себя в своей испорченности ровно до момента, как Ди пьяно подрывается и косо тыкается в мои губы. Мягкое и невинное прикосновение, которое должно было по идее привести меня в сознание, делает лишь хуже. Шок парализует мое тело, мой пьяный рассудок не успевает осознать, что конкретно происходит, как этот совершенно неиспорченный в моих глазах, ребенок, сует язык в мой рот.       Я отмираю и думаю начать сопротивляться, но за секунду открываю глаза и вижу перед собой Глэма. Эгоист внутри меня ликует, здравый смысл кричит от боли, а пьяный рассудок выбирает то, что приятнее.       Я цепляюсь за волосы Ди, резко сдергивая резинку с пшеничных волос и начинаю отвечать на уже нисколько не невинный, поцелуй. Глаза подростка в этот момент плотно зажмурены, руки сжимают мои плечи, то ли пытаясь поднять с дивана, то ли придавливая сильнее.       Я не чувствую вкуса алкоголя на чужих губах лишь потому, что сам чрезмерно пьян. Уверен, что его губы должны горчить, но, когда в нас одинаковый градус, всё это отходит на второй план.       — Пожалуйста, — бессознательно просит о чем-то Ди, чего я совершенно не разбираю. Я как дорвавшееся до мяса животное отрываю свои куски счастья, убивая другого. Я совершенно бесстыдно лапаю подростка, расстегиваю многочисленные ремни, пуговицы, раздевая его. В этот момент я уже думаю остановиться, как ощущаю горячие руки, что так же слепо тянутся к моим штанам и тормоза отключает окончательно.       Все что я помню об этой ночи к утру, так это взаимную дрочку, пару укусов на шеях друг друга и пьяное удовольствие, которое разливалось по телу.       Зато утром о ночи говорит голый подросток в моей футболке, посапывающий на груди. И голова, по которой стучит молоток под названием похмелье и жуткий сушняк.       Но все это оказывается совершенно пустым звуком по сравнению со взглядом только проснувшегося Ди. Он неловко дёргает вздернутым от матери носом и жмуриться, медленно просыпаясь. Чем бессознательнее Ди, тем больше в нем отцовского. Уже спустя минуту взгляд подростка становится чётче.       Я буквально застыл в ожидании своей участи, прекрасно понимая, что сейчас должно произойти. Я ждал криков, истерики или даже драки, но подросток зевает, ухмыляется в конце и неловко поднимается с моей груди. Потягивается и шлёпает голыми ногами по полу в сторону ванной.       Пока осознание колотит мою грудь, до моего рассудка доходит больная мысль что так даже лучше. Лучше, что для Ди это была лишь подростковая ошибка, которая не позволит сломать ему жизнь, а мне отношения с его отцом, соответственно. Я чувствую себя полнейшим куском говна, когда даже в такой момент думаю, что подумает обо мне Глэм. Я одновременно и стыжусь себя за то, что сделал с его сыном, но безмерно рад что это умрет между мной и его ребёнком, что это знание не разобьёт сердце моему Глэму.       — У тебя есть что-нибудь из еды, Чес? — вытягивает из моих мыслей голос Ди, что совершенно спокоен.       — Ну, там должны быть яйца, не знаю, может есть что-нибудь для сендвичей... Я если честно редко ем дома, так что не уверен, — как школьник мямлю я, пытаясь твердо встать на ноги и дойти до кухни.       — Удивительно, но с яйцами прямо в точку, жарить я их не буду, с твоим режимом и питанием в целом яичница почти как маньяк, так что сварю и сделаю сендвичи с ними. Хм, если повезёт может найду ещё что-нибудь недостаточно ядерное, но питательное, — бесперебойно говорил Ди, бессовестно шаркая по моим ящикам и холодильнику, — Ах, да, дядя Чес, прежде чем вы сядете за стол, я настоятельно рекомендую вам сходить в душ, — на этих словах бесоватый подросток стал понижать голос, — вам нужно смыть нашу сперму с живота и груди, — почти так же спокойно, как о вреде яичницы, отметил школьник.       Пока мое обремененное похмельем сознание пыталось прийти в себя, бессознательные рефлексы отозвались на отправление в ванну и ноги сами понесли меня туда. Маленький чертёнок.

***

      Когда Ди вновь пришел ко мне в состоянии истерики, он уже был пьян. На улице был ливень, отчего парень был весь мокрый. Я не ждал его сегодня как раз-таки из-за дождя. Это произошло спустя каких-то две недели, во время которых подросток каждый день занимался со мной музыкой и начал делать нехилые успехи.       Сколько бы время не шло, но о той ночи, как и о причинах почему он так рьяно хочет играть на гитаре, были мне совершенно неясны. Но, как и до этого, меня это совершенно не волновало. Ди не стал ждать ни моих вопросов, ни затаскивания в дом, а сам вбежал, минуя коридор и гостиную, по лестнице вверх. Немного опешив, я пошел за ним, предварительно убедившись в том, что закрыл входную дверь за этим ураганом.       — Эй, малец, ты че в такой ливень выперся? В плане я тебе, конечно, всегда рад и все такое, но ты в говно! — пытаясь как можно быстрее взбежать по лестнице, кричал я.       На втором этаже была распахнута дверь в мою комнату, из-за чего я напрягся. Ди конечно не раз был тут с родителями и до, и прекрасно знал что где, но зачем ему могла понадобится в первую очередь моя спальня, а не ванная комната, мне было не ясно.       Когда я вхожу в свою же комнату, будто бы чужую в тот момент, передо мной истерика подростка. Ребёнок мечется, дёргает шнурки, пуговицы на себе, молнии, буквально всё до чего сам он дотягивается. Когда ненавистный в тот момент мальцу черная бархатка летит на пол, то Ди будто лишь в тот момент замечает меня, оборачиваясь и будто начиная рыдать лишь сильнее.       — Давай, выеби меня! — истерично орет Ди, стягивая мешковатые вещи и вытирая ими же свое лицо и волосы. Я впал в ступор. — Ну же блять! Чес!       И я бы, честно, я бы честно сдержался, если бы не это нелепо брошенное "Чес". Меня так называют все и даже больше, не всех из тех, кто меня так называет, являются для меня хотя бы отдаленно знакомыми.       Но молодое лицо Глэма, дождь, мокрый, залетающий со слезами подросток. «Это ведь так сильно похоже на тот самый день, да?»       И меня клинит, клинит, клинит. Это была моя мечта. Моя забвенная подростковая мечта. Всё, чего я хотел, был лишь Глэм.       Я снова падаю в этот омут, прямо как в первый раз, грубо целуя и метя шею, совершенно не заботясь что об этом скажут родители мелкого. Просто, потому что нет никаких родителей, есть Я, Глэм, и наша украденная ночь. Ночь, которую я краду у Ди, но настойчиво стараюсь не думать об этом.       Ди же не перестает рыдать, заливисто свистя носом при каждом выдохе, захлебываясь в слезах, но не прекращающим целовать меня. Он хватается за футболку пытается стянуть с меня её и что-то неразборчиво шепчет в перерывах между поцелуями.       Я почти ревностно прохожусь руками по его рёбрам, дёргаю резинку для волос, чтобы шикарные белые волосы укутывали юношеское тело, которое уже обильно цвело моими метками. Подросток же загнанно дышит на каждый мой поцелуй-укус в грудь и мимоходом расстёгивает мою ширинку. Я шумно вдыхаю через нос и стараюсь успокоить рвущееся наружу сердце.       Маленький чертёнок наконец-то прекращает рыдать, полностью втягиваясь в процесс, блядски стонет на мои грубые поглаживания. Его ширинка призывно топорщится от моих действий, и я без всякого зазрения совести сдергиваю с него штаны, не особо долго церемонясь с ремнём. Серые боксеры не скрывают ни размера, ни степени поражения.       Ди даже не краснеет на это, лишь активнее раздевает меня, оставляя только с браслетами на руках. Я пытаюсь отстранить мальца, чтобы переместиться вместе в постель, но тот грубо толкает меня в грудь, от чего я падаю на кровать, впервые радуясь, что после переезда Розалии так и не сделал перестановку на что-то более странное. Ди победно ухмыляется и даже успевает закусить губу, пытаясь решиться на что-то, после чего вполне резво усаживается мне на бедра, оставаясь в трусах, но активно ерзая на моем члене.       — Ах, не переживай, ххф, дядя Чес, я готовился, — поскуливая говорит подросток, совершенно не смущаясь доставая из откинутых джинс презерватив и смазку.       Ди смакуя растягивает латексных кружочек по моему члену, явно наслаждаясь картиной, пока я всего лишь наблюдаю за длинноволосой копией маленького Глэма, стараясь все меньше думать о том, как же черт возьми они отличаются.       Поведение, характер, интересы, темперамент, поступки и желания — это все одна большая пропасть, что разделяет внешне таких похожих отца и сына.       За мыслями я пропускаю как Ди полностью избавляется от белья и растягивает себя, тихо поскуливая. Я пытаюсь помочь, поглаживая стоящего надо мной парня по бёдрам и груди, привстаю, кусая вставший сосок, тут же его зализывая. Ди шипит, но ярко выгибается мне на встречу, буквально на минуту останавливая свои пальцы.       — Эй, ты уверен? Ты понимаешь, что ты делаешь? — хватаю за подбородок ребёнка, вглядываясь в его глаза, поддёрнутые то ли поволокой возбуждения, то ли дурманом от алкоголя.       — Да, прямо сейчас не смей останавливаться, — с придыханием отвечает подросток, направляя мой член, начиная насаживаться.       Я стискиваю руки на бёдрах оседлавшего меня Ди, стараясь сдержаться, пока ощущение одуряющей тесноты окутывает меня, заставляя тонуть в этом водовороте чувств и эмоций, которые совершенно не должны быть направлены на подростка. Я сдаюсь, резко толкаясь в него до конца, срывая с губ Ди громкий вскрик. Пьяный подросток дрожит как осиновый лист, но начинает двигаться, почти снова срываясь на плачь.       Я понимаю, что мне нужно взять всё дело в руки. Я резко скидываю Ди, подминая под себя и аккуратно вхожу. Проникновение в этой позе менее яркое, для вероятно первого раза подростка. Я осыпаю его, глэмово лицо, ворохом поцелуев, которые дрожью отдаются в его теле. Всё тело горит, разум чернеет, а в глазах чуть вздёрнутый нос полностью исправляется на аккуратный нос Глэма.       Ди стонет подо мной, хватается руками за мои плечи, полосует спину, цепляется за меня ногами. Он открытый, пьяный и жаркий, целуя его теперь я полностью ощущаю горечь на губах, будто пьянея от чужого дыхания.       Я резко врываюсь в подставляющееся тело и терзаю себя, что я творю. Я полностью трезвый, отдающий себе отчёт, трахаю сына своего лучшего друга.       Когда я ощущаю, что близко к концу, Ди уже изливается в собственный кулак прикусывая моё плечо, которое не заглушает до конца хрипы, вырывающиеся из горла подростка. Я изливаюсь внутрь презерватива, быстро выходя, будто меня обливает осознанием всего того, что только что произошло. Смотрю на Ди, который уже мерно сопит на моей кровати и хватая сигареты с тумбы вылетаю из комнаты.       Вернулся в собственный дом я уже под утро, выкурив больше половины пачки, потушив какую-то часть о собственные запястья, лишь только чтобы проснуться от этого непрекращающегося кошмара. Если тот раз по пьяни я мог оправдаться, пьяная дрочка, чисто учение жизни и всё такое, то секс с сыном лучшего друга явно не был этим.       Подниматься к себе в комнату я не стал, то ли пугаясь что всё окажется правдой, то ли боясь увидеть самого Ди, проснувшегося и морально раздавленного, но что хуже, Ди, который уже сообщил обо всём родителям... Глэму...       Увалившись на диван в гостиной я почти тут же отключился. Недосып, стресс и огромное количество сигарет сыграло свою роль. Когда я проснулся, было далеко за обед, а мой телефон нещадно разрывался от звонков. Я уже было потянулся к нему, как чья-то рука резко выключила звук, давая моему сознанию благостную тишину и покой.       — Это мой отец и он вряд ли обрадуется если ты скажешь, что я у тебя, — как гром прогремел голос Ди над головой, — Сразу скажу, что всё заебись, мне понравилось и всё такое. Заяву я катать не буду, так что выдохни, дядя Чес.       И ушёл на кухню, будто ничего и не было.

***

      У наших недо-отношений нет названия. Ди регулярно приходит, мы трахаемся, а после он уходит восвояси зияя исполосованной шеей. За это время Ди стал не только отличным принимающим, но и неплохим активом. Это не были новые ощущения для меня самого, как минимум, потому что моя юность была по-настоящему насыщенной и яркой.       Хотя несмотря на это Ди продолжал приходить ко мне почти ежедневно чтобы заниматься на гитаре. На очередном вечере за настолкой я ожидал услышать от Глэма хоть пару слов о том, какой Ди молодец, но этого не произошло. Смекнув, что даже будь Глэм недоволен успехом сына, он бы сказал бы мне хоть что-то на этот счёт, я понимаю, что он даже не знает об этом. О том, что Ди, его собственный сын, занимается музыкой.       В тот вечер я начинаю задумываться о причинах, по которым Ди в принципе заинтересовался этим. Впервые мне становится на это не безразлично, но лишь на пару минут.       В очередную нашу встречу я буквально не выдерживал накала от Ди. Будучи активом тот по-настоящему открывался, позволяя себе искренние эмоции и лёгкую неконтролируемую ярость.       Чем чаще это всё происходило, тем хуже я различал Глэма от Ди. Будто я состарился так намного, а со мной остался мой милый маленький Глэм, мой лучший друг и любовь всей жизни, мои цепи, что опутывают меня, нескончаемо душат, но даже освободи меня от них я бы снова замотал их на шее.       Ди вколачивается в меня так, как я делал это в первый раз с ним, его лицо по смешливому улыбается, волосы струятся по плечам, а пот бежит с висков задевая немного макияж. В подростке нет ничего своего в этот момент, как будто надо мной сейчас нависает совсем не Ди, а …       — Глэм, пожалуйста, пожалуйста... — как в лихорадке безостановочно шепчу я, лишь спустя пару секунд осознавая, что я сказал, —Ди, ты..., это...       Но лицо подростка даже не вытягивает в удивлении, а лишь приобретает издевательскую улыбку, которую носит всегда, если контролирует себя. На мои попытки оправдаться или остановить его, Ди лишь ускоряет темп, практически за минуту доводя нас двоих до желаемой разрядки. Всё это время с лица подростка не сходит лицо всё знающего человека.        — Хе-хе, вот теперь и ты знаешь, какие цепи меня держат, — стараясь как можно менее виновато улыбаться, говорю я.       — Это было настолько очевидно, что нам ни разу и не следовало говорить, почему ты спишь со мной, — безучастно отвечает подросток, забирая мою пачку сигарет и начиная курить прямо в комнате.

***

      Когда мы выходим из моего дома, Ди, я и гитары, на другой стороне улицы я мельком замечаю слишком знакомую рыжую макушку.       — Ди, смотри, это разве не Хэви?       — Угу, — всё также незаинтересованно говорит малой, стараясь как можно сильнее спрятаться в телефоне.       На момент я перевожу взгляд обратно к Хэви и замечаю, как к нему выходит девчонка, с огромным чехлом за спиной. Её тёмные волосы прилизанно лежат на щеках, а губы окрашивает ядрёно-красная помада. Она покачивается с пятки на носок и почти невинно чмокает Хэви прямо в губы, от чего они в момент краснеют вместе с щеками детей.       Когда я обращаю внимание на Ди, Хэви уже вовсю обнимает играющую на гитаре девушку, влюблённо на неё поглядывая. Старший в этот момент трясётся, то ли от злости, то ли от накатившейся истерики. Он старается держаться и в момент прикрывает рот рукой и отворачивается, стоит ему только заметить мой взгляд.       — Эй, малой, всё в порядке? — трясу за плечо подростка, пытаясь заглянуть ему в глаза.       Ди оборачивается на меня, убирая руку от лица, и я вижу неестественную улыбку, часто свойственную его отцу, но что-то в ней совершенно другое, будто теперь весь Ди не может ассоциироваться у меня с Глэмом. Его глаза полны слёз, а на лице стоит неестественный оскал, который будто разбивает лицо подростка на две конфликтующие части. Кричащие глаза и молчащий рот.        — Если тебя держат цепи, то у меня самые настоящие кандалы. И мне от них никогда не избавиться, даже если я буду хотеть этого больше всего на свете. Теперь ты знаешь.       Смысл сказанных Ди слов доходит до меня не сразу. Я нечитаемым взглядом провожаю уходящую вдаль спину и лишь в момент, когда я вновь смотрю на лавку, на которой устроились двое влюблённых, осознаю, о чём говорил Ди.

***

“ - Хе-хе, вот теперь и ты знаешь, какие цепи меня держат. ” “ - Если тебя держат цепи, то у меня настоящие кандалы. ” На удивление, я впервые понимаю фразу Ди о том, что я не понимаю, о чём говорю. Если у меня цепи, то у него и правда, только кандалы.