Волшебный Маугли

Он пришел в себя в странном помещении, лежа на непонятной мягкой поверхности. Рядом находились белые существа. Они делали больно и были слабы. Почти каждое из этих существ воняло страхом и радостью. «Белые», как он их называл про себя, приходили часто; после того как он показал, кто главный, и прибил нескольких самых слабых особей, они стали приводить с собой других. Те, другие, были посильнее, но боялись его больше, чем Белые, и не восхищались им, не признавали его силу и били в ответ тяжелыми палками. Только со временем ему удалось узнать, что в этом месте, в котором его держали Белые, был свой вожак. Невысокий, одноглазый и чёрный. Он тоже боялся. Но если Белые боялись с радостью, Другие просто опасались, то этот Черный боялся и злился. Вожак знал, что он, узник, сильнее, признавал его власть над самим собой, но всё равно скалил зубы, пока Другие держали, а Белые протыкали непонятными железками. Как вообще оказался здесь, он не задумывался. Да, в принципе, и думать было не о чем. В голове постоянно плыл туман, он не помнил ничего и никого, казалось, что жизнь началась здесь, а до этого её не существовало. Постепенно, не сразу, а урывками, возвращались образы. Они были неясными и появлялись, только спровоцированные чем-то. Так, например, он точно понял, что находится в «чулане»; после того как впервые услышал это слово, в голове вспыхнуло ощущение скованности. Постепенно откуда-то пришло знание, что красный цвет значит «больно», а если пища пахнет так же, как и Белые, значит, потом тоже будет больно. Как появлялись эти знания, он не знал. Белые часто издавали какие-то звуки, некоторые из них после приносили ему боль. Он научился улавливать эти слова и заранее готовился, распределял силы по телу так, чтобы получить как можно меньше боли. Он начал жить, не задаваясь вопросами, что, как, откуда, почему и за что? Звуков, издаваемых Белыми, он не понимал, со временем научился улавливать лишь интонации и различать запахи, но этого становилось недостаточно. Смириться с тем положением, в котором он оказался, не давали гордость и убеждение, неизвестно откуда, что так нельзя. Белые, конечно, не причиняли много боли, но были досадной помехой, раздражали. Другие — злили. Чёрный вызывал желание разорвать в клочья. Но пока что это было невозможно, у Чёрного были «свои», Белые и Другие, а он был один. Однажды произошло то, что помогло ему разобраться. Белые принесли змей. То, что эти существа назывались змеями, он понял сразу и почувствовал кое-что ещё. Змеи были его «свои». Они признали его сразу же. Стоило ему только заговорить, как они поняли и отозвались. — Стоять! * — приказал он, когда чешуйчатые тела оказались на его территории. — Ты говоришь, — ответила ему небольшая тёмная змейка. — Говорю. А ты понимаешь. Белые не понимают, — рубанул он, так и не пропуская их дальше. — Люди не понимают. Они глупые. Не слышат, — подключилась самая маленькая из змей. — Делают больно. Это Другие. Главный — Чёрный, — сообщал он своим гостям. — Все это люди. Люди всегда больно. Не понимают. Злятся. Нападают. Шумят, — добавила последняя змея. «Питон», — вспыхнуло в голове. — Я сильнее. Не подчиняются.** — Их много. Падальщики. Нападают стаей. Добивают. Проглатывают, — говорил питон, когда Белые люди впустили на его территорию ещё двух змей. — Ты тоже. Человек. Но понимаешь. Говоришь. И ты свой, — дополнила первая говорящая из змей. После этих слов он позволил им подползти ближе. Они назвали его человеком, таким же как и Белые, и Другие, и Чёрный. Но приняли за своего. Он свой. Они обвились вокруг него, словно живой кокон. Свернувшись в клубок, чтобы Свои укрыли его полностью, он на мгновение почувствовал, как будто с ним такое уже случалось. Обволакивающие, скользящие змеи, только золотые, так же ласкали его тело когда-то давно… — Пахнешь детёнышем… Самец… Сильный… Люди сажают в клетку… Кормят… Забываешь гнездо… Забирают часть тебя… — наперебой шептали змеи, заслоняя собой, пряча. — Уничтожают… Убивают… Детеныши пропадают… Ты понимаешь… Ты знаешь… Ты свой… Слушай… Слушай… Запоминай… Ищи своих… — неясный хоровод шипения начал сливаться в один, погружая в сон, убаюкивая мнимым спокойствием и безопасностью. — Мой скользкий друг… Убей. Убей их всех. — Голос, появившийся словно из ниоткуда, затмевал собой всё остальное. Этот голос. Он помнил его. А ещё помнил, что это был «чужой» — враг. И он убил его. Это знание было столь кристально чётко и ясно, что не возникло даже никаких сомнений. Этот голос был как крючок, который зацепил что-то в его памяти. Распахнув глаза, находясь всё так же в коконе из змей, он увидел в отражении воды под собой человека. Это был детёныш. Чумазый и растрёпанный, не Белый и не Другой. Он держал в руке блестящую железку — «меч» — всплыло в сознании — и тоже сосредоточенно смотрел в отражение. Заглянуть дальше в отражение так и не удалось. Белые напали. Другие тоже напали. Они убили змей. Всех. Он снова остался один. После того как он смог пообщаться со змеями, всё, что происходило вокруг него, стало, с одной стороны, проще, с другой же — ещё сложнее. Чёрный всё чаще стал приходить к нему, наблюдая издалека, как по приказу Другие нападали и загоняли его в угол, добивая. Со временем они выработали хорошую тактику: сначала издалека расстреливали его странными тонкими трубочками, после которых хотелось спать, затем ограничивали пространство для маневров, загоняли в угол, стараясь не дать вырваться. Затем фиксировали, и один из Белых прокалывал ему кожу предметом, похожим на большую занозу. Обычно ничего не происходило, но однажды он перестал чувствовать свои руки и ноги, не мог ими пошевелить, хотя всё видел и слышал. Тогда он почувствовал на мгновение, что беззащитен, но сила в момент напомнила о себе, затапливая его территорию, сминая Белых и Других, выкидывая их, буквально продавливая сквозь стены «клетки», как назвали это помещение рептилии. После этого случая он перестал щадить людей. Если они смогли заставить его почувствовать страх — пусть на мгновение, но это произошло, — так где уверенность в том, что они не смогут ещё раз провернуть что-то подобное. Он стал биться в полную силу, сражаться и целенаправленно убивать. Иногда в мыслях вспыхивали размытые картины тёмных коридоров и тел, бьющихся в агонии, или истекающих кровью, горящих заживо. В такие моменты он чувствовал почему-то омерзение, а после видений наваливались усталость и апатия, как будто он боролся с чем-то невидимым. Сила после этого успокаивалась, словно море после шторма; если честно, он не понимал, что такое море, но подобные обрывки часто мелькали в сознании. Белые и Другие быстро вычислили его слабость и стали специально доводить до такого состояния, чтобы после, беспрепятственно стянув руки и ноги ремнями, колоть и вливать в него разные неприятные жидкости. Вожак следил за этими всплесками очень тщательно: даже если его было не видно, запах сдавал с потрохами. Среди Белых он научился выделять одного, который приходил чаще остальных и много беседовал с главным. Главный называл его «Блейк», а он, пленник то есть, почему-то отчаянно хотел внести этого Белого в список своих. Часто ему казалось, что при очередном окрике «Блейк» тот повернётся, и среди белого цвета мелькнет чёрная прядь волос, а из-под маски раздастся лающий смех. В голове часто слышался лай, но только принадлежащий этому Белому ассоциировался со своим. Он не понимал ни того, что всплывало в его сознании, ни того, что происходило вокруг него. Но, как выяснилось позже, то было лишь начало. Спокойное и относительно светлое начало.

***

Всё началось с того, что когда его в очередной раз загнали в угол и что-то вонзилось в предплечье, конечности, как обычно, не отказали, и все Другие покинули его территорию. А вскоре ему стало очень хорошо. Хотелось смеяться и тереться о все поверхности, что он и делал, пока просто не уснул. Пробуждение было болезненным, голова кружилась и очень сильно хотелось пить. Но пошевелиться не получалось. Он сидел на чём-то твёрдом в незнакомой комнате и был связан по рукам и ногам. Попробовав вырваться, он получил сильную пощечину, отчего его голова мотнулась в сторону и стукнулась о железную стену с другой стороны. Проморгавшись от крови, которая моментально выступила из рассечённой брови, он встряхнулся и только тогда заметил его. Вожака. Чёрного. И всё понял. Он был на его территории. А это значит поединок и смерть слабейшего. Вот почему главный ограничил его — чтобы он не смог убить. — Отродье, — пробасил одноглазый, поднимая лицо за отросшие вихры. Сначала он не понял, что значит это слово, но со временем главный начал повторять его всё чаще и чаще, и чаще. И что-то в памяти отзывалось на сочетание этих звуков. Перед глазами вставала худая темноволосая женщина, она открывала рот, как будто говорила, но он слышал только одно. «Отродье». «Наверное, так его звали», — решил он для себя и стал реагировать на это. Ведь теперь от него это требовалось. Всё изменилось. Теперь Другие почти не появлялись в поле его зрения, пока он бодрствовал или был относительно свободен. Передвигаться свободно мешали ремни, стреноживающие ноги с руками таким образом, что распрямиться в полный рост было невозможно. Они ужасно натирали кожу, и руки постоянно кровили и распухли, но никто на это не обращал внимания. Ему стали постоянно что-то колоть, отчего было хорошо и иногда смешно. Весь мир казался разноцветным, кружился, и слышались разные непонятные звуки. После таких уколов сила, которая боролась с отравой, засыпала, и разбудить её с каждым разом становилось всё труднее, а контролировать — сложнее. Он стал слабеть. Белые это быстро поняли. Они стали проводить разные испытания, запирая его в комнате, в которой каждый раз пахло по-разному. От некоторых запахов начинали слезиться глаза, от некоторых болело в груди, и он буквально выплёвывал свои лёгкие, заходясь хриплым кашлем и харкая кровью, пока не проваливался в спасительную тьму. Иногда от странного воздуха он начинал видеть силуэты и ему казалось, что кто-то зовёт его, трогает, кричит. Но стоило ему прийти в себя, как всё прекращалось. И всё начиналось по новой. После воняющей комнаты, как он называл её, он всегда приходил в себя или на столе, мучаясь от боли, пока Белые что-то исследовали на его теле (после этого он всегда снова засыпал) или на территории вожака. Вырваться никогда не получалось ни от тех, ни от Чёрного — сил не было не то что бы что-то сделать, а даже просто скулить. Скоро он усвоил правила: если ты на столе — лежи и, может быть, снова уснешь, не будет боли, а если ты на территории — беги, иначе Чёрный сделает больно. Чёрный всегда от него что-то хотел. Произносил какие-то непонятные звуки, кричал и бил. Он никогда не кормил его, Отродье то есть, и утихомирить его мог только свой Блейк. Когда же сила просыпалась в его присутствии, он радовался и как будто впитывал её в себя, наслаждаясь. Когда она просыпалась, Белые сразу же звали главного, когда бы это ни происходило, где бы он ни находился и что бы с ним ни делали до этого. Чёрный всегда приходил. Смотрел своим единственным глазом на него и произносил звуки, которые он запомнил наизусть. — Хорошо, Отродье. Давай свою магию. Тогда он вывел для себя ещё одно правило — нельзя использовать силу. Чёрный называл её магией и хотел, чтобы он отдал её, судя по тому, какие интонации он использовал и как от него несло восторгом в такие моменты. Отныне, как только в нем, в Отродье, просыпалась сила, его магия, он старался всеми силами не дать ей выйти наружу. Не давал влиять на Белых, отклонять тумаки, усыплять Других… И не давал лечить себя. Это было больно. Сила противилась. Но он держался сам и сковывал её, чтобы ни один из этих людей не получил того, чего желает! Первый же такой блок стоил ему не срощенных заново ребер и временной глухоты, что очень встревожило Белых и повергло в бешенство вожака. Одноглазый рвал и метал, стоя в стороне, не шевелясь, но Отродье чувствовал, как тот бесится, и это было лучшей наградой. После того как он начал напрягаться для сдерживания силы — это было похоже на задержку дыхания, — он стал чаще уставать. Боль присутствовала постоянно, не давая нормально спать. Бодрствовать постоянно он не мог, поэтому часто проваливался в полудрему, из которой его выдёргивала сила, пытавшаяся пробиться вовне. Отродье стал слабеть ещё больше. Отраву, которую ему перестали колоть после первого блока, теперь пытались подсунуть в еде. Отродье перестал есть. Он видел: Чёрный был недоволен — и понимал, что скоро всё снова изменится, и не ошибся. В один из дней его сдёрнули прямо со стола, куда поместили после того, как он в очередной раз отказался есть. Белые бегали вокруг, а свой Блейк что-то кричал Чёрному. Другие тащили Отродье за руки — идти сам он уже не мог. Они посадили его на железный стул и привязали ремнями, закрепляя даже корпус и шею, чтобы сидел ровно. Он смотрел на главного не отрываясь, от того пахло бешенством и немного безумием. Отродье понял, что это конец. Боль была всепоглощающей. Казалось, что сотни, нет, тысячи или миллионы маленьких игл пронзают всё тело, перемещаются по нему и никуда не исчезают, оседая в кончиках сжавшихся пальцев рук и ног. Закончилось всё так же мгновенно, как и началось. Отродье нашел в себе силы вновь посмотреть на Чёрного. И снова боль. Такая же, пронзающая и заставляющая вопить, срывать горло и шипеть. Но только пока не сводит челюсть. «Прикусил язык», — понял он, когда боль опять прекратилась, а голубые искры ещё поблескивали на пальцах. Кровавая пена стекала на светлую тряпку, в которой он обычно ходил. Чёрный вошел к нему степенно, как будто уже победил, схватил Отродье за черные с проседью, мокрые волосы на затылке и задрал голову так, чтобы видеть лицо. — Где твоя магия? — только и спросил он, смотря прямо в глаза, подавляя своей силой, заставляя подчиниться, но безуспешно. — Не отдам, — ответил ему Отродье, растягивая губы в кровавой улыбке, улавливая знакомый набор звуков. Видимо, одноглазый вожак догадался, что ответил ему узник, потому что наотмашь ударил его и повернул обратно. Он ушел, хлопнув дверью. В помещении стало тихо. Отродье потерял сознание. Когда он пришел в себя, то почувствовал, что что-то подобное уже с ним происходило. Было очень холодно, рук и ног он уже не чувствовал, а изо рта вырывались клубы пара, нос не дышал и, скорее всего, был сломан. Пошевелиться не получилось, мокрые тряпки намертво приклеились к железному креслу и к телу. Да и вряд ли он смог бы: скосив глаза, он заметил, что пальцы на руках посинели и покрылись красноватой от крови наледью. Сила, словно долгий вдох, просилась наружу, заставляя Отродье попытаться собрать последние силы, пока он снова не уснул. Но холод успевает раньше. Обессиленное существо засыпает. Он видит сон. Первый его сон в этом затянувшемся реальном кошмаре. Он видит лес. Белый лес, укрытый мягким покрывалом пушистого снега. Великаны-деревья тянутся в небесную даль, на их фоне можно потеряться, если долго смотреть в небо. На чёрных ветках сверкает серебром листва, даже под снегом чувствуя себя прекрасно, не замерзая и не опадая. Отродье слышит голос. Он приближается, отражаясь эхом то справа, то слева, заставляя напрячься. Кажется, что зовет ребенок — настолько голос звонкий, но отчего-то грустный и немного дрожащий. Он слышит этот зов всё ближе и зажмуривается, надеясь, что пройдут мимо него, не зная, чего именно боится. Хрустнула ветка, скрипнул снег прямо перед ним, появилось ощущение, что на него кто-то смотрит. — Господин, — тот же голос, но прозвучал с такой надеждой, что Отродье понял — это свой — и распахнул глаза. — Барука! — прокричал он. Долгожданный выдох. Блок спал. Сила пела, вырываясь из заточения.

***

После того как М-1 перевезли на базу «Рогатка», где располагался центр испытаний опасных технологий, события понеслись со скоростью реактивного самолета, сменяя друг друга ещё на подлете. Хоть объект и не был созданием технического прогресса, но определённо являлся одним из самых опасных, поэтому перевод на новую базу был полностью оправдан и поддержан собранием. Наркотики произвели убойный эффект как на самого подопечного, так и на его силу, и помогли без особого вреда для окружающих перевезти магическое отродье. Фьюри надеялся на высокий результат, поменяв саму специфику их работы. Отбросив в сторону не нужные больше гуманность и человеколюбие, которыми никогда особо и не страдал, он дал добро на ввод наркотиков для постоянного применения, а также разрешил использовать особый протокол, включающий в себя такие волшебные вещи, как постоянный мордобой, применение химикатов и вскрытие чуть ли не наживую. Конечно, ведь за этого урода не стоило бояться! С раскуроченным животом и вырезанными лёгкими оно умудрялось жить и даже восстанавливаться с феноменальной скоростью для любого живого организма. Ученые бились в научном экстазе, претворяя в жизнь все свои самые извращённые фантазии, проводя эксперименты, запрещённые из-за большой смертности пациентов. Боги, да у него почки четырежды вырастали заново, а пересаженные органы в другие организмы приживались как родные, невзирая ни на что. Даже если они не откроют секрет его «магии» — в мыслях Ника воротило от одного этого слова, — то всё равно он был бы бесценным инкубатором! Поразительным донором — бессмертным. Но вскоре что-то пошло не так. Всё началось с того, что обеспокоенный Блейк стал всё меньше и меньше вызывать директора ЩИТа во время всплесков силы, хотя раньше делал это не меньше раза за сутки. Сокращение энергетических выбросов, как выяснилось позже, было лишь верхушкой айсберга назревающих проблем. Снижение активности, потеря аппетита — всё это привело к тому, что вскоре датчики, уже настроенные улавливать малейшую магическую активность, заглохли и перестали реагировать на М-1. Поспешный отказ от наркотиков и перевод на биологические добавки в пищу не дал ровным счетом никаких результатов: подопытный худел, слабел и буквально за неделю стал напоминать оживший труп. Питание внутривенно никак не улучшило ситуацию: казалось, что оно, наоборот, послужило отличным топливом. Существо сгорало на глазах. Сам Николас Фьюри пребывал в пограничном состоянии. Обычно такое бывает, когда, распланировав всё что можно, учтя, кажется, невозможное, уже собираешь причитающиеся тебе лавры и плоды победы. Но это происходит только в твоих мыслях и фантазиях, а на самом деле жизнь подкидывает тебе такой финт, что впору хвататься за волосы и рвать их в приступе ужаса! Глава секретной организации был в бешенстве. Как взведённый арбалет может выпустить болт в любой момент, так и он был готов расстрелять любого неугодного, посмевшего принести дурные вести. Блейк всё же этой участи миновал, скорее всего, лишь потому что являлся ведущим учёным в лаборатории и смел в некотором роде претендовать на пост незаменимого сотрудника в обход общеизвестного правила. Поэтому, когда он принёс очередной неутешительный доклад о том, что М-1 чуть не распрощался с жизнью после простого профилактического общения с заскучавшими военными агентами, Фьюри перебил его вспыхнувшим бешенством взглядом и сам помчался в лабораторию. — Готовьте морозильник, — только и рыкнул директор, летя как на крыльях по коридорам базы. Через десять минут бессознательный объект М-1 был доставлен в камеру и усажен на железный стул. Никаких препаратов ему уже давно не вводили, поэтому Ник самостоятельно привёл это отродье в сознание смачной оплеухой. Главный специалист не знал, чем так раздражал заключённый их директора, но то, что это было, не сомневался ни минуты. Только поэтому Блейк спокойно отошел, стоило лишь злому одноглазому шагнуть в рубку управления оборудованием. Несколько разрядов тока не произвели на М-1 никакой сверхреакции, все показатели были в пределах нормы обычного человека, посаженного на электрический стул. На силу М-1, к тому моменту никак не проявляющую себя уже в течение десяти дней, ни один датчик так и не отреагировал. На понижение температуры объект исследования также не реагировал, пока она не понизилась до критической для обычного человека точки. Блейк наблюдал, как маска удовлетворения расползается на лице его непосредственного начальника, стоило только датчикам энергии ожить лишь на мгновение. М-1 в очередной раз пришел в себя, с непониманием в зелёных глазах попытался оглядеться, а Фьюри в энный раз убедился, что любого результата можно достичь, стоит лишь приложить немного усилий. То, что произошло дальше, Блейк, наверное, запомнит на всю жизнь. Пересказывать произошедшие события он бы никому не стал, но вот видеть во снах продолжал и несколько лет спустя. М-1 застыл. Его сиплое шипение доносилось из динамиков в рубке, разбивая мёртвую тишину помещения. Блейк, неотрывно наблюдавший за показаниями приборов, вдруг поднял глаза на существо. Оно смотрело прямо на него, прожигая своими неестественными зелёными глазами, не отрываясь и не моргая. Феликс даже обернулся, проверяя, не стоит ли кто-то за его плечом, но нет, там было пусто. В помещении их было всего четверо — он, Фьюри и ещё двое учёных-лаборантов, которые особо не мешались, но и пользы много не приносили. Существо всё ещё смотрело прямо на него, но теперь оно улыбалось. Эту улыбку можно было сравнить с белозубым оскалом хищника или же с безумной гримасой Чеширского кота. Из динамиков раздался вполне человеческий, но осипший от холода голос, произнёсший всего одно слово: — Барука. Приборы сошли с ума в один момент; те, что должны были засечь всплески энергии, вообще разлетелись на мелкие кусочки. Стекло, отделяющее помещение с объектом от комнаты с пультом управления, пошло трещинами и осыпалось. Директор Фьюри отпрянул, глядя на вышедшее из-под контроля существо. Ремни больше не держали М-1 на стуле, они болтались оборванными шматками на шее, руках и ногах, так же как и некогда целая сорочка, значительная часть которой осталась на железном кресле. Объект завис над полом, неестественно склонив голову к плечу, словно рассматривая интересный образец, и всё так же улыбался. За его плечом маячила гигантская чёрная тень, около трех метров в вышину. Она не походила ни на одно живое существо, до этого известное людям. Тень тоже скалилась яркой улыбкой и щурила сверкающие прорези глаз, подражая своему хозяину, рассматривая через проём застывших людей. А потом Тень засмеялась. Так звонко и заразительно, как могут смеяться только абсолютно счастливые дети, получившие на Рождество свой самый заветный подарок. Она обняла М-1 за плечи, склоняясь почти вдвое, а тот откинулся, закрывая глаза и полностью проваливаясь во тьму, исчезая в ней полностью. Блейк был уверен на сто процентов, что видел на лице своего подопытного всё ту же улыбку. Тень растаяла, словно иллюзия, галлюцинация, порождённая воспалённым человеческим сознанием. А директор Николас Джозеф Фьюри впервые на памяти Феликса в злом бессилии снёс с приборной панели всё, что уцелело после самого большого выброса «магии». Комната пыток, так прозаично названная «морозильником», была пуста. Блейк вздохнул с облегчением, расслабляясь тоже впервые за три последних месяца, в течение которых он исследовал объект М-1.