When the party's over

— Давай, пока, — с улыбкой прощается Хенджин, обнимая Сынмина. Он смотрит, как его друг уходит, после чего заходит в подъезд, поднимается в свою квартиру. Он снимает кеды, проходит в комнату, садится на кровать и смотрит в стену. В голове пустота. Тишина. Абсолютно ничего. Как будто мозг отключили. Он не двигается, просто глядя на однотонные обои. Помимо проезжающих за окном машин тишину в комнате нарушают только часы. Тик-так. Тик-так. Но Хенджин не слышит. Он не знает, сколько времени так прошло, но вскоре звонит будильник, напоминая о том, что ему опять пора собираться. Хотя, он и не снимал уличную одежду, в принципе. Парень недолго пялится на уведомление, после чего встает, опять идет в коридор, обувается и выходит из квартиры. Втыкая в уши наушники, он даже не включает музыку, на автомате идя до остановки, на автомате садясь в нужный автобус. Ничего. Он поднимается по ступенькам, колокольчик на двери тихонько звякает, впуская его в помещение. Знакомая девушка у стойки администрации кивает ему, он механически кивает в ответ и проходит к лестнице. Поднимается на второй этаж. Толкает знакомую дверь. — Здравствуй, Хенджин-ши, — приветливо тянет сидящая за столом девушка в очках. Хван окидывает взглядом знакомое помещение. Уютная обстановка — интерьер в пастельных тонах, кресло и мягкий диван с подушками. Книжные шкафы, забитые книжками по психологии и всякой другой медицинской литературой. Первый раз, оказавшись здесь, он молчал. Просто молчал, сидя на диване. Тогда, девушка, сидящая напротив, заинтересованно глядела на него поверх очков, иногда делая пометки в блокноте. Так прошел час, и Хенджин ушел домой. Второй раз, оказавшись здесь, он плакал. Навзрыд, задыхаясь, пытаясь сформулировать хоть что-то членораздельное в своей голове. Получалось плохо. То и дело из его уст вперемешку с рыданиями вырывались какие-то обрывки фраз, практически никак не связанных друг с другом. Тогда ему было больно. Очень больно. Его душу будто терзали на кусочки, стараясь сделать как можно больнее. А девушка сочувствующе смотрела, подавала бумажные платочки и время от времени наполняла стакан с водой. Выпивая его, Хван немного успокаивался, но как только он пытался что-то сказать, он снова начинал плакать. Так прошел еще час. И Хенджин снова ушел домой. Он плакал в этом кабинете еще много раз после этого. Прошло столько времени, что, кажется, это было целую жизнь назад. Как много слышали эти стены. — Присаживайся, — из раздумий вывел голос Джису-сонбэ, которая уже успела устроиться в кресле напротив дивана. — А, да, — немного сконфуженно тянет Хван, подходя к дивану и опускаясь на него. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает девушка, щелкая ручкой и открывая блокнот. — Я… — вздыхает парень, — Не знаю? В который раз больше спрашивает, чем утверждает он. Такой сложный вопрос. Каждый раз. Как он себя чувствует? — Никак? — Ты принимаешь лекарства? — спрашивает Джису, делая какие-то пометки в блокноте. — Да… — тихо отвечает Хенджин. — Как прошла неделя? — психолог мягко улыбается, глядя в глаза сидящего напротив. — Ну… — парень уже более расслаблено откидывается на спинку дивана и чешет затылок, — Неплохо? Я ходил гулять с Сынмином сегодня, — он на мгновение улыбнулся уголками губ, — Мы ходили на набережную. И ели сладкую вату, — он смотрит как будто сквозь девушку, — Мне все еще кажется, что я навязываюсь, — Хван немного грустно хмурится, — Мне все еще страшно общаться с кем-то. Я понимаю, что мы очень долго дружим, но… как кто-то может быть мне рад, если я не рад сам себе, — он обеспокоенно глядит в глаза Джису. — Не рад сам себе? — переспрашивает психолог, делая несколько заметок в блокноте. — Ну… — Хенджин еще раз вздыхает, — Да. Мне все еще сложно принимать себя. Мне кажется, что общение со мной слишком обременительно. У меня тяжелый характер… — Почему тебе так кажется? — Мое состояние… это продолжается очень долго. Очень долго я напрягаю людей вокруг себя, доставляю им неудобства. Чувствую себя беспомощным. Способным существовать только с чьей-то помощью. — Хенджин-ши, я правильно понимаю, что ты чувствуешь себя виноватым? Виноватым. Возможно. Хенджин потирает запястья. Как такой человек, как он, может не чувствовать себя виноватым? — Наверное… — тянет Хван. — Если ты не хочешь об этом говорить… — парень кивает, — Хорошо. Вернемся к твоей неделе. — Да… я ходил в студию, — брюнет смущенно заламывает запястья, — Танцевать. — Что ты чувствовал? — Свободу, — короткий ответ после недолгих раздумий, — Меня никто не сдерживал. Никто не пытался навязать свое мнение. Я был собой, — Хенджин на мгновение неловко улыбается, опять глядя в пустоту, — Но это немного сложно из-за… — он указывает на свою голову. Он любил говорить о танцах. Это была единственная вещь, которая могла заставить его перестать копаться в себе и полностью отдаться музыке. Тогда тоже была пустота в голове, но другая. Не гнетущая, а приятная, похожая на эйфорию. Они еще какое-то время разговаривают о танцах, о том, что изменилось в самоощущении Хенджина за неделю. Прогресс был медленный, но Джису терпеливо старалась вывести своего пациента из состояния, в котором он находится. Хенджину двадцать. У Хенджина депрессия. Клиническая, длящаяся уже почти год депрессия. За спиной у молодого парня две попытки суицида и несколько недель в психиатрической клинике. Джису видит, что он борется. Сейчас он правда старается. Когда он только начинал свой курс, в его речи сквозили безысходность, нежелание жить и двигаться дальше. «Хочется, чтобы все поскорее закончилось, » — то и дело повторял парень на первом сеансе, когда у него получилось говорить. Слишком поздно. Он начал лечиться слишком поздно. Все было так запущено, что Джису, которая, честно, была не самым опытным специалистом, даже не знала, с какой ниточки начать распутывать этот клубок нервов, детских травм и невеселых мыслей. Но сейчас уже лучше. Сейчас на вопрос «Как прошла твоя неделя?» в ответ не тишина. А ведь раньше была только она. Раньше Хенджин мог просто днями лежать на кровати и ничего не делать. Не потому, что ему лень или что-то еще. Он не видел в этом смысла. Не видел смысла в своем существовании. Все равно он когда-нибудь умрет. Какая разница, сейчас или через шестьдесят лет? Все равно в конце останется только углекислый газ и вода, так зачем тратить ресурсы на такое ничтожество, как он. — Когда у тебя следующая встреча с доктором Баном? — интересуется девушка, глядя на часы. — Послезавтра. — Хорошо. По времени нам уже пора заканчивать, но ты знаешь, если что-то случится, ты всегда можешь мне написать. Хорошо? — Угу, — кивает парень, поднимаясь с дивана, — Спасибо и до свидания, — он учтиво кланяется. — До встречи через неделю, Хенджин-ши. Хван выходит из кабинета, спускается по лестнице, а через минуту оказывается на улице. Он достает из кармана толстовки пачку сигарет и зажигалку и прикуривает. Тяжело. Сидеть целый час и вываливать все свои эмоции, которые хранил в себе столько времени, выворачивать душу наизнанку — очень тяжело. После каждого сеанса у Хенджина кипят мозги, хочется спать из-за морального истощения. Просто упасть лицом в подушку и заснуть, потому что это выматывает. Как ни одна физическая нагрузка. Но ему это нужно. Очень долго это копилось в нем, так долго, что в конце концов сосуд просто переполнился. В какой-то момент Хенджин элементарно перестал функционировать, закончился как личность, потерял себя. Он ощущал себя просто ненужным мешком с костями, который является одной большой проблемой для всех. Парень пускает в легкие едкий дым и закрывает глаза. Устал. Вернувшись домой, Хван действительно падает на кровать и практически сразу засыпает, даже несмотря на то, что еще не так поздно. Он просыпается в четыре утра, когда на горизонте догорает рассвет. Открыв окно настежь, парень садится на подоконник, достает из пачки сигарету и, несколько раз чиркнув зажигалкой, что никак не хотела загораться, подпаляет никотиновую палочку. Вдох. Едкий дым в легких. Щекотно. Одной рукой Хенджин держится за оконную раму, потому что знает, сейчас ему даст в мозг, голова закружится, а там и до падения с третьего этажа недалеко. Не то, чтобы он сильно был против. Сынмин расстроится. А Хенджину не хотелось его расстраивать. Он сидит долго, выкуривая еще две сигареты и ловя кайф от никотина, выбивающего из головы все мысли. Их то нет совсем, то слишком много. И когда их много, они не всегда хорошие. Даже нет. Они в подавляющем большинстве случаев нехорошие. А это может быть опасно. Хван тушит в пепельнице бычок и в очередной раз трет запястья. Сейчас на нем нет огромной толстовки, которую он обычно носит, лишь домашняя футболка, поэтому открывается «прекрасный» вид на три глубоких светлых борозды на левом и две на правом предплечьях. Помимо них есть еще россыпь небольших и не таких ярковыраженных шрамов, которые теряются на фоне самых серьезных. Иногда Хенджина передергивает. Ему становится страшно. С одной стороны он не понимает, как можно ненавидеть себя настолько сильно, но с другой ему кажется, что он заслужил это. Парень закинет в себя какой-то завтрак и горсть таблеток, которые ему выписал доктор Бан. Это уже стало привычным за полгода лечения — утром три таблетки, днем еще одна, вечером еще две. Да, в теории перед каждым приемом лекарств в желудок должна была попасть какая-нибудь пища, но Хван частенько пренебрегал этим правилом. День проходит как всегда в попытках делать дела, вроде какой-никакой учебы или чтения книг, но из раза в раз все заканчивалось очередным бесцельным и бессмысленным листанием ленты в инстаграме. Глубоко вдохнув и выдохнув, Хенджин встает из-за ноутбука, стараясь не повстречаться с полом из-за уже привычного головокружения. Он плетется на кухню, чтобы все же сообразить что-то на ужин. На полпути его оглушает звонок в дверь, из-за которого в глазах на мгновение темнеет и парню приходится схватиться за стену. Пораскинув мозгами и поглядев на часы, Хван никак не может придумать, кого принесло в такое время — родители к нему заглядывают нечасто, избегая конфликтов, которыми заканчивается каждая их встреча, а Сынмин всегда предупреждает, если собирается нагрянуть. Поэтому Хван решает просто не открывать и продолжает свой путь в обитель еды. Вернее, в место, которое должно быть ею. Но звонок повторяется еще раз. Брюнет трет глаза тыльной стороной ладони. Избегание. Это именно то, с чем он борется на протяжении долгого времени. Он игнорирует сообщения, игнорирует звонки с незнакомых номеров (да чего уж там, даже со знакомых зачастую трубку не берет). Хван еще некоторое время сидит, пытаясь мысленно переступить через себя. Нужно открыть дверь. Нужно. Нужно. Нужно. Он жмурится, еще раз глубоко вздыхает и поднимается со стула. Дойдя до выхода из кухни, он останавливается, порываясь вернуться к своему овощному салату и просто прикинуться, что его нет дома. Еще несколько быстрых вдохов и парень все же решительным шагом идет в коридор. Сконцентрировавшись на своей цели, он забывает посмотреть в глазок. Сердце бешено бьется, в голове мешаются мысли в страхе неизвестности, но трясущаяся рука все же нажимает на ручку входной двери и распахивает ее, наверное, немного агрессивнее положенного. На пороге стоит милый парень с тарелкой печенья в руках. Хенджин видел его первый раз. Он выглядит весьма уютно — блондинистые волосы в беспорядке, большие, немного испуганные глаза, россыпь веснушек по всему лицу, свободная домашняя одежда. Несмотря на кажущуюся безобидность гостя, Хенджин испытывает порыв захлопнуть дверь и сжаться в комочек. — Привет, — неожиданно глубоким басом говорит блондин, уголки его губ немного поднимаются. Хван молчит несколько секунд и понимает, что все же стоит ответить. — Эм, привет? — получается как-то неестественно хрипло и тихо. Стоящий на пороге парень неловко переминается с ноги на ногу. — Эм, я тут сегодня переехал в квартиру напротив, — большим пальцем он указывает на дверь у себя за спиной, — Меня Ли Феликс зовут, — он улыбается шире, чуть ли не ослепляя Хенджина, и протягивает руку для рукопожатия. — Хван Хенджин, — брюнет неуверенно пожимает протянутую руку. — Я совсем не знаю здешний район, поэтому подумал, что наверное, мне первое время нужна будет помощь, — смущенно тянет Феликс. «О, парень, ты даже не представляешь, насколько сильно ты ошибся дверью, » — похоронно думает брюнет, но дверь не закрывает, лишь нервно и, наверное, немного крипово кривит губы. — Надеюсь, мы подружимся, — Ли продолжает по-детски улыбаться и протягивает тарелку с печеньем Хенджину, — Имбирное. Я сам пек, мне будет приятно, если ты возьмешь их. — Оу… Спасибо, — Хенджин хочет улыбнуться, честно. Как назло к горлу подкатывает неприятный комок и он чувствует тошноту. Он изо всех сил старается, чтобы это не отразилось на его лице, но, судя по погрустневшим глазам Феликса, его старания уходят напрасно. — Не любишь имбирное печенье? — как-то разочарованно тянет блондин, опуская взгляд. — Нет-нет-нет, — тараторит Хван, немного жмурясь, — Это не имеет отношения к печенью, правда. В карих глазах напротив опять загораются искорки, а пухлые губы растягиваются в улыбке. — Оу, хорошо, — Феликс опять протягивает тарелку к Хенджину. — Спасибо, — виновато улыбается парень, принимая в руки угощение. Если бы у него не было бед с башкой, как приветливому хозяину, стоило бы пригласить гостя на чай, но нет. Неа. Это его болото, в которое он очень редко пускает посторонних людей. Когда Хенджин протягивает руку, глаза блондина на мгновение цепляются за предплечья, сейчас не скрытые рукавами. Ну, собственно, на этом обычно его общение с людьми заканчивается. Никому не хочется иметь дела с человеком, у которого не все дома. — Не за что, — Ли все еще улыбается, будто ему нет дела до исполосованной кожи, и ерошит и без того не особо аккуратно лежащие волосы, — Тарелку потом тогда занесешь, хорошо? — после недолгой паузы произносит он. — Хорошо. — До встречи, — Феликс машет ему рукой и, развернувшись, направляется к двери в свою квартиру. — Ага. Хенджин соглашается, но до конца не уверен в своих словах. До встречи. А будет ли она? Хороший вопрос. Да, ему нужно вернуть Феликсу тарелку. Но станет ли он это делать, или предпочтет просто избегать встреч с новым соседом? Избегать. Брюнет закрывает дверь и стукает себя по лбу. Хватит. Хватит. Хватит. Он избегает всего. Последние несколько лет своей жизни. Это отвратительно и он ненавидит себя за это, но стены из переживаний, загонов и комплексов, возведенные вокруг хрупкого мирка Хенджина, слишком уж толстые, чтобы вот так просто быть разрушенными. Да, ему помогают. Но угол, в который Хенджин оказался загнанным, будто крепость. Он возвращается на кухню, оставляет тарелку на столе, садится на стул и, оперевшись локтями на столешницу, закрывает лицо руками. Это был первый раз, когда Хван контактировал с кем-то незнакомым дольше, чем несколько секунд. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Он отнимает руки от лица и смотрит на принесенное Феликсом печенье, только сейчас замечая, что оно в виде котиков. Мило. Уголок губ дрогает.