When the party's over

Хенджин все чаще гуляет. Чаще по ночам, чем днем. Просто в одиночестве ходит по улицам или парку, что у него рядом с домом, даже особо не задумываясь, куда, собственно идет. Прохладный воздух забирается под толстовку, обдувает лицо и ерошит волосы. В такие моменты Хенджину легко. Кажется, что все люди просто взяли и исчезли. Больше не надо ни перед кем объясняться, никому не надо отчитываться, не надо пытаться кому-то нравиться или угодить. Хван просто может идти куда глядят глаза, делать, что ему нравится — курить, махать руками, пританцовывать под музыку в наушниках, да хоть на земле сидеть, глядя в небо, и никто ему слова не скажет. Надоело жить в постоянном осуждении. От родителей, которые почему-то считают, что он неправильный. Да, он не живет так, как им нравится, пытается быть собой, а не потакать каждому желанию своих родственников — волосы обрежь, рваные джинсы не носи, найди себе уже девушку, а вот макияж только для девчонок. От сверстников, которым почему-то всегда очень хотелось приебаться к нежным чертам лица и изящной фигуре Хвана — он не выбирал, каким ему родиться, но это отчего-то никого не волнует. И время на улице, когда машины проезжают редко, люди проходят еще реже, и такая блаженная тишина, что в ушах отдается звоном, Хенджин ценит особенно, как золото. Но потом наступает утро, город просыпается и все возвращается на круги своя. Приходится социализироваться, общаться с людьми, которые нередко ведут себя как сволочи, но без контакта с ними — никак. «У тебя же такая хорошая жизнь, как у тебя может быть депрессия?» Легко. Непринужденно. И абсолютно не спрашивая вашего ебаного мнения относительно себя. Каждый раз, когда Хван говорил о своих проблемах, на него смотрели глазами, размером с монетку номиналом в пятьсот вон. Да, у него полная семья. Да, в свои двадцать он много где был и много чего видел. Да, он никогда не голодал и у него всегда была крыша над головой. Мешает ли ему это ненавидеть свою жизнь? Нет. Вечные попытки всем угодить, быть правильным в глазах каждого человека на этой чертовой земле привели к тому, что Хенджин потерял себя. Собственные желания казались ненужными, жизнь стала будто методичкой. Только вот что-то пошло не так, и парень обнаружил себя в ненавистном университете, на нелюбимой специальности, на абсолютно скучной лекции по юриспруденции. Зато адвокат, зато все уважают и ценят. И плевать, что за образом прилизанного со всех сторон полноценного члена общества не будет личности. Не будет Хенджина. Будут только его родители и то самое одобрение окружающих. Отвратительно. «Ты неблагодарный, мы столько вложили в тебя!» Здорово. Клево. Просто восхитительно. Периодическое напоминание о том, что Хенджин не такой, каким его пытаются сделать всеми правдами и неправдами, породило чувство вины. Да, оно разъедало душу похлеще, чем ненависть к самому себе. Он должен быть благодарен. Не каждый родитель вкладывает в свое чадо столько, сколько это делали его родители. Вкладывали. А был ли важен результат? Хороший вопрос. Нет, ровно до того момента, как у Хенджина начались проблемы. До определенного времени он был образцово-показательным ребенком — хорошо учился, радовал родителей, но в какой-то момент все начало скатываться в бездну. Казалось, что все усилия идут в никуда, что он барахтается, но все еще остается на одном месте. И тогда нервы начали сдавать. И именно тогда родители будто включились. А как же, идеальный ребенок внезапно дал сбой. Постоянные скандалы, попытки доказать, что он отдельная личность, а не приложение к своим маме и папе, не привели ни к чему хорошему. Да и кто-нибудь спросил, чего хотел сам парень? «Танцы это несерьезно, ты никогда не сможешь прилично зарабатывать, чтобы содержать семью. Да и кто такой танцор? Клоун.» Обидно? Очень. Сдалась ему эта семья, если он будет ненавидеть всю жизнь в целом. Вряд ли любящая жена и дети смогут заполнить пустоту, образовавшуюся на месте паренька с горящими глазами и сердцем, отбивающим в ритме хип-хопа. Да и как можно любить пустоту? Есть ли в этом смысл? Вот и Хенджин не знал, есть ли смысл в его существовании. — Как себя чувствуешь? Опять этот вопрос. Почему-то до этого всегда хотелось, чтобы его задавали, но сейчас он не знает, что ответить. Поэтому молчит. — Головокружения? Тошнота? Панические атаки? — не дождавшись ответа спрашивает психоневролог. — Да, — отвечает Хван и, поймав на себе вопросительный взгляд, добавляет, — Все из вышеперечисленного. — Понятно, — грустно вздыхает Кристофер, — Проблемы со сном? — Уже лучше. Я практически сразу засыпаю, — кивнул парень. Месяц назад он сказал, что страдает бессонницей и доктор Бан скорректировал его курс антидепрессантов. К сожалению, с остальными побочными эффектами от таблеток бороться не получается. Кристофер сказал, что когда организм привыкнет, они пойдут на спад, но что-то пока улучшений не наблюдалось. Как бы Хенджину не хотелось абстрагироваться от своих старших родственников, но условием его отдельного проживания было то, что он ежедневно будет отвечать на звонок матери. И, как прилежный мальчик, Хван каждый раз брал трубку. К сожалению, он немного потерялся во времени, поэтому был абсолютно не готов к разговору о закрытии академического отпуска. Начало февраля, что по относительно высокой температуре и не скажешь. А это значит, что скоро начинается учебный год. Универ. Как же сильно он ненавидит это место. Оно впустую истрепало ему кучу нервов, которые и так всегда были в относительном беспорядке, и поглотило огромное количество времени. И все без толку. Сейчас Хенджин понимал, что по специальности он работать никогда не будет. Но его мать неуклонно настаивает на окончании бакалавриата, который уже после двух лет привел парня к «клинике» и первой попытке сравнять счеты с жизнью. Какой смысл продолжать учебу — хороший вопрос. Только упоминание Сеульского Национального Университета заставляло руки Хенджина трястись, а сегодня его родительница видимо решила довести его до нервного срыва, поэтому около пятнадцати минут пыталась «очень ненавязчиво» уговорить Хвана закрыть академ. Он просто нажал на красную кнопку завершения вызова. Да, ему лучше. Да, он больше не думает, что суицид — неплохой to-do лист на завтра. Но сил вернуться в этот ад у него все еще нет. Если они вообще когда-нибудь появятся. Что же еще могло ждать Хенджина после подобного разговора, если не паническая атака? Он изо всех сил старается хотя бы успеть зайти в квартиру до момента, как потеряет ориентацию в пространстве и возможность мыслить, но последнее, что он запомнит — грохот упавших на плитку ключей. - — Нет, — отрезает Феликс, скептически глядя на сидящего за столом Чонина. — Ну пожалуйста! — ерепенится парень, — Всего неделя осталась! — Вот через неделю и поговорим, — едко ухмыляется Ли, забирая у Яна пустую чашку. — Да какая разница набьешь ты мне татуировку сегодня или через семь дней?! — Такая, что через семь дней ты будешь совершеннолетним и твоя мать не сможет отвернуть мне голову, потому что моя работа будет вполне законной, — спокойно отвечает блондин, ставя посуду в раковину. И так всегда. Любой визит Чонина рано или поздно превращается в разговор о том, что Феликс не будет трогать его кожу иголкой тату-машинки даже чтобы поставить точку. И каждый раз Ян дуется минут по десять. — Твоя первая тату была в шестнадцать! — не унимался парнишка, обиженно гоняя крошку от печенья по столу. — Во-первых, я бил ее сам, чем не горжусь, ибо это тот еще партак, а во-вторых я был глупеньким. А ты же не глупенький? — Феликс опять издевательски улыбается. — Противный ты, — наконец смиряется младший. — Просто законопослушный. — Ну да, как же, — фыркает брюнет, глядя на экран телефона, — Черт, мне пора. — Топай, школьник, — уже по-доброму усмехается Ликс. — Я не школьник! — слышится из прихожей возмущенный возглас. — Ну да, конечно, — бормочет Феликс, выходя в коридор вслед за гостем. — До встречи, — Чонин привычно виснет на шее. Младший наконец отлипает и уже открывает дверь, но на пару секунд замирает, после чего оборачивается на стоящего за спиной Феликса. — А это так и должно быть? — он указывает куда-то за дверь. Ли выглядывает на лестничную клетку и видит сползающего по стеночке Хван-произведение-искусства-с-грустными-глазами-Хенджина. - — Дышать не забывай, — Хенджин среди звона различает бархатистый голос, звучащий будто из-под воды, и делает глубокий резкий вдох. Он чувствует успокаивающее поглаживание по спине, чужую теплую ладонь в своей и мягкий плед, укрывающий плечи. — Все хорошо, — повторяет голос, но уже слышится где-то над ухом. Хван несколько раз быстро моргает. Сердце бьется, как бешеное, по телу от сердца расползаются волны, заставляющие трястись, как будто ему очень холодно, перед глазами все плывет. Наконец, ему удается дышать. Быстро и рвано. От тыльной стороны ладони, которую сейчас аккуратно гладят большим пальцем, расходится тепло. — Лучше? Хенджин несколько раз кивает. Кто бы это ни был, сейчас Хван был безмерно благодарен, что его не оставили переживать это на холодном полу подъезда в одиночестве. Стоп. А где он вообще? Брюнет подавляет очередную волну паники и еще несколько раз моргает. Зрение постепенно проясняется и Хван видит перед собой светлый кафель. Он чувствует, насколько сильно сжимает чужую ладонь и тут же ослабляет хватку, резко поднимая голову на своего пока безымянного спасителя. — Легче, припадочный, не хватало мне еще от обморока откачивать, — мягко улыбается веснушчатое лицо, не отпуская руку. — Прости, — только может выдавить из себя Хенджин. — За что? — За то что тебе пришлось это видеть и пришлось с этим возиться, хотя мы виделись отсилы пять минут суммарно и ты не обязан был этого делать, но ты мне помог, правда, не стоило я бы… — после панических атак у брюнета всегда начиналось неконтролируемое словоизвержение, причем не всегда связное, -…я бы сам справился, честно, у меня такое часто случается, но, знаешь, на улице не особо часто люди могут помочь, принимая меня за наркомана, хах, — парень немного безумно усмехнулся, — А когда я дома один оно относительно быстро отпускает, конечно, не здорово было бы тусоваться на полу около лестницы, поэтому спасибо большое, я правда не знаю, почему ты решил мне помочь, но я очень благодарен, да. — Не за что, — Ли все еще приобнимает парня за плечи, сидя на стуле рядом. — Извини еще раз, — хмурится Хван, — Я обычно так много не говорю, я не знаю, как это работает, просто я становлюсь очень разговорчивым после… ну, знаешь… — Все нормально, — Феликс продолжает мягко улыбаться. — А как ты понял, что нужно сделать? — Хенджин не особо контролировал свой язык, поэтому говорил все, что думал. — Интуитивно, — Ли пожал плечами, — Чай будешь? — Нет, я пойду, наверное, — Хенджин неловко поднимается. — Уверен? — Феликс ловит Хенджина, когда у того подкашиваются ноги. Брюнет по стечению сучьих обстоятельств приземляется прямо на коленки к Ли, но того это, кажется, ни капли не смущает, в отличие от Хвана. — Теперь уже не очень, — вырывается у парня, когда он пересекается взглядом с большими шоколадными глазами, обрамленными пушистыми ресницами, и немного зависает. — Может, все же чай? Как только Феликс увидел Хенджина в первый раз, он словил нехреновый такой конкретный краш. Невероятно нежные черты лица для него, как для рисующего человека, были буквально-таки пинком под зад идти творить. Сосед, оказавшийся невероятно красивым молодым человеком, казался буквально феей, — немного напуганной, но все же феей, — которая должна жить где-нибудь в бутоне розочки, как минимум, уж точно не в соседней квартире. Казался, ровно до того момента, как Феликс заглянул чуть глубже в глаза. Там много грусти. Это невероятно сильно ранило сердце — такие красивые глаза не должны так сильно грустить. Ли много работает с людьми и видел разных представителей этого рода семейства гоминид, поэтому чувствует многое просто по взгляду. Кто боится, кто уверен в себе, а когда на сеансе он с клиентом еще и разговаривается, то там совсем все понятно. Вроде тату-мастер, а не психолог, но так уж получается. И вот Хенджин выглядел как тот, кто должен бы был быть веселым студентом, душой компании, но что-то на дне расширенных зрачков плескался совсем не молодой азарт, а увиденные позже шрамы на запястьях будто бы отпечалались на душе Феликса. Он такие видел, и немало, поэтому прекрасно знал, что это такое. Нет, так не должно быть.